Воспоминания цветущей сливы

Он неоднократно задавался вопросом: «Что было бы, проживи он отведённые ему годы иначе?» И каждый раз, заглядывая внутрь себя, не находил нужного ответа. Должно быть, потому, что иное существование, без тех людей, которые когда-то встретились ему на пути, виделось ему ужасающим. И он на время переставал задумываться об этом, пока опухоль, снедавшая его разум и личность, не решалась вновь набрать силу и превратить его будни в сущий кошмар. Он был рождён в самой обыкновенной семье, став новым началом молодой супружеской паре, безнадёжно влюблённой друг в друга и в саму жизнь. Он не помнил лиц родителей, равно как и голосов, манеру речи. В память врезались одни-единственные скупые факты: запись в очередной регистрационной на приём к врачу и имя, которое так настойчиво произносила медсестра, подзывая мальчика к себе. Химура Синта. Имя, которому суждено было стать погребённым под потоком не знавшего жалости времени. Имя, слишком нежное для мастера меча, как потом сказал этому ребёнку его будущий наставник. Имя, которое он сохранил в глубине сердца как нить, связавшую его с отцом и матерью. В один день его родители погибли. Причиной тому послужило землетрясение, обрушившееся на их небольшой городок и забравшее с собой несметное количество людских душ. Он видел, стоя на вершине холма, куда ему приказала бежать мать, видел, как их дом и прочие постройки сминала стихия, словно травинку. И уже с той поры он, извечно сосредоточенный мальчик с отсутствовавшим взглядом, стал бездомным животным, которого перекидывала судьба из рук одних родственников в руки других. Ему не было покоя, он напрочь забыл это слово и едва ли ведал, что именно оно значило. Касуми, Аканэ, Сакура — то были три девушки, с которыми он привык связывать своё детство. Они были теми, кто принял его и подарил долгожданную ласку — скорее, из сочувствия, нежели из искренних помыслов. Они так же, как и он, находились в неволе. Он попал в руки тех, кто торговал детьми, в частности, продавал их в развлекательные заведения, делая из несовершеннолетних товар для проституции. Это была группа гурэнтай, и действовала она под покровом ночи, перевозя частями новых юных рабов в кварталы удовольствий. В тот год было жаркое лето, и оно врезалось в память мальчика как вторая кровавая картина реальности, где вновь человек убивал себе подобных, а он, всё ещё бездомное животное, молча наблюдал за этим с широко раскрытыми глазами. То было столкновение гурэнтая и бакуто, которые до сих пор делили между собой сферы влияния и средством убеждения которых стали чужие жизни. Касуми, Аканэ, Сакура — все трое пытались защитить его, отгородить от острых карманных ножей и пуль, которые пускались наугад. И каждая перед гибелью шептала, находясь в здравом рассудке: «Ты должен выжить, Синта, ради нас всех!..» Он не видел смысла жить дальше. Не видел и даже едва не подставился под удар очередного безумного гокудо. Спасло его самое настоящее чудо: в поле зрения гурэнтая и бакуто мелькнула личность, которой было суждено покончить с членами обеих групп. Оружием этого удивительного человека был меч, с помощью которого он с небывалой лёгкостью пустил кровь всем якудза, столкнувшимся в это время и в этом месте. А когда тот уходил прочь, мальчик заметил у него немую скорбь, сковавшую молодое, успевшее повидать многое лицо. Это было настолько странно, что смысл жить, который, как казалось Синте, был потерян, вдруг нашёлся снова. Но прежде маленькому бездомному животному предстояло похоронить множество трупов, разбросанных вокруг. Его руки навсегда запомнили тяжесть мертвецов, чьи искажённые ужасом и предсмертными судорогами лики поражали всякое воображение. Запах крови же так и не сошёл с тела мальчика, который успел узнать слишком много правды этого мира. На рассвете вернулся этот человек — Синта встретил его на пустыре позади города, где несколько часов назад было невозможно дышать от смрада крови, где теперь были неровные ряды собственноручно выкопанных могил. Мальчик слышал смятение, проскользнувшее в голосе своего спасителя, когда тот неверяще спросил: — Ты похоронил их вместе: гокудо и своих родных? — Здесь не было моих родных, все эти мёртвые тела — якудза и дети, которых собирались продать в публичные дома. — А это? — мужчина указал на три погребения, отличавшиеся от остальных, на что мальчик тихо ответил: — Касуми-сан, Аканэ-сан, Сакура-сан. Они заслужили хорошие могилы. — Вот, значит, как. Малец, как твоё имя? Он вздрогнул и повернул голову в сторону высокого незнакомца, будто опасаясь раскрывать тому что-либо о себе. Потом опустил взгляд на захоронения перед собой и на выдохе произнёс: — Химура Синта. — Это имя не подходит мастеру меча. Ты не станешь возражать, если отныне твоё имя будет Кенсин? — Кен... син? Нет, я не против. В следующий миг тяжёлая, немного грубоватая рука мужчины опустилась на макушку мальчика и потрепала его непослушные рыжие волосы. А сам мечник лишь сощурил глаза, смотря на восходившее солнце. — Тогда с этого момента я, Хико Сейдзюро, буду твоим наставником.

