Когда наступит смерть света

Минхо движется легко и как будто даже воздушно, плавно изгибаясь корпусом и покачивая бедрами в такт неспешному латино. Ребята смотрят заворожено, теряясь в своих впечатлениях от открытия, что их главный танцор умеет даже в такое. На лице Хенджина написано сосредоточенное восхищение, такое, когда вроде «вау», но при этом «мне надо это запомнить и воспроизвести». Минхо чувствует этот взгляд сильнее прочих, потому что неосознанно конкурирует и лучше всех представляет, как хрупка лидерская позиция при таком сопернике, поэтому добавляет в свою эмоциональную подачу прикрытые веки и тонкую улыбку, как будто бы он здесь на берегу моря наслаждается небрежным танцем в сопровождении живой музыки из ближайшего бара. Восхищение Хенджина становится еще ощутимее. Хан с трудом отводит взгляд от необычно фристайлящего хена и переключается на соседа по комнате, даже в профиль замечая его горящие глаза. Джисону почему-то становится неуютно – в этом царстве танцоров он чувствует себя совсем незначительным и неумелым, особенно со своей чрезмерной эмоциональностью и систематическим забыванием необходимости танцевать после переходов в другой конец сцены. Парень, продолжая коситься на сосредоточенного Хенджина, неосознанно ерзает на месте, цепляя плечом распластавшегося рядом Сынмина и сам себя пугается, сталкиваясь взглядами со слегка недоумевающим вторым соседом. Хан молча трясет головой, демонстрируя, что все в порядке, и дерганым движением возвращается к созерцанию танца Минхо точно в момент, когда тот вытягивается в струну и, держа руки согнутыми в локтях на уровне груди с таким ощущением, будто он аристократ в девятисотом поколении, поводит плечами элегантную волну вправо-влево, следуя за неторопливым битом маракасов. Джисону очень сильно хочется убежать в студию и не вылезать оттуда до скончания времен. Музыка, наконец, заканчивается, и мемберы вместе с притулившимися в уголке двумя хореографами разражаются бурными овациями, пока Минхо привычно смахивает с подбородка пот основанием кисти. Хенджин, наконец, перестает быть похожим на акулу, улыбается искренне и хлопает в ладоши, Феликс просто обалдело причитает что-то в полголоса, а Хан вливается в привычный громкий рокот Чана и Чанбина с какими-то восхищенными междометиями. Минхо мягко улыбается, его переполняет счастье от ощущения похвалы за свой труд, но он перехватывает взгляд главного хореографа, сдержанно аплодирующего в стороне и понимает – все еще куча работы. Не то, чтобы это было незнакомое чувство. Джисон привычно улавливает, как глаза человека, которого он называет соулмейтом, опускаются в пол, и резко добавляет шумности, петухом налетая на Хенджина и громко требуя «тоже изобразить что-то латинское». Тот тушуется, бестолково отмахиваясь от маленького друга, но откуда-то сбоку материализуется Чанбин с этим своим «ну Хенджин-а!» и тренировка привычно превращается в свалку из вопящих и смеющихся детей. Минхо мешкает еще пару секунд, а потом рыбкой прыгает на спину Чану, забывая обо всем до следующей соло репетиции. В конце концов, здесь он дома.

