Reflection

      — Ты только никому не говори, — просит он и затравленно оглядывается.       — Ну? — слегонца раздражённо тороплю я. Кажется, подобное от него уже слышал, но в чем дело было — не вспомню, тогда было не до того. Да и сейчас.       Он молчит. Я нервно курю левой рукой, чтобы всё время видеть часы. И правда бесит, и он, и эти его тормоза, но мне интересно. Мне так, сука, интересно, что этот придурок хочет мне сказать. Ведь только мне, больше никому. Так интересно, что я опаздываю на работу. Понимая, что он того не стоит, и слова его, и ничего там важного не будет. Он — просто больной на голову, может даже бомж. Юродивый — так лучше, не знаю почему, но не люблю откровенно называть психами тех, кто мне нравится. А он мне нравится, он потрясающий. Ничего в нем хорошего нет, но я как был потрясен нашей первой встречей, так и…       Всё, остатки табака пеплом высыпались на мою футболку. Фильтр. Половина восьмого. Уже не успеваю доехать. Пока маршрутку дождусь, чуть больше получаса езды, утренние пробки, до цеха пешачить минут десять… Бросаю окурок и думаю — ещё одну или бежать, всё-таки, на маршрутку?       — Дай, пожалуйста, закурить. — Говорит он неожиданно спокойно и с каким-то достоинством, что ли.       Это у него часто — смены настроений и голосов. Они и на меня влияют. Минуту назад я стоял деловой и крутой, презрительно поглядывая на юродивого дурака. А сейчас вдруг простой пацан без ничего в голове перед этим взрослым и необыкновенным человеком, внутри которого каждую минуту рождаются и взрываются вселенные, они сверкают в его темных неадекватных глазах. Голос у него всегда очень выразительный и красивый, как у хорошего актёра, но что он им несёт обычно — дичь. Сейчас он больше всего соответствует своему возрасту, он спокоен, сдержан, и просто ждёт, когда я дам ему сигарету. Тогда он бросит благодарность, глубоко затянется, взглянув вдаль, и уйдет, прямой и спокойный, уверенной походкой, не спеша. Вот только его положению это никак не соответствует. Его грязным камуфляжным штанам, затасканным до серости размякшим кроссовкам и рваной майке с застиранными пятнами крови. Из хорошего на нем только спортивная кофта — моя, — и рюкзак — тоже мой, старый. Я не уверен, что у него есть место жительства. От него почти нереально добиться какой-то информации, а искать что-то и серьезно разбираться с ним у меня нет ни времени, ни желания.       Сначала я вел себя с ним предсказуемо, избегал всяких ситуаций, хотя они всё равно были, потому что он непредсказуем совершенно. Был. Сейчас я знаю его получше и уже не боюсь никаких ситуаций. Выжидаю, но он не меняется и спокойно смотрит на меня. Не моргая. Ни разу за минуту или две. Мне становится жутковато как тогда, в первый раз, и снова интересно. Тоже как тогда. Затянутые паузы я всё-таки не люблю и отказываюсь от мысли закурить сам, и ему тоже отказываю. У него меняется выражение глаз, они становятся, что ли, темнее, радужка будто расплывается, у меня сердце начинает колотиться. Я вспоминаю, как он дико орал и бросался на меня.       — Что ты хотел мне сказать? — спрашиваю. — Я никому не скажу, ты же знаешь. Мне некому.       Он оживает, кладет руки в карманы и снова оглядывается.       — Знаю я, сколько у тебя друзей. Мр-р-рази! Все они мрази! — он наклоняется и орет прямо мне в лицо. — Блять, все они! Убью, суки! Поломаю нахуй на части, на кубики! Вот такие кубики из них сделаю!       Он резко сжимает кулак у меня перед носом. Сердце колотится, но я не боюсь, просто напряжен и готов к обороне. Но не до того сейчас. Я должен быть готов к труду, а не к обороне, а я опять страдаю хуйней. Больше он ничего не скажет, будет так орать ещё черт знает сколько времени. Да, он просто сумасшедший. И я не знаю, зачем он мне нужен, но мне так интересно. Особенно то, что он там хочет мне сказать и никак не скажет. Хотя мне почему-то кажется, что нечего ему сказать. Просто его откуда-то заела эта фраза про «никому не говори». Возможно, она с чем-то связана, или уже кому-то он что-то такое важное говорил, когда ещё был в адеквате. А я уверен, что он был. По нему это как бы видно. Так сказать «со следами былой адекватности». И мне до боли жаль его.       Теперь же я просто ухожу, он бросается следом, кроет матом меня, чью-то мать и моих друзей, которых он мне сам придумал. Конечно, друзья у меня есть, но не те, о которых он мне рассказывал. Моих реальных друзей он не видел, да я и не говорил ничего. Иду быстрее, и он отстаёт — понимает, что больше у меня нет на него времени, и я уйду в любом случае. Он ещё ругается, потом стонет, скулит, воет, рычит страшно, по-настоящему, как зверь, и замолкает. Я оборачиваюсь — он лежит боком на асфальте, сжимая руками голову. Бедный. Но через несколько секунд я уже слышу его смех, удаляющийся вглубь двора.       Пока стоял на остановке, меня что называется телепало, я почему-то волновался без причин. Мне не хотелось ни стоять здесь, ни ехать сейчас на работу, но возвращаться к этому придурку тоже нет желания. Хочется просто домой, коньяку с сигаретой, вечерней темноты и тишины. Но впереди еще целый чертов день. Душная забитая маршрутка, я свисаю с верхнего поручня как летучая мышь, с таким же ощущением перевернутости жизни. Мимо окон пролетают машины, улицы, вспышки солнечных бликов. Я прикрываю глаза и вспоминаю то воскресенье, когда вечером ехал на электричке домой. Меня эта история заела до невозможности, но я никак не могу забыть, забить и отделаться от него.       