* * *

Для него принятие нового имени стало знаком свыше, означавшим продолжение пути. Впоследствии он много размышлял, почему Хико был послан ему божествами именно в ту ночь, и не находил ответа, который удовлетворил бы его. Просто он перестал быть Синтой, мальчиком, принимавшим любую помощь и спасавшимся за счёт жертв других. Он до конца своих дней остался Кенсином, находившимся в вечном поиске чего-то, чему сам не мог дать названия. Хико Сейдзюро был хорошим человеком, любившим уединение и добротное сакэ. Химура привязался к нему не сразу, а когда привязался, долго не мог оторвать себя от его опеки. Мужчина заменил ему родителей, разделил с мальчиком свои будни, обучил его всему, что могло пригодиться в дальнейшем. Однако самой главной заслугой Хико, по мнению Кенсина, было обучение Химуры искусству владения мечом. В этом деле Сейдзюро не было равных в эпоху, когда Япония оправлялась от Второй мировой войны и её жители переживали глубокий душевный упадок. И тогда в Кенсине возникла и окрепла цель — содействовать стране в том, чтобы построить новый мир, избавить от страданий простой люд. Это ведь было благородно, ради этого стоило жить. Хико не одобрял идей своего воспитанника и старался изгнать их из его головы. Ради этого Сейдзюро изменил образ жизни, перебрался вместе с Кенсином в Киото, где у него был дом. Хико отправил мальчика в школу, зная, что учёба как ничто другое отвлекала от ненужных дум. И тут наставник Химуры не прогадал — мировоззрение Кенсина дало долгожданную трещину. Это случилось в пятнадцатую зиму Кенсина, и эта встреча в корне перевернула его грядущее предопределение. В сущности, тот год мало отличался от всех до того прожитых: Химура прилежно постигал все знания, которые преподносились ему в школе, пусть и не видя в том особой нужды и смысла, и неизменно торопился домой, страстно желая застать Сейдзюро ничем не обременённым и провести с наставником очередную тренировку. Кенсин не интересовался окружавшей его действительностью, не ладил со сверстниками и не стремился жить сегодняшним днём — тот виделся ему суматошным, полным неразберихи и бесполезных сведений, получаемых на каждом углу. И в какой-то степени взгляды Кенсина было сложно опровергнуть. Его одноклассники любили обсуждать последние новшества, только-только вышедшие в продажу, и наперебой судачили о них на протяжении всех перемен. Химура привык не вникать в эти разговоры — они были пустыми, ничего не значащими. Однако в тот день его слух отчего-то уловил поразительно трогательное имя: Юкисиро Томоэ. И тогда он впервые отвлёкся от молчаливого созерцания кабинета и чуть повернулся к говорившим — совсем чуть, чтобы не заметили. Как он сумел понять из чужой беседы, она была начинающей писательницей, недавно выпустившей свой роман «Воспоминания цветущей сливы». Речь в книге шла о конце эпохи Эдо, о падении бакуфу, державшегося у власти более двухсот пятидесяти лет, о предательстве и вере, о прощении и милосердии. О ненависти, давшей начало любви. Многие отмечали особую жестокость битв и чересчур правдоподобное описание убийств, мало кто мог без содрогания читать откровенности героини, прошедшей через подобный кошмар. Самым удивительным было то, что Юкисиро являлась всего-навсего восемнадцатилетней ученицей старшей школы, и потому её авторство ставилось под сомнение — ни один человек не мог прочувствовать жизнь так ярко, как это сделала она. В противовес этим слухам кто-то сказал: «Достаточно один раз взглянуть в её глаза, чтобы осознать: она могла написать такое. Могла». Он не воспринял эту чепуху всерьёз. Для него, искавшего смысл своего существования, не было никакого дела до женщины с мягким именем Томоэ. Потому, едва звонок оповестил учащихся о завершении занятий, Химура был первым, кто бесшумно, словно тень, покинул стены школы и зашагал домой, желая как можно скорее приступить к отработке одного из приёмов Хитен Мицуруги Рю. Ничто другое в этом мире не занимало его более, чем стремление стать сильнейшим и предотвратить ужасы, скрытые шумной и подавлявшей всё общественностью. Его заставил замереть на месте светофор, показывавший кроваво-красный цвет. Он остановился и в ожидании непроизвольно повернул голову в сторону небольшой толпы, окружившей какого-то человека. Просьбы подписать ту или иную книгу пробудили в нём пренебрежение к тому, кто был эпицентром всеобщего внимания. И тут люди потеснились, открывая ему вид главного предмета горячих обсуждений. Девушка, чьи чёрные волосы практически не выделялись на фоне зимней сэйфуку, повинуясь некоему порыву, обернулась, и её взгляд пересёкся с взглядом Химуры. Бездна синевы столкнулась с небесами ночной темноты. В один миг у него перехватило дыхание. Он сразу признал её. Это была она. Юкисиро Томоэ.

