Незаменимый

Двери зала суда распахнулись с таким грохотом, с каким несколько минут назад не стучал молоток судьи. Зрители, адвокат, прокурор и судебные приставы невольно обернулись на звук. Все они смотрели на молодого мужчину в военной форме, вбежавшего внутрь и вырывавшегося из рук охранников. Он безостановочно кричал: "Да шож вы делаете?! Отпустите его! Так нельзя!" От неимоверных усилий и крика его лицо побагровело, а на шее вздулись вены. Охранникам потребовалась помощь приставов, чтобы вывести нарушителя. После того как двери вновь закрылись, по залу пронёсся заговорщический шёпот. Люди с удивлением отметили, что мужчина был похож на обвиняемого. Да, с головы человека, сидящего на скамье подсудимых, свисали длинные локоны, а на подбородке виднелась еле заметная бородка, но в остальном их лица практически не отличались друг от друга. Молоток судьи оборвал нараставшее шипение. "Продолжайте", — обратился судья к прокурору. Последний выпрямил спину, подтянул подбородок и заговорил неприятным монотонным голосом: "Как я уже сказал, ваша честь, этот человек участвовал в общественных беспорядках, видеодоказательства мы неоднократно предоставляли. Своими действиями он подвергал окружающих опасности, из-за них несовершеннолетний едва не лишился руки. Если бы не сотрудники правопорядка, которым он сопротивлялся..." "Это неправда — выкрикнул подсудимый — полицейские едва не убили его..." "Вы сами видите, ваша честь, — довольно ухмыльнулся прокурор — подсудимый и сейчас выказывает полное неуважение к власти и суду..." "Ложь" — послышался отчаянный вопль. "Тишина" — отбарабанил в такт стуку молотка голос судьи. "В связи с этим — невозмутимо продолжал прокурор — я предлагаю применить часть вторую федерального закона номер 233, в которой говорится о том, что лицо, совершившее административное правонарушение, подрывающее конституционные основы государственной власти и повлекшее тяжкий вред здоровью одного или более лиц, подлежит прохождению процедуры принудительного нравственного перевоспитания путём нейронной терапии". "Протестую, ваша честь — адвокат встал, оперевшись на крышку стола — в этом нет необходимости. Это чрезвычайная мера. Мы же не можем менять каждого, кто не согласен с властью". Он осекся, но тут же добавил: "так до каждого второго очередь дойдёт". В зале вновь поднялся шум. "Тихо, тихо" — прогремел судья, и молоток очередной раз с треском опустился на подставку. "Протест отклонён. Если вам есть что сказать по существу, говорите, в противном случае можете приступать к заключительному слову. Я полагаю, мы уже достаточно услышали". Прошла речь обвинителя, затем защитника, и судья удалился для вынесения вердикта. Он затворил дверь своего кабинета и на несколько секунд снял маску безразличия. На его лице выступила усталость и едва заметные признаки внутренней борьбы. Морщины вокруг глаз сильнее выступили, обвисли уголки рта. Он выдохнул, выпустив весь воздух из легких, и снова вдохнул полной грудью. Лицо стало прежним: каменным и непроницаемым. Он взял со стола заранее напечатанный вердикт и вернулся в зал суда зачитать его. "Сука!" — прокричал мужчина в военной форме и ударил кулаком в стену. Он не почувствовал боли и собирался ударить ещё раз, но краем глаза заметил на пороге кухни мальчика четырёх лет и остановился. Женщина, сидевшая за столом напротив, подбежала к ребёнку, обняла его, что-то прошептала на ухо и отвела в другую комнату. "Ты его пугаешь, — сказала она, вернувшись, и добавила — он что-нибудь говорил?" "Я полгода отдал этим гадам, а они чистят моего брата без суда и следствия..." — ворчал он, не обращая на ее слова внимания. "Сереж, мой муж говорил что-нибудь перед тем, как его увели?" "Нет" — соврал он. Из-за злости, все ещё клокотавшей внутри, он не хотел признаваться, что последним желанием брата стала просьба позаботиться о семье. Он не хотел брать на себя такую ответственность, не сейчас. Голова женщины упала на ладони. Она