Вечером в электричке светло, а снаружи — темнота с редкими огнями плывущих мимо населенных пунктов и полустанков. В окнах салон и люди отражаются как в зеркалах. Хотя сейчас почти никого нет, поздновато еду. Остановка. В вагон заходит один человек, бросаю на него взгляд — камуфляжные брюки, кроссовки, светлая майка, стриженый коротко, под машинку, волосы бесцветные, тощий, одни кости и мышцы. Он тоже глянул на меня, и мне сразу показалось, что с ним что-то не так, худое усталое лицо со впалыми щеками под выразительными скулами и большие черные глаза, сверкающие каким-то внутренним порывом. Мне показалось, что он сейчас бросится на меня как бешеный пес. Но он сел впереди, спиной ко мне, и стал смотреть в окно. Я тоже туда смотрел, но взгляд постоянно съезжал на его отражение. Он то поворачивался к окну, то смотрел куда-то перед собой. Мне показалось, что я слышал его голос, но это неточно, электричка была старая и громыхала как здоровенная банка с гвоздями. Я выглянул немного из-за его затылка, но ни смартфона, ни наушников у него не было. Он снова обернулся к своему отражению, зеркальному и полупрозрачному на фоне заоконной тьмы. Длинные светлые ресницы под светом лампы, прищуренные глаза, изгиб скулы, он широко улыбнулся, по щекам прорезались полосы морщин. Улыбка у него была красивая, но мне показалось, что он увидел мое отражение, уставившееся на него, и я отвернулся к своему окну.       Через несколько минут я понял, что я здесь ни при чем, и меня, возможно, для него вообще не существует. Как и окна, и всей остальной электрички. Он разговаривал со своим отражением. Эмоционально, выразительно, но не наигранно, а как будто по-настоящему, как профессиональный актер, репетирующий роль. Только это было уж как-то слишком по-настоящему, и он действительно обращался именно к отражению, хотя из-за грохота я не разбирал его слов, только интонации и красивый голос. Я приглядывался к выражениям отражения и его движениям передо мной. Со спины, конечно, ничего не разберешь толком, но мне реально начало казаться, что отражение двигается не так, по-другому, и будто отвечает ему. От такой чертовщины мне стало жутко, я снова уставился в окно, но там не было ничего интересного, и глаза непроизвольно опять вцепились в кино на стекле.       Он то злился, то смеялся, и смех у него был необычный. Я всегда придираюсь к человеческим деталям вроде ресниц, кожи, движений, голосов, смеха и тому подобного. Так вот все мои знакомые смеялись либо беззвучно, либо как-то глупо и смешно. А он легко и красиво, и в этом тоже было что-то актерское, профессиональное и демоническое одновременно. Я понимал, что он никакой не актер, и вот это всё не игра. А то бы я обратился к нему, как-нибудь заговорил, больно интересно, но больше забавно и страшно. В общем — странно. Он увлекся и орал уже достаточно громко, еще и электричка сбавила ход перед остановкой, и я разобрал слова:       — Я тебе половину спины оторву!       Дальше что-то матом, не помню дословно, потом он рассмеялся и ударил стекло кулаком. Электричка уже тормозила, мог подойти контролер. Если он не успокоится, его просто выбросят здесь — непонятно где. Преодолев опасение и стеснение, я решился и положил руку ему на спину. Он выпрямился и резко развернулся ко мне. Лицо у него было очень напряжено, бледное, под глазами тени, но сами глаза сверкают и пугают, совершенно невменяемый взгляд. Он зашипел на меня матом, потом замахнулся и послал удар, но я его остановил. Он засмеялся.       — Что происходит? — спросила девушка-контролер, испуганно глядя то на него, то на меня.       — Ничего-ничего, — поспешно ответил я. — Всё в порядке. Это бывает.       От греха подальше она от нас ушла в другой конец вагона. Он медленно забрал из моей хватки свою руку, прищурился и наклонил голову набок, продолжая улыбаться. Мне хотелось посмотреть на его отражение, но я реально боялся увидеть, что оно тоже смотрит прямо на меня, а не показывает его затылок, которым он сейчас к окну. И я продолжал смотреть прямо в его глаза, боясь отвести взгляд. На вид ему было лет тридцать пять, не меньше, может быть больше, но это могло казаться от его истощенности, усталости. Было похоже, что он принимал наркотики, у меня есть знакомые наркоманы, я таких узнаю.       — Ты кто? — спросил он, и я просто поразился, как у такого психа может быть такой красивый четкий голос.       — Эм… Ну, я человек. А вы?       Он отвел взгляд, прошелся глазами по переходу между сидениями, лицо его расслабилось, улыбка сошла, и в общем стало грустно. Мне почему-то тоже. Он сложил руки на спинке своего сидения, не отворачиваясь от меня, и приоткрыл рот, но долго не решался ничего сказать. А когда сказал — слишком тихо, чтобы я услышал что-нибудь сквозь грохот снова мчащейся полным ходом электрички. Я подался вперед и переспросил, но он махнул рукой и отвернулся. Черт, как же мне интересно. А еще мне жесть как скучно в этом чертовом городе, одно и то же каждый день — работа, сон, работа. А когда мне скучно, я всегда влезаю в какие-то истории. То как-то раз собаку подобрал, а она оказалась бывшей милицейской и нашла у моего знакомого наркоту. Нашла, взяла и отнесла в участок. И привела наряд. В должности собаку не восстановили, а друга не посадили, но это история не о них, а о том, что я умею найти себе идиотское приключение.       Но щенки, птенцы и котята мне уже надоели, детей я не люблю, да и бездомные дети как-то не попадаются посреди улицы. Зато психи, вот, пожалуйста. Как-то раз мы с другом гуляли зимой, вечером, и на лавке сидел дед, явно алкаш. Он разговаривал с тем, кто сидел рядом с ним, вот только рядом с ним никого не было. Мы были еще малые, и нам нравилось выдумывать всякую мистику по этому поводу. Конечно, подойти и спросить, с кем он там говорит, мы не рискнули. Зато сейчас у меня есть еще одна возможность поинтересоваться подобным случаем. Я посмотрел на этого странного человека, он напряженно и задумчиво скользил взглядом по вагону, потом поднял глаза и увидел свое отражение в окнах напротив. По его лицу я понял, что в следующую секунду будет пиздец, и успел вскочить и удержать его, уже подорвавшегося с места. Я положил руки на его плечи и усадил на место. Он уставился на меня диковато, но вроде бы спокойно.       — Ты где выходишь? — спросил я, перекрикивая шум.       — А ты?       Я назвал остановку. Он посмотрел в сторону, нахмурился, напряженно думая о чем-то, а я ждал, что он скажет, и рассматривал его длинные светлые ресницы. И еще был готов в любой момент отвлечь его, уже просек, что неадекват у него начинается, как только он видит свое отражение. Он отвернулся от меня, уперся локтями в колени, а лбом в ладони. Я осторожно прошел и сел на соседнее место возле окна. Ему точно плохо, не знаю, физически или психически, может и так и так, и мне стало жаль его. Не очень умею утешать людей, поэтому просто стараюсь избегать таких ситуаций, но уже ввязался, ничего не поделать, тем более действительно жаль. Я осторожно погладил его по плечу и обнаружил на нем несколько шрамов. Так в тусклом свете они были почти незаметны, но на ощупь выделялись на гладкой коже.       — Что с тобой? — мне пришлось наклониться к нему, чтобы он услышал, и чтобы услышать его ответ.       — Ничего. Беда-беда… Ничего. Пиздец!       Он резко выпрямился и повернулся ко мне, я от неожиданности шарахнулся назад, вжимаясь в спинку. Его взгляд тут же вцепился в отражение. Лицо переменилось, он оскалился, как зверь, мотнул головой и заорал:       — Смеешься надо мной?! Смеешься?!       Я обернулся к стеклу и внимательно уставился на его отражение. Не знаю. Непонятно, то ли дело в освещении, то ли в его меняющихся выражениях лица, но мне всё еще кажется, что с отражением что-то не так. Оно другое. И движется по-другому.       — Мразь, сука, я тебе напомню, я тебе глаза вышибу!       Обернувшись, я еле успел перехватить его удар, но на этом он не успокоился, и какое-то время мы боролись, и непонятно было — орет ли он матом на меня или всё еще на каких-то своих демонов. Благо я занимался тайским боксом, и справиться с ним у меня в конце концов получилось, хотя силы в нем было достаточно, чтобы легко меня прибить. Но я умел ставить блоки и делать перехваты, захваты и прочее. По итогу — сижу у него на коленях, прижимая его к сидению, и сдерживаю нервную дрожь. Руки переплетены в какую-то путаницу, которую захватом не назовешь, но двигаться она ему сильно мешает. Он прислоняется своей холодной скулой к моей горячей, и меня всё-таки пробирает. Дыхание скачет, сердце тоже. Боюсь его отпустить. Но когда он спокойно и осторожно пытается освободиться, всё-таки отпускаю. Встать он мне не дает, крепко обнимает, что тяжело дышать, и как-то странно, но не страшно.       — Скажешь, где остановка, а то я пропущу… — говорит он, и меня просто уносит от его голоса. Мне уже начинает казаться, что я в жизни не слышал голоса красивее, тем более такого, который обращался бы ко мне.       — Скажу, какая?       — Наша. Мне там же выходить.       Мне так радостно стало, что я его непроизвольно обнял в ответ. Дурак, знал бы я, чему радуюсь. Хотя, мне с ним было реально интересно. В общем-то так мы до самой остановки и просидели, он меня не отпускал, а мне было хорошо в его руках, хоть и странно. Но это такое дело. Я могу в какой угодно ситуации слишком увлекаться человеком и своими мыслями о нем, и больше ни о чем внешнем не думать. Вот как для него переставало существовать всё, когда он видел свое отражение, так перестало и для меня, когда он прижимал меня к себе. Помимо того, что это было очевидно, я еще каким-то шестым чувством, вроде эмпатии, ощущал его страшное состояние. Ему было реально плохо, и как-то так плохо, что не понять, где, как и отчего. Он сам это не очень понимал, но ему было так плохо, что он не знал, что делать, куда деваться и как быть вообще. Я это чувствовал, замечал по его микродвижениям, по дыханию. И судя по тому, насколько сильно он в меня вцепился, ему очень нужна была помощь.       А дальше мы вышли на одной остановке поздно вечером и долго молча шли в одном направлении. У меня безостановочно сильно колотилось сердце, а он просто хмуро смотрел в асфальт, ссутулившись и сунув руки в карманы. Было уже совсем темно и очень холодно, он зябко поводил плечами. Когда до моего двора оставалось два квартала, я всё-таки спросил его, куда ему нужно. Он сказал, но я не знал, где эта улица, я и в родном-то городе плохо ориентируюсь, а в этом только свой район знаю и как доехать до работы. Еще и смартфон в ноль сел, чтобы маршрут посмотреть. Он проводил меня до двора, и когда я спросил — зачем? Ответил что-то вроде — раз уж так получилось. Тогда я отдал ему теплую кофту, хотя он отпирался, и свалил домой, пока сам не окоченел. Помню, какие у меня были идиотские чувства тогда… Я сильно устал, от поездки, от этой внезапной истории, но с другой стороны был на взводе, радовался чему-то и всю ночь плохо спал, думая о том, что надо было бы поймать ему маршрутку или вызвать такси, но у меня денег почти нет… Да и он взрослый мужик, сам разберется, отражений по пути не было, и он вел себя нормально. Ну, а вдруг с ним там что-то случится… И зачем я отдал ему свою кофту? Мы даже не обменялись контактами, даже имен друг друга не узнали. Но спустя пару дней он объявился у меня во дворе, и с тех пор объявлялся часто в разных состояниях, и так уже недели две. В голове у меня была уже полная каша. Я то думал, что влюбился, то он меня раздражал или даже пугал, то снова хотелось его видеть и слышать до такой степени, что я готов был бежать с работы.       Сейчас мне как-то тоскливо думать об этом. До какого уровня одиночества надо было докатиться, чтобы вцепиться в первого попавшегося психа. Но это же, наверно, не моя вина, что обычные люди меня не цепляют. Не хочу обзывать их пустыми, но чего-то в них недостаточно. Или они просто другие. Хотя я себя другим не чувствую, я обычный. Да, с какими-то своими загонами, но не больше, чем у всех. Просто я какой-то не влюбчивый, любовью за все свои двадцать с лишним лет я могу назвать только одного человека, да и то ничего хорошего не вышло, так что это неправильная любовь. А влюблялся еще, может, раз или два, но там об отношениях и речи быть не могло. И вот так вот и дальше будет, потому что я такой же, каким был, и люди везде такие же, ничего не изменилось. Получается, что я всегда буду один. От этого внезапного озарения я даже застыл посреди двора. Я вдруг понял, что так оно и будет, и это как-то пиздец обидно. Глупо, конечно глупо. Я же не могу знать, как оно там будет дальше. Мне всегда повторяют — встретишь, найдешь, и так далее. Но я вот стою и очень сильно чувствую, что нет. Не будет ничего. Не мое это. И вроде бы всегда относился к такому спокойно, но сейчас обидно до того, что глаза режет.       