* * *

Он никогда не любил читать, на дух не переносил шорох страниц и пыль, которая собиралась на всей поверхности книжных обложек. Однако в тот вечер он зашёл в магазин и, не понимая, чем именно руководствовался тогда, купил дебютную работу Томоэ — «Воспоминания». Он не приметил ни смятения стоявшей за прилавком девушки, стеснённой его равнодушием в ответ на её дружелюбие, ни того, как он возвращался в место, ставшее ему заменой дома. Он попросил у Хико прощения за то, что сегодня не был готов к тренировке, и закрылся у себя, с головой погружаясь в мир, созданный Юкисиро. Химура потерял счёт времени, и слабый свет в его комнате горел до самого утра. Роман этой женщины потряс его, поверг разум в смятение. Кенсин не верил, что подобное могло быть написано женской рукой. Широта и ясность взглядов Томоэ вдохновили Химуру, однако он хотел кое в чём убедиться. И с тех пор он искал встречи с ней, пускай случайной и мимолётной, но искал. Он просматривал все журналы в газетных киосках, выискивая в них хоть какое-либо упоминание об этой девушке, засевшей в его мыслях. Постоянно возвращался домой той дорогой, где однажды столкнулся с ней, бродил кругами, в надежде набрести на неё. Раз за разом приходил в книжные магазины, ожидая найти в них новые произведения Томоэ. Их не выходило, но появлялись специальные тиражи её изданий, в которых приводились краткие интервью с молодой писательницей и редкие фотографии. Юкисиро вела скрытную жизнь, и поймать её было невообразимо тяжело. Но он смог. Его терпение было вознаграждено. Они пересеклись ненароком: он зашёл в продуктовый по просьбе Сейдзюро, она же простаивала возле холодильника со свежей рыбой и в смятении теребила правый рукав куртки. Такое свидание Кенсин вряд ли мог себе представить, но в ту минуту оно было для него спасением, полученным от богов. Томоэ притягивала его, и он пока плохо это воспринимал. — Быть может, я помогу вам выбрать? Юкисиро обратила на него своё внимание, и Химура опять ощутил на себе её пристальный взгляд, полный понимания и чего-то, что в эту пору было для него необъяснимым. Она заговорила, и её голос завораживал душу. — Я была бы вам очень обязана. Он с охотой принялся расспрашивать, а потом и разъяснять все те тонкости, которых успел набраться от Хико. От него не укрылось восхищение Томоэ, внимательно слушавшей его и отмечавшей нужные для себя сведения. И гордость, прежде незнакомая, заглянула в его юношеское сердце и притаилась там, выжидая следующих шагов к своему возрастанию. Они вдвоём расплатились с продавцом и одновременно вышли за пределы магазина. Им нужно было разойтись в разные стороны, как сказала ранее девушка и отметила, что не было никакой необходимости её провожать. Что же, Химура и не вызывался добровольцем, с него хватило и короткого разговора с этой удивительной писательницей. — Знаете, вы очень похожи на него, — произнесла она на прощание. — На героя «Воспоминаний». — Вы имеете в виду хитокири Баттосая, Томоэ-сан? Юкисиро пробрала дрожь — он видел, как расширились зрачки её тёмных глаз. И осталось загадкой, повлияла ли на неё так проницательность Кенсина, или же дело было в том, что он знал, как её зовут. Оцепенение покинуло её, и Томоэ ограничилась вежливым поклоном. — Ваш внутренний мир идентичен. Думаю, и вам в скором времени понадобятся ножны. Ярость, полыхающая внутри вас, не даёт мне усомниться в этом. И она медленно ушла, скрывшись во мраке ночи. Химура долго всматривался ей вслед и, решившись на что-то, зашагал туда, где разделялись положения и власть в подпольном мире. Юкисиро только подтолкнула его в том направлении, которое виделось ему правильным. Он собирался поступить так уже не один месяц, а тогда его уверенность достигла критической отметки. Он хотел предложить своё мастерство, чтобы создать будущее, в котором будут хорошо жить страдающие и угнетённые, где не будет ни боли, ни рабского унижения одного человека перед другим. В конце концов, меч стиля Хитен Мицуруги был предназначен для защиты слабых, и это была непреложная истина. Химура был готов убивать. Это была острая необходимость, пренебрегая которой, он мог сорваться на ни в чём не повинных людей. Кенсин благодарил провиденье за то, что оно послало ему Томоэ.