***

Минхо прокрадывается в студию как чертов шпион из лучших американских фильмов. Его движения бесшумны, его дыхание беззвучно, его глаза все замечают, уши слышат, а молния на рюкзаке чрезмерно тщательно обработана смазкой, чтобы не издавать лишних шорохов. И плевать, в общем-то, что 3RACHA если спят, то не поднимешь даже пушечным выстрелом в упор. Почему Минхо надеется, что они спят, ему и самому не до конца понятно. Он открывает дверь, максимально равномерно распределяя силу нажатия на нее во избежание шума, и первое, что видит – конечно широкую спину, склонившуюся над клавишными чуть в стороне от основного пульта. У Чана до невозможного выбеленные кудряшки, в неуложенном состоянии напоминающие сухое колесо перекати-поля, сейчас растрепано торчащие во все стороны тонкими светлыми волосинами на фоне темной стены. Минхо очень грустно знать, что он просил у стилистов разрешения оставить себе хотя бы шатена на этот камбэк, но компания решила по-другому. Так-то их лидера делает совсем не цвет волос. Спина вдруг глубоко вздыхает, откидывается в кресле и прокручивается вокруг его оси, заставая нелепо всунувшуюся в дверной проем лохматую голову Минхо растерянно замереть. Брови Чана взлетают ко лбу. - Ты чего? - Да вот... - Минхо на мгновение теряется, - Хан-и искал. Чан склоняет голову набок, в его глазах вспыхивает крошечная искорка насмешки, и Минхо тушуется окончательно. - Даже соврать не попытаешься в этот раз? - Я не... Я просто мороженое хочу. - А Хан-и тут причем? - Ну не самому же себе мне его покупать. Чан разражается своим удивительным смехом и манит рукой, и Минхо повинуется, аккуратно прикрывая за собой дверь. Щелкает мышка и по студии тихонько разливается что-то внезапно гитарно-клавишное, что-то невыразимо пропитанное самой тонкой грустью, с нотками долгого упорного пути куда-то. Чан прикрывает глаза и оползает в кресле, пока Минхо сусликом с идеально прямой спиной застывает на диване, с нездоровым интересом вслушиваясь в каждый звук. Это не похоже на то, что делали 3RACHA последние полгода. Это что-то лиричное, что-то отпущенное в воздух, как отпускают выздоровевшую дикую птицу - с грустью и одновременно пониманием, что иначе быть не может. У трека нет вокала, но почему-то кажется, что он здесь и не нужен. Это тот самый идеальный саунд для долгой дороги по шоссе из американских фильмов или для любования звездами в ветренную ночь. Прозрачный, летящий, пропитанный усталостью вперемешку с мечтой. Минхо чувствует, и одновременно не понимает, что это за музыка, где она, откуда она, почему она в этой комнате и, очевидно, вышла из-под пальцев вот того парня в кресле. Когда последний звук гаснет в звукоизолированных стенах, Чан не спешит открывать глаза и слушает тишину. Минхо боится лишний раз выдохнуть, потому что он, кажется, не понимает. - Мы назвали ее "Когда наступит смерть света", - наконец с легкой хрипотцой проговаривает Чан, поднимая взгляд к собеседнику. - Что это?.. - Это нас коллективно накрыло меланхолией, а я переслушал американского рока и предложил налепить что-то душевное на инструментах, - усмешка, рука ерошит убитые высветленные кудри, а Минхо хочется вцепиться в него и не отпускать, потому что кажется, что Чан сейчас рассыпется сухим белым шелестом. - Меланхолией? И давно? Он улыбается куда-то внутрь этой своей бесподобной доброй улыбкой, и у Минхо сердце падает куда-то в пропасть. - Да где-то с премий?.. Полгода?.. Ответственность, знаешь. Забрать столько новичковых наград, и продолжать хотеть писать свою музыку. Ту вот музыку, которая не нравится этой стране. Нам позволено, у нас огроменный такой кредит доверия и вседозволенность на эксперименты заведомо, еще при рождении группы. И мечтой нашей вроде как было писать свое, и нести людям свое, и радовать людей, но вдруг оказалось, что слушать нас хотят немногие. Я ценю каждый голос в толпе, каждый комментарий в сети, я горд знать, что кто-то все же нас слышит, но это... Мы можем больше. Только я пока не придумал, как. Мы не придумали. Чан разглядывает свои едва подрагивающие от усталости и недосыпа пальцы. Минхо хочется бежать за ним хоть в пропасть, если пожелает. - Почему "Смерть света"? - Потому что когда света не станет, все можно будет попробовать заново. Ошибки, знания, опыт, все останется на этой стороне, а на той все будет уже таким, знаешь, блестящим, скрипящим свежим пластиком и резиной, пахнущим свеженапечатанными книгами, необыкновенным и нетронутым до нас. И было бы круто подойти к этому моменту с огромным таким чемоданом, чтобы радостно бросить его на пороге. - Зачем же тогда его копить?.. - Минхо неосознанно понижает голос, потому что черт его знает, почему. Чан заглядывает ему в глаза этой своей лукавой искоркой. - Потому что свет не умрет, пока ты не потушишь его огромным чемоданом Себя. А впрочем, - он весело прокручивается в кресле, по-детски хихикая, - Джисон-и тоже пошел тебя искать в тренировочный зал. Не знаю, как вы умудрились разминуться. Намек Минхо схватывает мгновенно, подрываясь и уже вылетая за дверь, когда в спину ему доносится: - И кафе не работает в два часа ночи, чтобы ты помнил, Минхо-ши!