И я опять хочу к нему, даже неадекватному, даже орущему на свое отражение, так даже лучше, потому что тогда у меня будет повод дотронуться до него, чтобы остановить. Когда он в адеквате, то слишком мрачный и закрытый, с ним даже говорить сложно, а трогать не рискую. Черт его знает, как он вообще отнесется к моим закидонам, я тоже в каком-то плане псих, ненормальный. И я не хочу добивать его еще и своими загонами, так что и здесь ничего, пустота, пропасть между нами в один шаг. Но я не могу сделать этот шаг, потому что не уверен, что он меня не столкнет вниз, или, что еще хуже, сорвемся вместе. Такое чувство всегда, что эта пропасть вокруг меня по круговой, то есть я ею окружен как рвом. И никто не рискует переступать, а когда это пытаюсь сделать я — либо падаю один, либо, что много хуже, успеваю схватить того, к кому шел, и во тьму мы летим вместе. И потом кромешный мрак, я ненавижу себя, другие — меня, и ненависть растет, пока я не начинаю сходить с ума и бросаться в крайности. Вот, несколько месяцев назад съебался в другой город. Поначалу, вроде бы, всё было хорошо, хотя иногда накрывало, но появились друзья, которые вовремя развлекали и спаивали. А теперь всё, теперь меня никто не мог отвлечь. Я только о нем думал. К слову, до сих пор понятия не имею, как его зовут. Он моего имени тоже не знает. Сначала нам было просто не до того, а потом это стало общей шуткой.       Поспешно достаю сигареты и закуриваю. Гребаный депрессняк опять догнал, а как я бегал от него всё это время… Но это уже совсем другая история. Ладно, опоздал уже, пару минут роли не сыграют. Курю, медленно пересекая двор. Он весь серый и густо пыльный, со ржавыми кучами арматуры, складом старых труб, горой песка, переходящей в гору щебня. Бетонные стены огромных старых зданий по обе стороны: цех номер три и цех номер четыре — мой. Вспоминаю куски песни Гражданской Обороны:       Железные окна, электрический свет,       Заплесневший звук, раскалённый асфальт…       Обрывки резины, колёса и шлак,       Слепые траншеи, сухая трава…       Как я давно не брал в руки гитару. Где-то месяц. Надо бы вернуться, она здорово отвлекает от хандры. Бросив окурок в урну, я вошел в цех и нырнул в работу. Грохот и шум с утра до вечера, куча работы около станков и с электрикой, тут у меня эмоции и чувства просто отключаются, и я ебошу, как положено. Оживаю на несколько минут перерыва, обед, перекур, но отвлекают сосменщики. А потом выхожу уже вечером и удивляюсь неожиданной темноте. И вот тогда — на чем я остановился? Привет, утренние идиотские мысли и состояния, дожираю себя, пока еду в маршрутке, выхожу, иду через двор. Он стоит, опираясь спиной о стену моего дома, я до одури рад его видеть, до того, что у меня кружится голова, и кажется, что когда он отделяется от стены и не спеша идет мне навстречу, дом шатается и медленно падает на нас. Улыбаюсь непроизвольно, затягиваюсь сигаретой до треска стремительно сгорающего табака. В голове проносится всё, что я хочу, но не могу сделать. Он останавливается в метре от меня и напряженно обводит черными глазами двор.       Идем за дом, за гаражи, садимся на трубы и молча курим. Он в адеквате, поэтому спокоен и угрюм. Я не в адеквате. Мне кажется, что у меня температура, я ненавижу себя, его, работу, свою квартиру, которую снимаю у бабки друга, которого тоже ненавижу, и завтрашний день тоже ненавижу, и жизнь в целом… Ломаю пальцы, теребя в них окурок и сдерживая желание погасить его о свою же руку. Не хочу вот этого всего, но меня накрыло, и не могу прекратить. Сейчас бы выпить. Тогда бы успокоился. Он поглядывает, докуривает, щелчком пальцев запускает окурок на крышу гаража, забирает мой из нервных пальцев, пока я не обжегся, докуривает его. Я смотрю на него, его губы на моей сигарете, и завидую сигарете. Докурив до фильтра, он посылает и этот окурок на гараж. Поворачивается ко мне, кивает, улыбается натянуто и наконец смотрит в глаза.       — Что у тебя случилось? — спрашивает.       Господи, его голос. Я хорошо умею сохранять обыкновенное выражение лица, и если выражаю какие-то эмоции — только глазами, да и то так, что их способны распознать только те, кто знает меня давно. Сейчас я тоже по привычке держу покер фейс, но в глубине души надеюсь, что он прочтет по глазам, поймет, примет и так далее… Время идет. Он вопросительно поднимает бровь.       — Ничего, — отвечаю. — Устал.       Он понимающе кивает, отворачивается и смотрит в землю, тихо вздыхает.       — Иди домой.       — Нет, — я зажимаю рот рукой, понимая, что сейчас просто не выдержу и скажу.       Он снова смотрит на меня. Вот так всегда. Всегда. Каждый раз я не могу удержаться и делаю этот шаг, и оказываюсь на дне обрыва. А там темно, страшно, и меня жрут черви моих мыслей. Так, надо успокоиться. У меня всё равно такое состояние, что дурацких разговоров не избежать, но я не должен грузить его своими чувствами. Ему хватает своих. Надо взять себя в руки и прекратить сходить с ума. Забавно выходит — когда он в адеквате, психом становлюсь я. И всё-таки, что он хотел мне сказать? Не буду сейчас спрашивать, он тогда был не в себе. Еще снова взбесится, если напомню.       — Что с тобой?       — Почему ты приходишь ко мне? Зачем? — выдаю я слишком быстро, просто выдыхаю.       — Я думал это понятно, — говорит он. — Все остальные меня просто нахуй шлют. А ты добрый парень, тебе скучно, а я пользуюсь твоей добротой, потому что я мразь.       Это была его самая длинная адекватная речь за всё время нашего знакомства, и я немного охуел, смысл слов дошел не сразу, зато мурашки по телу от его голоса разбежались мгновенно, как только он заговорил.       — Нет. Неправда. Ты же в этом не виноват.       — Виноват… — он усмехнулся, опустил голову, прикрывая рукой глаза, потер лоб. Потом снова посмотрел на меня. — Ладно, давай не будем об этом.       — А о чем?       Он пожал плечами. Я отчаянно соображал, что же сказать, а то снова будем молчать два часа, а потом просто разойдемся. Тут мне пришло в голову спросить его имя, но я снова отказался от этой идеи, боясь, что его это собьет.       — Я никто, — вдруг заговорил он. — И звать никак. Так что можешь говорить. Это как говорить со своим отражением, ну ты понимаешь, да? — он невесело улыбнулся. — Я не смогу осудить тебя. Мне вообще уже всё равно. У меня такой глубокий похуй, что я чувствую посередине пустоту.       