* * *

С того переломного момента он стал убийцей, какие давно не потрясали Японию с момента принятия закона о запрете ношения мечей. Он работал против криминальных группировок, чересчур заполонивших страну. Якудза приняли его за своего, и он только и делал, что по ночам исполнял заказы, убивая самых разных людей из тэкии, гурэнтая, бакуто. Сторона для него не имела значения, он был тем, кто стравливал гокудо между собой. Ожесточённая борьба, какой не могла представить себе разросшаяся преступность, участилась, и это не могло не беспокоить верхушек борёкудана. Попытки выяснить, кем же являлся таинственный убийца, ни к чему не приводили, лишь загоняли в тупик противоречивых фактов. Химура был далёк от того, что его тщетно пытались найти и устранить. Его мысли занимали изменение мира и Томоэ. Ни до чего другого он не стал бы опускаться с возведённого пьедестала. Чем больше он сталкивался с ней, тем отчетливее понимал, как глубоко пустило свои корни в его сознание чувство, появившееся с приходом в его жизнь Юкисиро. Она проводила с ним всё больше и больше времени, а он ходил вокруг да около, сомневаясь, с какой стороны ему следовало подступиться. Его не смущала разница в возрасте, куда больнее ему было быть осмеянным за свои не до конца разобранные ощущения. А Томоэ, кажется, и не думала подымать на смех Химуру. Она была неизменно учтива и добра по отношению к нему, и это давало ему призрачную надежду. Но на его дороге было препятствие, и звалось оно Киёсато Акирой. Он был другом детства Томоэ, о котором она отзывалась с особой лаской и благодушием. Кенсин знал, что Киёсато рос в семье потомственных самураев, и с ранних лет занимался в додзё. Юкисиро с улыбкой признавалась, что Акира не был искусен ни во владении мечом, ни в ведении бесед. Природа не одарила его привлекательной внешностью и гениальным умом, но у Киёсато было человечное сердце, перед которым Химура был бессилен. Акира содействовал Томоэ в продвижении её романа в издательство и был рядом во все мгновения радости и печали. Она как-то обмолвилась, что Киёсато предлагал ей стать его парой, на что сама Юкисиро намеревалась согласиться. Для него не было ничего мучительнее, чем выслушивать признания Томоэ. Он не понимал, чем был хуже её молодого человека. Неоднократно у Кенсина возникала мысль вызвать Акиру на поединок и решить на мечах спор о том, кто достоин обладать Томоэ. Останавливала Химуру лишь трепетность, с какой Юкисиро относилась к своему возлюбленному. И Кенсин на время отступал, скрываясь в тени преступных кварталов Киото. Он убивал с особой изощрённостью, продлевая мучения гокудо, но так и не находил долгожданного пресыщения. Он жаждал вонзить свой меч в плоть соперника за сердце Томоэ. Химура не отдавал себе отсчёта в том, что он делал, и лишь возле Юкисиро он становился похожим на человека. Она излечивала его, помогала затягивать сердечную рану, которая открывалась вновь, как только она вспоминала о Киёсато. Он ревновал и ничего не мог с этим поделать. Он становился неуправляем. Та, кто обладала над ним высшей властью, не могла быть рядом постоянно, и он изливал свою ярость на головы тех, кого ему приказывали