***

Острый подбородок Чанбина забавно подсвечивается экраном телефона в темноте, и Хенджин, глядя снизу вверх с его колена, думает, что хен выглядит слишком глупо, когда серьезен. Он переводит взгляд на огромное панорамное окно во всю стену, открывающее вид на Сеул. Не самая высокая и элитная точка, но все-таки. - А где твои родители и сестра? - Где-то на Канарах, - гудит Чанбин, не отрываясь от листания чего-то на смартфоне. - Нифига себе, - не может сдержать себя Хенджин, картинно надувая губы, - у-у-у, богатые живут совершенно в другом мире. - Но я же здесь, - вполголоса отвечают ему, наконец, находя что искали. В колонках аудио-комплекса раздается короткий звук коннекта по блютусу, и в воздухе разливаются клавиши с гитарой. Хенджин ничего не спрашивает, только разворачивается на неудобной коленке к окну, и до последней ноты честно игнорирует короткие вибрации своего смарта, на который все продолжают приходить сообщения от друзей, знакомых, да всех подряд, Хенджин слишком общительный малый. Чанбин слепо смотрит на город, даже не замечая, что музыка пошла в репит. Хенджин бросает короткий взгляд на уведомления, потом косой - на острый подбородок, и решительно отключает интернет, садясь и выпрямляясь. - Что-то случилось? - бархатным шелестом спрашивает он, бережно касаясь носом чужой серьги. - Да, в общем-то, ничего, - мертвым голосом отвечает Чанбин, не откликаясь на проявленную нежность ровным счетом ничем. Хенджин внимательно рассматривает его профиль, в очередной раз удивляясь, как и почему именно они двое, и совсем по-простому улыбается. - Мы справимся. Чанбин реагирует, разворачивая к нему белое в свете улицы лицо. - С чем? - С этим. - Каким - этим? С тем, что я плох? С тем, что ты слишком хорош? Я не понимаю, Хенджин-а, - его глаза гаснут, опускаясь в ковролин, - я что-то устал. Хенджин поднимается привычным легким движением и призывно протягивает ладонь. - Потанцуй со мной. Чанбин медленно мотает головой, не отвлекаясь от созерцания едва видных в темноте ворсинок. - Я не умею. - Все ты умеешь, хен, - снова эта простая улыбка, - что за музыка, кстати? Не похоже на вас. - Ты даже не знаешь, что мы такое, Хенджин-а, - голос вдруг глухой, будто Чанбин не желает говорить словами и произносит целые фразы сразу изнутри. Хенджин опускается на корточки сзади, кладя руки на чужие плечи. - Я знаю, что Чан-и-хен самый гениальный музыкант на свете, Хан-и может все на свете, а ты, хен, просто самый талантливый человек в том же целом свете. Мы все так гордимся вами тремя, ты не представляешь. Это я здесь не умею, а ты - поддерживаешь и учишь. Это вы тут - творцы, а мы - ученики волхвов. Иной раз мне кажется, что даже бездарные, - он усмехается, обдумывая, какую пафосную дичь сейчас сморозил и к чему вообще такие отвратные реплики человеку, который, по мнению Хенджина, пишет самую крутую лирику в мире. Чанбин молчит, и у него затекают икры, поэтому Хенджин позволяет себе усесться на пол и расставить вокруг хена ноги, обхватывая раскаченный грудак длинными руками. - Пусть свет не умирает, - внезапно проговаривает тот, заставляя Хенджина непонимающе взглянуть в свой затылок, - мне слишком много надо успеть. Хенджину требуется доля секунды, чтобы понять. - Ты ведь это не мне? - Для тебя у меня только мое горяченькое сердечко, Хенджин-а. Моя перегруженная голова даже и сейчас по ощущениям застряла в студии. - Это ничего, - мурлычет Хенджин, тыкаясь носом за ухом, и пугаясь неожиданного чувства, что Чанбин вот-вот осыпется в его объятьях серым пеплом, - это всегда ничего, хен. Мои ноги тоже навсегда поселились на вторых ролях в танцевальном зале.