Он провел рукой от груди до впалого живота, как бы обозначая, где эта пустота. В этом смысле я его очень хорошо понимал, у меня самого там была нехилая дыра, еще и тлеющая по краям, как сигарета. Я хотел уже было всё ему высказать, но горло свело каким-то тяжелым напряжением. Из всех мыслей я не смог выбрать хоть пару внятных, там метался целый поток. А говорить здесь целый час не хотелось, хотя он, видимо, был готов слушать мои душеизлияния.       — Пойдем ко мне, — выдавил я из онемевшего горла.       Он посмотрел на меня долгим взглядом. Мы встали и пошли через двор, темно-синий, пахнущий осенними сумерками. Я плохо помню, что было дальше в тот вечер. Помню только, что мы по очереди играли на гитаре, пели всякие песни, и его голос, поющий о войне, останется у меня в голове, наверно, до конца жизни. Вот так мы стали жить вдвоем. Подолгу говорили днями, выплескивая друг на друга свои страдания, но всё так, абстрактно и о чувствах, а не о событиях. И заглядывали друг другу в глаза, пытаясь разобрать, насколько другой понял то, что один хотел донести. Квартира была однокомнатная, кровать двуспальная, и я, конечно, не дал ему спать на полу. В чувствах так и не объяснился, но этого и не пришлось, всё случилось само собой, ясное дело, ложась каждый вечер в одну постель. В одно утро мы проснулись уже не рядом, а вместе. В тот день я мало того что опоздал, так еще никак не мог сосредоточиться на работе. Выговор получил неприятный, но почти не слышал его за шумом своих мыслей.       С одной стороны мне, конечно, было радостно, можно даже сказать, что я был счастлив. С другой не совсем понимал, что происходит и к чему это приведет. Я по-прежнему ничего о нем не знал и не решался спрашивать. Окна у нас были всегда за шторами, зеркала тоже завешены, поначалу это нагоняло жутковатую мистику, но спустя неделю привык и забил. Его почти совсем не глючило, хотя иногда бывало, проскакивало, но обычно я успевал успокоить его. Поскольку жить в полной неизвестности долго невозможно, я всё-таки попытался выяснить хоть что-нибудь. От моих хитрых попыток выпросить документы он не менее хитро отвертелся. На вопросы об имени, семье и диагнозе отшутился. И стал еще мрачнее, чем был. Кончилось всё тем, что я заебал его до того, что он просто исчез. В один из дней я пришел с работы, а его нет. Шторы раскрыты, зеркала, всё как было до него. Психанул я тогда знатно, только что было делать? Я же, мать его, ничего не знаю! Даже улицу, которую он мне назвал при первой встрече, не помню, да и что мне вся улица?       Несколько дней я не в себе носился по городу, искал его по больницам, по округе, уже подумывал пойти в полицию. Но тут мне вдруг пришло в голову, что всё это неспроста. Нет, конечно, больным он не мог прикидываться. Вот так хорошо это делать не смог бы ни один актер. Но что, если он преступник? Даже если живет здесь, по своему адресу светиться не хотел, вот и ошивался где придется. Но выглядел он относительно прилично, одежда, конечно, старая и потасканная, но каждый раз, как он объявлялся в моем дворе, он был чистым, и на бомжа не очень-то походил. Значит, у него есть знакомые, которые его покрывают. Зачем в таком случае ему я? И если ему было нормально у меня прятаться, почему он ушел? Или как-то спалился? Черт, башку можно сломать.       Оглядевшись, я понял, что заблудился, еле нашел по карте ближайшую остановку, и вернулся домой поздно вечером, уставший и разбитый. Пока ехал и смотрел в темные стекла, отражающие салон, как тогда, в электричке, едва сдерживал смех и слезы. Не прогадал ведь, каждый раз одно и то же. Одна и та же херня. Даже если поначалу всё кажется нормальным, не пройдет и месяца, как кто-то из нас оступится и упадет в пропасть. Мне не хотелось думать о нем, но это выходило само собой. И вот еще до чего я додумался. На нем были камуфляжные брюки, не просто принт, а именно военные. И шрамы на теле. Я не бог весть какой эксперт, но это могли быть, наверное, шрамы от осколков снарядов. Значит он был на войне. Что, если он тронулся умом после этого? Но, в общем-то, его причастность к какому-нибудь преступлению это не отменяет, потому что всё с его жизнью очень странно.       Пока шел по двору и доставал ключи, курил, думал, как сейчас напьюсь, завтра снова опоздаю на работу, получу очередной нагоняй и кончится всё увольнением. Я не могу нормально работать в таком состоянии. Но вернуться в город к отцу тоже не могу. Над дверью подъезда висит фонарь, тусклый и временами мигающий. Отрываю взгляд от асфальта, искрящегося под фонарем после дождя, поднимаю глаза на того, кто закрывает мне вход. От неожиданности открываю рот и роняю сигарету. Он ловко ловит её, быстро перехватывает и затягивается, выдыхает дым мне в лицо и долго смеется. Потом городит какой-то бред, что-то вроде: «а знал ли ты, что он узнал про меня, когда я проходил мимо солнца…» и всякое такое. Я пытался уговорить его войти, наконец, в дом, но он продолжал нести бред и смеяться, а мои осторожные попытки взять за руки отталкивал. А потом неожиданно схватил меня за плечи, сжав их до боли и уставился прямо в глаза таким диким взглядом, что я реально испугался.       — Ты только никому не говори, — зашипел он. — Никому, слышишь!       — Обещаю, никому ничего не скажу, — быстро ответил я, пока он не раздумал.       — Эта сволочь… мразь… Я не должен выпускать его оттуда! Я не должен. Выблядок! Он знаешь кто? Подонок, тварь, ублюдок! Я бы его убил! Я ему кости на четыре каждую переломаю! Пусть только выйдет ко мне, блядь!       — Кто?       — Это чудовище! — он развернулся и вмазал кулаком в стеклянное окно двери, но его перекрывали четыре железных прута, так что он только разбил себе руку.       — Успокойся. Там никого нет. Оно только отражает.       — Нет?! Это здесь никого нет! — он хлопнул себя по груди. — Блядь, ты не понимаешь!       — Тише. Объясни мне. Я пойму.       — Он кошмарная тварь, понимаешь?! Чудовище! Это он был здесь! — он снова ударил себя. — Это всё — его! Но то, что он делал, это невозможно. Я не мог ему позволить, такие не должны жить, такие должны сдохнуть! Сдохнуть! В аду гореть! Сука, чтоб тебя там все черти драли! Я доберусь до тебя! Я тебя убью!       — Подожди, стой! — я удержал его руки от очередных ударов по решетке. — Ты хочешь сказать, что тот, кто был в этом теле, теперь в отражении? А ты тогда кто?       — А я — его отражение.       — Но… Ты же… — Я не знал, что ему сказать и как переубедить, да и это, вероятно, было невозможно.       Но теперь мне хотя бы понятно, что он обо всем этом думает. Так, надо всё понять. Получается, настоящий он — в отражении, а его отражение — в его теле. Ладно, допустим. А когда он ведет себя по-другому, это, выходит, настоящий он? И когда он видит свое отражение, они каким-то образом меняются местами. Так, что ли?       — Как ты это сделал? — спрашиваю я, всё еще сдерживая его порывы. — Как ты выбросил его из его тела?       Он замер и медленно опустил на меня бешеные глаза.       — Тебе на примере показать или как? — прохрипел он.       — Нет, не надо. Но скажи мне, что он сделал? За что ты хочешь его убить?       — Много чего. Эта тварь слишком много натворила. Просто дохуя! За такое четвертовать надо! За такое, блять!..       — Тихо. Тихо, пойдем.       Я зажал ему рот рукой и кое-как затолкал в подъезд, хотя он сопротивлялся. Господи, дурдом. Я, конечно, рад узнать, наконец, суть проблемы, да еще и то, что он так долго хотел мне сказать… Но как-то это всё страшно и больно. Но, наверное, ему нужны какие-то таблетки, чтобы он мог подольше оставаться в себе… Блять, а если он не больной? А если это правда? Мало ли чего бывает, духи всякие… Нам вот родители когда-то рассказывали, как в юности вызывали духов с помощью алфавита на ватмане и блюдца. Дух пришел, блюдце гоняло по столу как бешеное, выписывало какие-то маты, угрозы, а потом резко слетело и разбило зеркало на шкафу. Не знаю, насколько это достоверно, тем более вряд ли бы компания молодежи сидела весь вечер на трезвую голову, так что и не такое могло приглючиться, смотря чем баловаться… Но эти убеждения не очень убеждают. Мне до одури страшно, а он продолжает ругаться на зеркало и скрести ногтями обои вокруг него. И снова мне кажется, что отражение ведет себя не так. Когда оно вдруг посмотрело прямо на меня этими черными глазами, я задохнулся от страха, даже сердце сдавило. Господи, нашел же на свою голову такой пиздец…       — Эй… Послушай… — с горем пополам усмирив страх, позвал я.       Он резко припечатал ладонью отражение и обернулся.       — Ты только мне об этом сказал? Раз попросил никому не говорить…       — Да.       — Почему?       — Ты знаешь нас. Тебе можно верить. Ты не сдаёшь.       — Кому и за что я могу тебя сдать? Что ты… или он… сделал?       — Я должен отомстить ему, сломать, убить! — он ударил зеркало, но не разбил. — Если кто-то об этом узнает, они попытаются избавиться от меня. Они решат, что я больной, что я ублюдок, а не он!       — Да что он такого сделал?! — психанул я.       — Не смей помогать ему, слышишь, не смей! Я убью тебя, если ты!..       — Ну убей! Убей! Всех, кого хочешь, убей! Тогда что?! Тогда ты прекратишь это? Кого ты будешь убивать, когда никого не останется?!       На его лице отобразилось отчаяние. Он быстро подошел ко мне и навис сверху, вцепившись взглядом мне в глаза.       — Нет, я нет. — Хрипло зашептал он. — Я не убийца. Это всё он. Ты не знаешь, кого ты впустил. Ты не знаешь, что… Не закрывай его от меня. Он и правда может тебя убить. А я не буду. Только не мешай. Понимаешь, он мерзкий подонок, настоящее чудовище. Он убивал. Он издевался. Он ломал. Сколько он убивал…       — На войне? — спросил я, дрожа всем телом. От него буквально шарахало бешенством.       Он нахмурился и опустил свой страшный взгляд. И вообще как-то постепенно успокоился. Черт, опять, что ли, переклинило? Надо бы завесить зеркала и окна, пока обратно не швырнуло. Но что, если это не шутки, и тот, второй, который отражение, реально убьет меня? Нет, господи, нет. Надо прекратить сходить с ума. Хотя бы один из нас должен адекватно воспринимать реальность. Что бы он ни рассказывал в таком состоянии — в это нельзя верить. Надо помочь ему, пока он в себе. Я осторожно обнял его, он прижал меня к себе. И я снова поверил, что всё еще может быть нормально. Во всём можно разобраться. Придумаю что-нибудь. Он же вернулся, значит… Я не знаю, что это значит. Надеюсь, что я ему не безразличен.       — Подожди здесь, я закрою всё, и пойдем чай пить, — говорю ему.       — Спасибо. Прости. Спасибо тебе.       Он сжимает меня крепче и отпускает. Завесив всё, что могло отражать, я вернулся в прихожую. Он сидел у стены, держась руками за голову. Меня после всего этого ноги толком не держали, хотелось просто рухнуть рядом и забыться. Но так нельзя. Как же тяжело с больным человеком. В принципе любые отношения — сложная штука. Но с нормальным человеком хотя бы можно выяснить, что дальше, и не тонуть в этой бесконечной растерянности, как в холодном омуте. Но с другой стороны с нормальными скучно. Ладно, это неважно. В любом случае я и правда рад, что он со мной. Не знаю, можно ли всё это назвать любовью, когда мы друг для друга практически незнакомые люди, ничего не знаем. Ни будущего, ни прошлого. Зато у нас есть настоящее.       Я наклонился к нему, провел по руке. Он опустил их и отчаянно посмотрел на меня. Из носа побежала кровь.       — Черт, ты как? Тебе плохо? Голова болит? Может, скорую? — поспешно заговорил я.       — Что? Нет, я… А, это… — кровь стекла по его губам, и он зажал нос рукой, запрокинув голову.       — Я могу позвонить подруге, она училась…       — Нет, спокойно. — Перебил он. — Нормально всё, нормально. Просто перепсиховал. Не парься. У тебя есть что холодное? Я возьму в морозилке?       — Сейчас принесу, — схватился я и бросился на кухню.       В общем-то вечер окончился хорошо, кровь остановили, чаю попили, поболтали обо всякой ерунде. Но когда легли спать, сон просто вообще никак ни в какую не лез, хотя я так устал, что даже в потолок не мог смотреть. Лежали рядом, и я чувствовал, что он тоже не спит. Очень не хотелось сейчас подымать какие-то темы, но мои мысли жрали меня как пираньи, и терпеть это было не то чтобы невозможно, но крайне трудно. Вот так всегда. Я могу спокойно терпеть физическую боль, но мысли эти выдержать никак не могу. А сейчас у меня нет сил даже сигаретой заткнуть себе рот.       — Знаешь, что пугает? — говорю тихо.       — Неизвестность, — тут же отвечает он.       — Я ничего о тебе не знаю.       — Это не плохо.       — А мне вот плохо.       Молчит.       — Ты был на войне?       — Допустим.       — После нее тебе стало плохо?       — Как бы тебе сказать… Мудаком я был всегда.       — Ты понимаешь, что с тобой происходит?       — В каком смысле?       — Ну… Вся эта херня с отражениями.       — Не знаю.       — Что ты такого сделал, что оно тебя так ненавидит? Вернее, за что ты сам себя ненавидишь? Я могу поклясться, что не буду относиться к тебе хуже. Всё это в прошлом, и ты достаточно страдаешь, чтобы искупить.       — Не говори глупостей. Спи, пожалуйста. Может, потом поговорим.       Ну, хоть так. Хотя бы не отбился сразу, а оставил какую-то надежду. До утра оставалось пару часов, и всё это время я размышлял, можно ли это «может, потом» расценивать как немного повысившееся доверие. Наверное, можно, даже если это просто отговорка, всё-таки об отражениях он мне рассказал. И теперь я хотя бы знаю, что он был на войне. Хотя по всему это было очевидно — камуфляж, песни, шрамы. Снова я на работе был никакой, два раза ебнулся током, уснул в перерыве и растолкал меня лично начальник смены. Получил очередных пиздюлей и серьезную угрозу увольнения. Но всё это меня практически перестало волновать.       Мы с ним действительно поговорили. И даже не раз. Не буду приводить наши диалоги, это довольно долго и слишком тяжело для меня. Он преодолевал себя с каждым словом, буквально переламывал, и я при всем своем оправданном любопытстве не мог позволить ему закончить. Каждый раз обрывал, когда его уже начинало трясти от напряжения, и тогда он облегченно выдыхал, мы долго курили у окна, вглядываясь в вечер. А потом я долго убеждал его, что люблю.       За неделю мне удалось узнать, что у него всегда был шальной характер, и херню он вытворял по жизни. Пьянки начались буквально со школы, в универе плавно перетекли в наркотики, а когда и с работой из-за этого всё пошло по пизде, и дома замкнулось в состоянии постоянной истерики, пришла идея пойти на контракт. Там никому не было дела до его образа жизни. Пока есть война — есть спрос на пушечное мясо. А война у нас есть всегда да не одна. И вот там всё спуталось в один ком грязи, крови, боли и бешенства. Крышу срывало всем, особенно на передовой. Наркотиков там было больше, чем консервов. Все деньги уходили на них. А когда не хватало — доставал родителей. И под этим бесконечным кайфом, не боясь смерти, а поклоняясь ей, они убивали врагов, на спор, на счет, забавы ради. Над пленными издеваться запрещалось, но кого это могло остановить? Кого могли остановить какие-то дурацкие правила, о которых все давно позабыли, когда посреди горящего и оглушительного ада вдруг появлялись ангелы со светлыми лицами из далекого затертого в сознании тыла. Кого-то останавливали. Но не его. И хотя, всё же, он был такой далеко не один, но простить себе до сих пор не смог. Ни кайф от убийств, ни издевательства и пытки, ни ту девчонку-медсестру со светлыми глазами, покрасневшими и мокрыми от слез, с её отчаянными криками и проклятиями, и последующим самоубийством.       Знаете, как трудно после таких рассказов признаваться этому человеку в любви? А я знаю. Действительно пиздец как трудно. Особенно имея опыт встречи с насилием. Но если бы я не убеждал его, он бы что-нибудь с собой сделал. Он настолько себя ненавидел… Мне было страшно за него и до того больно, что я грыз пальцы в кровь, лишь бы не заплакать. О семье он ничего не сказал, кроме того, что достал их и лучше бы вообще не рождался. После ранений он довольно долго пролежал в госпитале, и уже тогда с психикой что-то пошло не так, обратно в батальон его не взяли, а дома, не без помощи наркотиков, крыша поехала окончательно. Если смотреть со стороны, становится ясно, что его просто замучила совесть. Вот так, люто, до сумасшествия.       Рассказав всё, что смог, он совсем помрачнел, замкнулся и только лежал днями на полу, глядя в стену. Иногда читал книги. Иногда выходил гулять, но это было опасно, и я просил его оставаться дома. Можно было смотреть телек, играть на компе, сидеть в интернете, но нет, ему не хотелось ни-че-го. Только сдохнуть. Когда я был дома, мы, конечно, как-то общались, но это было достаточно тяжело. Не смотря на все мои надежды, которые то разгорались, то гасли на протяжении всего нашего общего времени, я с самого начала был уверен, что ничем хорошим это не кончится. Ну, то есть, это очевидно, у меня вообще никогда ничего не кончается хорошо, ну пусть хотя бы нормально. А здесь я буквально ощущал, что всё кончится плохо. И, в общем-то, вот как было дело.       Вернувшись с работы, я не застал его дома. Конечно, волновался уже меньше, знал же, что он вернется, хотя опасения всё-таки были. Пострадав дома, я не выдержал и вышел во двор. Опять сейчас от нервов целую пачку скурю с голодухи, потом буду мучиться тошнотой. Но дело обошлось половиной. Он вернулся. Я к тому моменту уже примерз к месту и еле-еле двигался. Он был не в себе, я сразу понял это по его виду — прямая осанка, уверенная быстрая походка, резкие движения. И взгляд, который убил меня еще издалека. Я бросил окурок и невольно попятился. Он подлетел ко мне и сходу схватил меня за ворот.       — Сука! Блядь! Как ты мог! Я тебе доверил, я же всё тебе рассказал! А ты его выпустил! Встал на его сторону! Кретин! Ты понимаешь, что ты сделал?!       Я попытался высвободиться из его хватки, но он вдруг очень быстро и сильно ударил меня сбоку по скуле, швырнув на землю. Хорошо, сознание не потерял, хотя голова закружилась до потери ориентации в пространстве, еще и сильно приложился плечом о бордюр. Пока я приходил в себя, он продолжал орать что-то мне, потом подошел к окну. Слава богу, что это были окна моей квартиры, а не чьей-нибудь чужой. И хотя эта квартира не моя лично, но себе поменять окна проще, чем ругаться с чужими людьми. Пока он орал то на отражение, то на меня, обвиняя нас в сговоре и черт знает в чем еще, я кое-как поднялся и пошел к нему с целью как обычно успокоить.       