убивать. Он появлялся дома ближе к рассвету и, не высыпаясь как следует, придерживался своего привычного графика: сперва школа, затем трепетная встреча с Томоэ. Хико не нравились перемены в личности его воспитанника, но он ничего не говорил Кенсину. Просто одним утром Химура не обнаружил Сейдзюро ни в одной из комнат, вместо себя наставник оставил краткое письмо, в котором указывал на то, что он не имел права прокладывать Кенсину путь. И отныне ответственность за самого себя Хико доверял Химуре. Это было переломным поворотом Кенсина. Он стал более раскован с Томоэ, но по-прежнему не знал, как можно было выразить ей свою привязанность. Случай представился внезапно: они завели беседу о грядущем, и Юкисиро созналась в том, что очень бы хотела создать свою семью, где царили бы гармония и уют. Химура же, в свою очередь, как бы невзначай спросил у неё: «Что, если муж Томоэ-сан будет младше или старше её самой?» Она вскинула на него свои тёмные глаза и, помедлив, подобрала нужные слова. — Поверьте мне, через десяток лет разница в возрасте перестанет казаться помехой. — Правда? — переспросил Кенсин, и спустя миг его лицо приобрело выражение какого-то неотступного стремления. — Я обязательно женюсь на Томоэ-сан. Готова ли она подождать меня? Юкисиро лишь нежно улыбнулась и поклонилась, сложив прекрасные белые руки вместе. — Химура-сан будет хорошим мужем. Я знаю это. Кенсин коротко кивнул, давая понять, что разговор окончен. В груди билось странное чувство, и это было чувство признательности. Она пообещала сохранить себя для него. Отныне он мог идти в будущее с поднятой головой, зная, что позади всегда будет она, поддерживая и успокаивая его израненную душу.

* * *

Но Томоэ не сдержала своего слова. И Химура не ожидал от неё такого предательства. Киёсато Акира сделал ей предложение, на которое она не сразу, но дала согласие. И об этом Кенсин узнал на выпускной церемонии, когда он, восемнадцатилетний юноша, собирался проститься с детством и отрочеством, вступить во взрослую жизнь и жениться на той, что поклялась ждать его. Он не мог ненавидеть её. Юкисиро подошла к нему за несколько минут до начала торжественной церемонии и, улыбаясь невероятно ласково, поманила его к себе взмахом руки. Он покорно приблизился, даже не догадываясь, в чём крылась причина истинного воодушевления Томоэ. Она приветственно поклонилась и, буквально светясь от переполнявших её эмоций, второпях, что было ей несвойственно, рассказала без утайки о событиях прошедшей недели. — Киёсато-сан позвал меня замуж. Это было такой неожиданностью для меня, я... Он не мог воспринимать что-то ещё, помимо первых слов. Привычный мир начал разрушаться у самого основания, которым являлась Томоэ. Он перестал смотреть ей в глаза, как прежде, оголяя разум и душу, что вызвало у Юкисиро лёгкое недоумение. Химура развернулся и пошёл к своему месту в зале церемоний, не желая иметь что-либо общее с этой женщиной. Спиной он чувствовал её растерянность и стискивал зубы, сдерживаясь от порыва гнева. Он напоминал себе о терпении, и на некоторое время получил спокойствие. А потом ад возобновился снова, обрушивая на него невиданную доселе мощь.