***

Когда Минхо, по очереди хлопая дверьми репетиционных залов, наконец находит искомое, Джисон в трениках и футболке крутится перед зеркалом, старательно пытаясь правильно повести бедрами под какое-то рандомное латино в колонках. Минхо замирает в проеме, немо наблюдая за дико нахмуренным лицом, вполголоса матерящим собственную нескладность. Джисон в последний раз неловко дергает ногой, бросает взгляд в зеркало и замирает истуканчиком, огроменными своими глазищами таращась в отражение хена. Ему даже не хватает сообразительности добежать до стойки и вырубить музыку. В конце концов, поняв, что слишком напугал, это делает Минхо, чей отпечаток пальца давно забит в настройки телефона Джисона. Попутно он сбрасывает на диван рюкзак, легко перепрыгивает в выхваченные из него кроссовки под взглядом совершенно офигевшего Хана, и становится рядом. - Давай. На раз-два-три-четыре. Смотри внимательно на лодыжки и икры для начала, я буду медленно делать, - иногда Минхо кажется, что ему надо было идти не в айдолы, а сразу в хореографы, но улыбка Хоби-хена слишком долго терпеливо поджигала в нем желание показать, что он тоже чего-то стоит на большой сцене. Джисон пропускает первые два показа, потому что никак не может отойти от того, что его поймали за самым глупым (по его мнению) действом на свете в два часа ночи, но потом все же подхватывает, с бормотанием принимаясь медленно крутить своими тонкими ногами под властные комментарии Минхо. Тот профессионально деликатен, но строг, все наглядно, все на собственном примере, буквально мышца за мышцей. Джисон совсем не такой деревянный, каким хочет казаться самому себе. Спустя полчаса напряженного пыхтения, когда капля пота прочерчивает полосу от пробора до губ, и Хан машинально слизывает ее, ошалевая от соли, он все же оседает на пол с громким стоном. - У тебя так клево получалось сегодня, хен! Завидую просто треш, - выдыхает парень, запрокидывая голову. Минхо смотрит на него сверху вниз, усмехается как-то по-чановски, и тянется взъерошить чужие волосы. - Еще годик тренировок и ты тоже осилишь, Хан-и. Поставим с тобой парный скз-плеер, STAY просто обомлеют. - От количества фансервиса, ага, да! - парирует тот, смешно тычась макушкой в протянутую ладонь, - я уж лучше как-нибудь по песням, рэпу да пению. Сольник сделаю! Давно пора уже. - Дай угадаю, это будет дисс на Чанбини! - Да кому этот хен нужен, боже мой! На тебя вот напишу! АЙ! Минхо осматривает ноготь после ощутимого щелбана и скептично смотрит на прикрывающего голову руками Джисона. - Я тебе потом некролог напишу. Телом. Поставлю боевой танец "Убиение Хан Джисона" с элементами тхэквондо и джиу-джицу. Взгляд снизу озорной донельзя. - Телом, говоришь? Минхо молча пинает в ответ, и Хан с кряканьем заваливается на бок, не переставая хихикать. Вопрос, который срывается с губ Минхо в следующий момент, это совсем не то, что он должен был сказать этому смешливому мальчишке сейчас. - Гитару ведь ты записывал? Джисон на мгновение замирает, окидывая хена непонимающим взглядом, а потом вдруг махом теряет всю дурашливость. - Какую гитару? - Ну в этой... - Минхо заминается, не в силах произнести название, - которая без слов. Хан чуть щурится, немного молчит и поднимается на ноги. - Где ты такую услышал? Мы с хенами такое не пишем. - Мне включил ее ваш э-э-э клавишник. - С чего бы Чан-и-хену... - он запинается, понимая, что теперь не отвертится, - а, ладно. Раз услышал, значит, услышал. Ну да, я, моя партия. - А Чанбини, что ли, за ударными сидел? - интересуется Минхо, отмечая, что Джисон сейчас куда материальнее Чана час назад. - А почему бы ему за ними и не сидеть? - бодро улыбается Хан, уже отходя к своим вещам на диване, - он у нас, конечно, дурачок, но дурачок не бесталанный. Минхо смотрит ему вслед и чувствует, как внутри теплеет что-то, что Чан выбил из своего места чуть ранее. - Хан-а, - ласково зовет он, делая шаг ближе. Тот оборачивается. - Я люблю тебя. Джисон улыбается в ответ. - И я тебя, хен. Минхо кажется, что кто-то бросил ему в лицо горсть бронзового песка.