Почему-то тогда мне не пришло в голову, что если обычно он был поглощен только отражением, и вся его ненависть шла туда, то сейчас она перекинулась и на меня. Он орал, что у меня на этот раз ничего не получится, и больше он такого не допустит, и этот маньяк не должен оттуда выйти. Я пытался уговорить его и подойти, чтобы обнять. Кончилось всё тем, что он локтем разбил окно. Тогда до меня дошло, что ситуация исключительная, и я вряд ли с ней справлюсь. Но было поздно, он подобрал осколок и бросился ко мне. Я не помню, что он тогда кричал мне, было не до того, но помню, что когда стекло вспарывает кожу — сначала ничего не чувствуешь, кроме страха, потом становится жарко, а потом бьет боль, очень сильно и резко, что дыхание застревает поперек горла. Он распорол мне кожу вместе с футболкой из-под левой ключицы вниз наискось через грудную клетку. Такого пиздеца со мной еще не случалось, я шарахнулся, уставился на рану, заливающуюся кровью. А надо было обороняться. От следующего удара я успел только закрыться рукой, осколок прорвал джинсовку и резанул кожу.       — Стой! — заорал я. — Стой, хватит! Больно!       — Я тебя убью, — сказал он почти спокойно.       Тогда я попытался наконец выбить стекло из его руки, взять в захват, но в него будто бес вселился, или я просто был уже уставший, замерзший и оглушенный ранами. Ничего не выходило. Он разбил мне губы, в ходе борьбы сорвал куртку, чуть не сломал вторую ключицу, и я в последний момент успел подставить руки, иначе бы он разбил мою голову об асфальт. Я попытался подняться, уже слыша крики откуда-то сверху, наверно, соседи со второго этажа выглянули на шум. И, черт подери, я всё еще волновался, что его возьмут менты. Надо было срочно как-то привести его в себя, но он не слушал и не подпускал. Я встал, шатаясь от боли, чувствуя, как пульсируют раны и уходит кровь, будто я даже становлюсь легче, и от этого так неприятно в голове. Только бы не потерять тут сознание.       Я звал его домой. Он продолжал нести бред, угрожать мне и отражению, бросать в меня стекло, оно со звоном разлеталось где-то позади. Он подобрал длинный и острый осколок, с его рук уже тоже капала кровь, но он не обращал на это внимания, и после всей нашей борьбы у него, кажется, сил стало только больше. До меня дошло, что сейчас он меня покалечит уже не на шутку, и когда он бросился на меня, я от бессилия рванул от него. Это было уже что-то в духе фильмов ужасов. Он схватил меня за ногу, и я упал, успев упереться руками в асфальт, и попытался тут же повернуться, но он прижал сверху и со всей силы ударил осколком в спину. И так несколько раз. Издалека раздался быстро приближающийся вой сирены. Он замер и вдруг исчез. Не знаю, может, я всё-таки отключился, но когда смог из последних сил обернуться — его уже нигде не было. Хотя я плохо видел в темноте и перед глазами всё расплывалось.       Иметь дело с ментами не хотелось, я пытался встать, держась за стену, и даже как-то дополз до угла дома. Оттуда они и выбежали, тут же подхватили меня под руки и потащили к машине, на ходу задавая вопросы. Я тупил, отвечал, кажется, не всегда в тему. Они спорили, вызвать ли скорую или везти меня в больницу лично. И решили всё-таки везти, одному я отдал ключи от квартиры, ему нужны были документы и что-то там еще, не помню. Это было глупо, наверно, но мне хотелось, чтобы меня просто оставили в покое. В больнице мне обработали порезы, четыре из девяти пришлось зашивать, привели в себя и тут же повезли в участок. Хотя я раз десять повторил, что заявление писать не хочу.       В участке задолбали вопросами, я отбивался, мол, вообще понятия не имею, что произошло, кто-то разбил окно, я вышел разобраться, а он набросился. У меня были опасения, что тот полицейский, который заходил в квартиру за документами, заметил, что я жил не один. Но он ничего не сказал. А остальные от меня наконец отстали и отпустили. Домой довезти меня, едва стоящего на ногах, никто, конечно, не предложил. В общем-то это понятно, мусарня — не таксопарк.       И надо же было уже выйти из кабинета в коридор, чтобы нос к носу столкнуться с ним. На секунду я просто остолбенел, раскрыв рот, но в следующую взял себя в руки. Он стоял передо мной в наручниках, весь перемазанный кровью и, только увидев меня, сразу опустил глаза. Кажется, он был в адеквате, и, наверное, помнил, что случилось. Мне было больно за него, особенно за то, что из-за этого он станет ненавидеть себя еще сильнее.       — Со мной всё в порядке, — тихо сказал я ему. — Ты не виноват.       — Что-что? — переспросил полицейский. — Тебе сколько повторять еще — это он или нет?       — Не знаю, — ответил я. — Вам сколько повторять еще — темно было. Оставьте меня в покое.       Конечно, было очевидно, что это он, да и соседи, наверно, описали как-то. Но я не мог на него что-то сказать. Просто не мог. Вернувшись домой, я лег спать, но сон не шел, и неприятно было от ран, хотя обезболивающее еще действовало. Я выпил с полбутылки коньяка и только тогда смог уснуть. На следующий день на работу, понятно, не вышел. Я вообще просто валялся на кровати и смотрел в потолок, ощущая, как сгораю изнутри, и упиваясь режущей болью в ранах. К вечеру мне позвонили из полиции и сообщили, что этот псих сбежал из больницы, теперь за ним приехали родители и забрали назад. Поскольку без заявления составить на него дело они не могут, то его не посадят, но следить будут строго и держать в закрытом отделении. Наверное, мне об этом сказали, чтобы мне стало легче. И я всё-таки в какой-то мере чувствовал себя жертвой, но легче мне не стало.       Еще два дня я лежал и просто заливал слезами подушку. Потом собрался и поехал в родной город к отцу. А потом сел записывать всё это, потому что даже когда зажили раны, внутри всё еще жгло. Наверное, все свои рассказы я пишу, чтобы вылить из себя остатки боли. Ну, а потом я снова уехал, потому что с отцом нам тоже было больно находиться рядом. Он меня постоянно жалел, вздыхал на мою судьбу, и в конце концов меня это достало и подстегнуло прекратить свои страдания и заняться делом. Беда в том, что ничего нового новый город мне не открыл. Те же улицы, дома, сигареты, комната, работа, маршрутки, электрички, чужие отражения в холодных темных окнах. Та же самая тоска.