* * *

Он не собирался убивать этого человека. Так распорядилась судьба. Жених Томоэ лгал ей всё это время, притворяясь банковским служащим, а на деле развозил наркотики по указанию вышестоящих лиц гурэнтая. Ему был сделан заказ на устранение тех гокудо, которым доставалась самая опасная и неблагодарная работа. Он действительно не имел понятия о том, что в числе жертв будет числиться Киёсато Акира. В ночной тьме невозможно было разглядеть лиц, да и остановило бы его знание о личности будущего мертвеца? Химура исполнил свою работу блестяще, оставив возможность замести следы соответствующим людям. Через два дня у него была назначена новая встреча с Томоэ, и он не слишком удивился тому, что она не явилась на неё. Только вот беспокоила его отнюдь не Юкисиро, свадьба которой была назначена на ближайшие дни, а шрам, оставленный одним из жертв его ночного побоища. Рассекавший левую щёку, он не желал заживать, а кровь продолжала литься в моменты душевного расстройства Химуры. Кенсин находил это в высшей мере странным и не ведал, как можно было избавиться от этого наваждения. Но, получив телеграмму от подавленной Томоэ, которая просила его о встрече, невольно стал подозревать неладное. Он никогда раньше не видел её в таком состоянии. Она ждала его в баре на окраине Киото и успела напиться до его прихода. Когда он сел напротив неё, то убедился в своих худших предположениях: только трагедия могла довести Томоэ до подобной моральной разрухи. Она протянула ему хакутё с пьянящей жидкостью, на что он отрицательно покачал головой. Без всяких возражений она налила себе мутного сакэ и выпила его, не распробовав даже вкуса. А после бесцветным голосом сообщила ему два слова: — Киёсато-сан убит. — Как это случилось? — задал он вопрос, внутренним чутьём уже предсказав ответ. Юкисиро изложила ему все обстоятельства гибели её жениха, как ей представила их полиция, с неохотой взявшаяся за расследование этого дела. Благо, он изумительно контролировал свою мимику после той выпускной церемонии, и потому никто не мог прочесть на его лице ничего, кроме сочувствия. Которое, возможно, было самым что ни на есть искренним. Томоэ отвлеклась от своего рассказа и с беспокойством оглядела Химуру. — Ты ранен. Фраза сорвалась с её губ прежде, чем она протянула руку и попыталась коснуться кровоточащего шрама на его левой щеке. Он перехватил её ладонь и крепко сжал своей, не думая о том, что мог сделать ей больно. Во всяком случае, Юкисиро не поморщилась, как это могло бы быть, а лишь склонила голову набок, не замечая, что её прежде собранные в изящную причёску длинные волосы теперь лежали на её плечах, облагораживая и без того бледное лицо. Химура не мог налюбоваться ею, такой желанной и такой недоступной. Она закрыла своё сердце даже от него. Значило ли это, что он упустил свой шанс, который и без того был так ничтожно мал? И заглянув ей в глаза, он уяснил, что ещё не всё было потеряно. В её небесах ночной темноты тлела любовь, растоптанная, униженная, но живая. И он сумел бы возродить ту из крови и грязи, и она прочла это в его бездне синевы. — Я хочу показать тебе кое-что. То, чего ты не знаешь обо мне. Хорошо, Томоэ? Она еле кивнула, давая понять, что готова ко всему. А он знал, насколько неудачным было бы выбранное им время, потому отвёл её к себе и уложил спать в пустовавшей комнате, где когда-то жил Хико Сейдзюро. Рано утром он обнаружил Томоэ на кухне, пришедшей в себя и приготовившей завтрак, и был несказанно обнадёжен этим событием. Когда же она попросила у него прощения за произошедшее ночью и застенчиво пригласила его к столу, он и вовсе потерял дар речи. То, что он мог себе позволить, Химура воплотил в реальность. Он улыбнулся, разом позабыв о том, какие события свели их двоих здесь, в его доме, и сжал её в объятьях. Томоэ не оттолкнула его, и в этой сцене крылось своё очарование. Почём ему было знать, что тогда она представляла на его месте покойного Киёсато?