тихонько всхлипывала, а Сережа продолжал причитать: "Я думал это вздор. Он постоянно нёс какую-то чепуху про несправедливость и подлецов. А теперь такое. Дурак, — он замолчал и тихо пробурчал — всех бы расстрелял". "Не говори глупостей" — выпалила женщина. Её глаза покраснели, а по щекам текли слезы. "По-другому нельзя. Ты видела, чо они творят? Как поступают с беспомощными? Сколько уже таких? А среди твоих знакомых?" Она замолчала, словно подсчитывая точное количество. "Вот видишь — он победоносно улыбнулся — с кем из них ты теперь общаешься?" Она отвела взгляд, не желая выдавать ту горечь, которую испытывала от потери друзей. "Промывка мозгов — вот что это такое" — сказал он, ударив кулаком по столу. Этот стук на мгновение придал ей ярости, и она ответила с вызовом: "Что-то я не помню, чтобы ты так говорил, когда уходил служить". Он отмахнулся. И то правда, ещё полгода назад он живо спорил с братом за этим самым столом и доказывал, что так называемые в простонародье чистки только улучшают стабильность в стране. Люди, прошедшие через них, умнеют и больше не соблазняются глупыми и наивными идеями. Он слышал, что личность людей меняется, но ведь оно и к лучшему? Как бы не так, когда дело касается семьи. "Я могу взять автомат..." "Не смей даже думать - оборвала его женщина - ты совсем с сбрендил? Мы подадим апелляцию, если надо обратимся в мировой суд по правам человека". "Какой нахер суд? Ты не видишь что ли? — он не мог сдержать крика — твоего мужа не будет к тому времени. Мишки моего не будет! Если не показать силу, то тебя растопчут! Им надо дать понять, что они не бессмертны, что нельзя просто так брать и стирать людей". "Убийство — не выход, — обессилено прошептала она, устав спорить — не могу поверить, что всерьёз об этом говорю". "Это единственный выход. Просто такие как ты и мой брат, слишком слабы для настоящих действий. Только и можете, что строчить в даркнете, или где там еще, и не понимаете, что надо делать, чтобы тебя услышали". "Это ты не понимаешь. Они только этого и добиваются. — она устало посмотрела на него — чтобы оправдывать то, что сейчас делают с Мишей и многими другими. Любое насилие растолковывается как повод усилить контроль. Сам подумай, просто представь, как это выглядит со стороны. Как теракт, как массовое убийство! Да что ты вообще хочешь сделать? Просто выйти на улицу и начать палить? Неужели ты не думаешь о Мише? О его сыне?" "Я как раз о нем думаю! Думаю, как отомстить за него, а не сидеть сложа руки". Одним рывком она встала и подошла к окну. Её плечи дрожали, и от вида её беспомощности ему стало не по себе. Он почувствовал себя виноватым. Но ведь он ни в чем не виноват. Это не он бросил семью ради громких лозунгов. Это не он лишил её мужа. Это не он изобрёл тот дурацкий препарат, который меняет сознание и переставляет шестеренки в голове. Но это он пообещал брату заботиться о ней и её ребёнке. Ни слова не говоря он встал и ушёл в гостиную. Прикрыв дверь, он лёг на диван. За окном смеркалось, но он знал, что не уснёт этой ночью. Слишком велика в нем злоба, слишком сильно желание отомстить. Он не хотел возвращаться в часть, но прекрасно знал, что за этим последует. Не страх его останавливал, но внезапно появившаяся ответственность, от которой он отмахивался, но не мог избавиться. Рано утром он встал, так и не сомкнув глаз, собрался и тихо ушёл, никого не разбудив. Не было смысла прощаться. Все что он хотел сказать, он сказал вчера. Долгое время он не хотел ей звонить. Он не презирал её, но жалел. В его глазах она оставалась слабой и нерешительной. И все же что-то в её словах заставило его задуматься. Уже после того как эмоции улеглись, он представил, как бы выглядел задуманный им поступок со стороны? Мог ли он причинить ещё больший вред? Эти сомнения заставили его переломить себя и позвонить ей. Однако вопреки ожиданиям, трубку никто не взял. После этого он звонил ещё несколько раз на протяжении недель, а потом и месяцев, но