* * *

Она приняла его работу как должное и не старалась убедить его в неверности выбранного направления. Он преисполнился к ней такой духовной близостью, что не мог даже спать без её присутствия. А она жила с ним, коротая дни вместе. Он так и не смог прозреть насчёт того, что Томоэ была больна с той самой поры, как побывала на опознании своего погибшего жениха. В её подсознании смешались образы его и Киёсато, настолько сильно, что разъединить их было невозможно. Однако она не страдала от этого, так что свою неосознанную тайну Юкисиро не раскрыла перед Химурой. А он наслаждался каждой секундой, проведённой с ней, про себя боясь того, насколько скоро проходили их совместные часы и дни. Он хотел узаконить их отношения, с чем Томоэ просила не торопиться. Повреждённый разум, а может быть, и сердце, предупреждал её о пресечении повторных ошибок. Но всё же наступил тот день, когда она спустилась к нему и обомлевшим от счастья голосом согласилась стать его женой. Он был в таком волнении и нерешительности, что не реагировал на это должным образом. Не проявил он своих чувств и в следующие дни, когда, выйдя на прогулку с Юкисиро, неожиданно столкнулся с её младшим братом, о котором она прежде обмолвилась и вовсе кратко, напоминая не то Кенсину, не то самой себе, насколько ревнив был Эниси, выросший без матери и нерушимо привязанный к ней, Томоэ. Её младший брат, узнавший о грядущем бракосочетании, был вне себя от негодования. — Эниси, уважай человека, в семью которого я скоро войду. Я не позволю тебе так обращаться к нему, — Томоэ говорила на полутонах, но нельзя было не уловить в её голосе необычайную властность и твёрдость. Мальчик сжался от ужаса, но склонился перед сестрой, готовый выслушать её до конца. — Ты унаследуешь фамилию Юкисиро. А я же буду тихо жить со своим мужем, пожалуйста, так и передай отцу. Ты выполнишь мою просьбу, Эниси? Мальчик с трудом кивнул и поднял полные любви глаза на сестру, словно бы это могло поколебать её уверенность. Однако даже этому не удалось пошатнуть решимость Томоэ. — Пойдёмте, Химура-сан, — окликнув его, она проследовала далее, уверенная в том, что Кенсин последует за ней. И он последовал. Медленно отрывая ноги от земли и переставляя их. Его будущая жена задержалась и, когда Химура поравнялся с ней, осторожно взяла его за руку, безмолвным жестом показав своё желание навсегда быть с ним. — Томоэ, — он говорил приглушённо, с хрипотцой, не свойственной его обычному мелодичному голосу. — Зачем тебе оставаться рядом с таким человеком, как я? Я ведь убийца. — Каждый имеет право на счастье, и только немногие достойны обрести его. Вы как раз из достойных, Химура-сан. — Я отнял жизни у стольких людей, вызвал кровавый дождь. Как может быть хитокири окружён заботой и счастьем? — Кенсин в неверии покачал головой и отстранённым взглядом уставился в одну точку. На лице Томоэ промелькнуло сожаление, но и оно быстро ушло, уступив место безграничной преданности и любви. — Я принимаю вас таким, какой вы есть. Мне не нужен другой Химура-сан. — Если однажды мне придётся убить твоего отца или брата... Разве ты не захочешь отмстить за них? Ни один мускул не дёрнулся на её прекрасном лице. В ответ Томоэ лишь изящно заправила выбившуюся из-за уха прядь чёрных волос. — Острому мечу нужны хорошие ножны. Отныне моя жизнь будет служить лишь для этой цели, — она низко склонилась перед Химурой и прошептала. — Мне некуда вернуться, кроме как к вам. Позвольте же женщине стать вашими ножнами, теми, что сдерживают в нужный момент, теми, что помогают без колебаний вынимать меч. Я буду безгранично признательна, если вы подарите мне это будущее, Химура-сан. — Томоэ, — начал было он, однако она приложила палец к его губам. Здесь не требовалось лишних слов, лишь внутреннее согласие. И Кенсин принял её: Томоэ прочла это по его глазам, извечно серьёзным, в тот момент обретшим смутную, пока ещё не различимую радость. И холодное, немое отчаяние, не покидавшее Химуру последние несколько лет, наконец, сменилось верой в лучшее завтра. Так и должно было быть.

* * *

Она умерла тихо, без шума уйдя из этого мира. Он помнил её последнюю улыбку, застывшую на бледных губах, и знал, что Томоэ была счастлива, несмотря ни на что. Болезнь, которая одолела её, была связана с его работой. Кенсин принёс ту на своём теле, и Томоэ, ослабленная родами, подхватила инфекцию. Она не мучилась — за всё время Химура ни разу не видел страдания, которое бы исказило её черты. А может, Томоэ просто сражалась с болезнью по-своему, не тревожа мужа понапрасну. Теперь уже было поздно об этом говорить. Кенсин был единственным, кто не пролил ни слезы во время её похорон. Рыдания душили его, однако он не мог заставить себя выплеснуть их наружу. Томоэ не одобрила бы этого, она никогда не хотела, чтобы он убивался по ней. Глядя на фотографию жены, Химура вспоминал прощальный вечер, когда она была жива, вечер, когда она сжала его ладонь своей слабой рукой и сквозь пелену безучастности, начавшую застилать её разум, попросила только об одном. Но тогда Кенсин не мог принять её предсмертного желания. Он ушёл с работы убийцы, наводившего смуту в рядах якудза, и занялся более мирным способом существования: поступил в качестве наставника в додзё Камия, меж тем отдавая все силы на воспитание дочери, второй Томоэ. Она была так похожа на свою покойную мать... Он женился во второй раз отнюдь не скоро, но женился. Его избранницей стала владелица того самого додзё, в котором нашёл своё пристанище Кенсин. Её звали Камия Каору, и она была полной противоположностью Томоэ. Сколько времени минуло с тех пор, как он остался без Томоэ? Вряд ли бы когда-нибудь он удосужился подсчитать пролетевшие года. И вид жизнерадостной Каору, зовущей детей обедать, только добавлял беззвучной тоски в его сердце. — Торуми, иди сюда! И возьми с собой Кендзи! Кенсин не питал особой любви к собственному сыну, куда большее место в его сердце занимала дочь. Дочь, которая была слишком мала, чтобы помнить Томоэ, и которая называла Каору своей матерью. Кенсин не винил её, однако знал, что рано или поздно ему пришлось бы рассказать Торуми обо всём, что случилось до её рождения. А пока в его глазах, всё таких же печальных, смотрящих на мир с недоверием и равнодушием, постепенно разгоралось новое чувство. Смиренность. Томоэ просила его только об одном. Кенсин повернул голову в сторону внутреннего двора, где резвились его дети. Хрупкая темноволосая Торуми и энергичный рыжий Кендзи. И, наблюдая за ними, Химура ощутил, как на него снизошёл небывалый покой. Он облокотился на одну из несущих подпорок додзё и крепче прижал к себе меч. Мимолётно коснулся шрама на левой щеке, который давно перестал кровоточить, а после закрыл глаза и подставил лицо солнцу, ласково гревшему не только тело, но и саму душу. И второй раз в жизни Кенсин позволил себе улыбнуться. Томоэ хотела, чтобы он жил настоящим. Примечание: Гурэнтай — один из трёх типов якудза, которые контролировали проституцию и порнографию, шантажировали богатых клиентов публичных домов и просто промышляли мелкими кражами. Их «официальная» деятельность началась после принятия закона о борьбе с проституцией в 1957 году. С того времени гурэнтай взяли на себя роль торговцев наркотиками и даже вторглись в нелегальный игорный бизнес, чем потеснили бакуто, которые прежде занимались этой сферой, и вызвали противоречия между собой и ими. После группа всё-таки стала действовать в качестве охраны подпольных борделей от конкурентов и полиции. Бакуто — один из трёх типов якудза, которые традиционно промышляли в сфере азартных игр, откуда их стали притеснять гурэнтай после 1957 года. Отсюда возникли распри между этими группами, в результате чего бакуто были вынуждены переключиться на вымогательство, махинации в торговле и сутенёрство. Можно сказать, что столкновения в сферах игорного бизнеса и борделей продолжаются и поныне. Гокудо — члены якудза, отдельно взятые личности. Сэйфуку — японская форма-матроска. Тэкия — один из трёх типов якудза, которые выбивали деньги из владельцев баров и ресторанов, а также занимались сбытом бракованной или контрафактной продукции. Борёкудан — общее название якудза в литературе или японской прессе.