на звонки по-прежнему никто не отвечал. Длительных увольнительных ему больше не давали, и он не мог ее проведать, а потому в нем начала нарастать тревога. Неужели с ней что-то случилась? Может, она сменила адрес или больше не хочет его видеть? Что теперь с Сашкой, его племянником? После таких мыслей его ещё больше мучило обещание, которое он невольно дал брату, не мог не дать. Так прошёл остаток его службы. Демобилизованный он прямиком отправился к ней домой. В дверь пришлось звонить несколько раз. Сперва он не слышал ничего, кроме тишины, а потом уловил чьё-то шарканье. Щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге стоял его брат. Он разительно отличался от того человека, каким когда-то был. Маленькая аккуратная бородка разрослась до густой неопрятной щетины. В глазах больше не стоял радостный блеск, который всегда сверкал при встрече. Брат застыл в неопределенной позе и смотрел так, будто силился вспомнить, кто перед ним. "Сережа? — наконец произнес он, и в голосе его сразу послышалась хрипотца, который никогда раньше не было, - Ты уже вернулся?" "Я войду?" — ответил брат и, не дожидаясь разрешения, зашел внутрь. Его поразило то, насколько сильно изменилась квартира. От уютного семейного очага не осталось и следа. В прихожей друг на друге лежали ботинки, кроссовки и прочая обувь, сваленная в одну кучу. На кухонном столе, который был виден из коридора, отчетливо выделялась гора грязной посуды. Ему не надо было подходить ближе, чтобы понять, какой там царит беспорядок. Диван, кресла и стулья гостиной застилали скомканные вещи. Край ковра, перед самым порогом, почернел от скопившейся на нем грязи, пыли и песка. Весь этот бедлам образовался у человека, которого он всегда считал самым аккуратным в семье. Он помнил, как в школе Миша всегда раскладывал учебники, планшет, стилус и ручки так, чтобы они все точно прилегали друг другу, лежали в идеальном порядке. До университета он ходил только в костюме и ни разу не позволил себе надеть наглаженную рубашку. Что стало с тем человеком? "Когда ты приехал?" — спросил вошедший за ним брат. "Только что, — холодно ответил он и, оглянувшись, продолжил — где Женя и Сашка?" Его мучило смутное подозрение, что они уехали, не оставив ни единой зацепки. Тут в соседней комнате, послышался шорох. В дверях показался силуэт. Сперва смутный, но через секунду сквозь спутанные сальные волосы он узнал невестку. Она выглядела под стать мужу: смотрела растерянно, так, будто не понимала, что происходит вокруг. "Ты не отвечала на звонки" — в его голосе невольно прозвучал упрёк. "Я даже не зна..." — начала она, но её перебил муж. "Я запретил ей отвечать". Эти слова ошеломили его, но он почти инстинктивно спросил: "Почему?" "Нам не нужны неприятности. Хватило того, что ты устроил в суде, — новый хриплый голос брата звучал одновременно угрожающе и боязливо — мы просто хотим жить спокойно". "Что они сделали с тобой? Это ведь ты мне всегда твердил о социальной справедливости". "Никто ничего со мной не делал" — отрезал брат. "Женя" — он посмотрел на невестку, но она все так же непонимающе оглядывала его. В её глазах зияла пустота, как у рыбы, и точно так же, как выброшенная на берег рыба, она открывала и закрывала рот, то желая, то передумывая говорить. "И ты тоже, — прошептал он внезапно пришедшее озарение — а где Сашка?" - он двинулся прочь из комнаты искать мальчишку, как вдруг брат перегородил ему дорогу: "Уходи, пожалуйста, иначе я вызову полицию". Минуту они стояли друг напротив друга в нерешительности. Сережа пытался заставить себя думать, что стоящий перед ним человек — не его брат, а лишь жалкая оболочка, оставшаяся от человека, которого он знал всю свою жизнь. Но лицо, знакомое лицо, так отчетливо напоминавшее его собственное, вызывало ещё свежие тёплые чувства, которые разум не мог побороть. Самое страшное, что он не читал в глазах брата той же борьбы. Для того все уже было решено. Он сдался. "Хорошо — сказал он — я ухожу, дай пройти". Когда он взялся за ручку входной двери, брат произнес: "Я не желаю тебе зла. Ты должен понять это. Мы уже не те люди, что раньше" "О, я понимаю" — сардонически протянул он. "Но терапия тут ни при чём. Она лишь толчок, чтобы подумать над тем, чем ты занят в жизни и ради чего живешь. Мы жертвовали семьёй ради наивных идеалов — это глупо, теперь я понимаю". Сережа обернулся. Он увидел в конце коридора, за спинами двух взрослых, стоявших единой стеной, искрящиеся жизнью и любопытством глаза мальчика. Тот был все ещё жив. "Ты мне как-то приводил слова философа, который говорил, что иногда, чтобы воспитать собственных детей, лучше менять общество, в котором они растут, чем их самих. Теперь, похоже, ты об этом забыл " — так он попрощался с братом и закрыл за собой дверь. В его голове давно таилась эта мысль. Идея появилась полгода назад, в день, когда он поговорил с Женей после суда. Той ночью он не мог успокоиться и все перебирал в голове варианты мести. Встреча с Мишей здорово его разозлила, и эта злость придала ему отваги, или безрассудства — он не знал. Он знал только одно: сейчас или никогда. Рано утром, встав перед зданием парламента, он дождался первых прохожих. Из кармана военной формы он достал зажигалку и закричал во все горло: "Разойтись". Ошеломлённые люди застыли на месте. Когда крик повторился, кто-то, опомнившись, отошел в сторону, другие продолжили идти своей дорогой, не обращая на него внимания. Он поднёс огонь зажигалки к манжете и моментально вспыхнул словно факел. Охваченный пламенем он упал на колени и перед ним на асфальте загорелась надпись: "Они не отнимут моё Я". Очевидцы в панике разбежались. Одни фотографировали, без конца нажимая на очки, другие звонили в скорую, а третьи спасались и бежали подальше от огня. Перед трибуной встал пожилой человек в костюме. Из-под седой бороды проглядывал тугой узелок галстука. Он поправил сначала его, потом очки в роговой оправе. Глаза под линзами последний раз пробежали по листу бумаги, поднялись и оглядели зрителей. "Уважаемые коллеги — начал он, откашлявшись, — все мы знаем, какие трагические события потрясли недавно мир, и какое ошеломительное воздействие они произвели на научное сообщество. Конечно, это не лучшая тема для открытия конференции по нейрофизиологии, но обстоятельства диктуют начать с самого важного, пусть и не очень приятного сообщения. В известной вам стране прямо сейчас бушует настоящая революция, и корень её лежит глубоко под человеческими страстями и слабостями, но исходит прямиком из достижений нашей с вами области. Развитие направляющих РНК и их использование для управления экспрессией генов в нейронах в итоге привело нас к технологиям, позволяющим менять человеческое поведение. Они дали нам инструмент для лечения депрессии, шизофрении и многих других психических расстройств. Однако, как известно, любое изобретение — лишь инструмент, и то как будет применяться этот инструмент зависит только от нас. К сожалению, нашлись люди, которые использовали его для своих корыстных и узурпаторских целей. Они меняли личности людей в угоду собственной власти. Тяжело признаваться в собственной слабости, но давайте будем честны, мы знали о подобном злоупотреблении и ничего не сделали, пока не стало слишком поздно. Один человек показал, что иногда смерть может быть лучше жизни и доказал это на собственном примере, погибнув в огне подобно фениксу. Пусть он не возродится, но этот человек поднял важный вопрос: можем ли мы оставаться в стороне от собственных изобретений? Несем ли мы за них ответственность точно так же, как родители несут ответственность за своих детей? Я думаю, да. Это не значит, что мы должны отказаться от их "рождения", но только ещё больше следить за тем, как растёт собственное чадо. Прошу извинить меня за столь длинное вступление, но мне показалось необходимым высказаться на тему, которая имеет самое непосредственное отношение к нашему общему делу".