We are expired!

В машине царит полная тишина. Молчание сковывает тело, но у меня язык не поворачивается, чтобы нарушить его. Да я и не знаю, что сказать. «Мам, пап, я случайно вскрыла вены, может, в кафешку съездим?» Как же глупо. Родители даже словечком не обмолвились со мной, не спросили, что заставило меня сделать такой поступок. Им все равно? Не думаю. Просто устали, и это очевидно. Дорога от клиники до нашего дома кажется бесконечной. Я стараюсь как-то отвлечься, направить свои мысли в другое русло, но у меня плохо выходит. Думаю лишь о том, как мне заговорить с родителями, как мне смотреть им в глаза. — Мам, мне нужно купить новый костюм для танцев, — говорит Нина. Я выдыхаю с облегчением. Хоть кто-то разбавил эту звенящую тишину. — Зачем? — Как зачем? У меня скоро экзамен, ты что, забыла?! Мама устало потирает лоб и закрывает глаза. — … Экзамен. Прости, детка, я действительно забыла. Мне становится еще больше не по себе. Из-за возни со мной мама совсем не уделяет время своей младшей дочери. Проглатываю огромный ком в горле. Наконец, мы подъезжаем к дому. Я чувствую, как обстановка постепенно накаляется. Чувствую, как мама еле сдерживает себя, чтобы не высказать все, что накопилось у нее на душе. Папа открывает дверцу машины, подкатывает ко мне кресло, тянет ко мне руки. — Я сама, — говорю я и медленно перемещаю свое тело в кресло. Папа смотрит на меня с восторгом и в то же время с удивлением. Мы заходим в дом. Папа берет меня на руки и относит в комнату. Все происходит в таком глубоком спокойствии, будто мы вернулись из какой-то обычной семейной поездки, а не из клиники. Меня начинает это настораживать. Папа сажает меня на край кровати. — Устала? — спрашивает он. — Да нет. Я поправляю бинтовую повязку, которая закрывает мой шрам, и вдруг замечаю, что в углу стоят два чемодана. — А что это за сумки? — Рэйчел! Папа отходит от меня, я сижу в полном недоумении. В комнату заходит мама. — Скажи ей, — говорит папа и выходит из помещения. — О, Господи, ничего без меня сделать не может. — Мам, в чем дело? — Завтра мы с тобой улетаем в Делавэр. — Какой еще Делавэр? Зачем? — Я подумала, что нам нужно сменить обстановку, немного развеяться, отдохнуть. Там есть прекрасный городок Рехобот-бич. Океан, пляж, солнце. Нам этого так не хватает. — Ты серьезно? — спрашиваю я, расплываясь в улыбке. — Да. Мы с Ричем решили устроить тебе небольшой сюрприз. — А почему они с Ниной не едут? — Рич не может оставить работу, а у Нины скоро экзамен, ты же знаешь, как она переживает. — Значит, только ты и я? — Только ты, я и океан. — Я тебя обожаю. — Мы с мамой обнимаемся. Наконец-то наступило то самое спокойствие, которое не давит на меня. С этой минуты я полностью погружена в мысли о предстоящей поездке. Как же хочется уже вдохнуть соленый морской воздух и погрузиться в объятия хмурого океана. — Так, тебе нужно отдохнуть, твои вещи уже собраны, так что ложись и готовься к поездке. Мама покидает мою комнату. Я продолжаю улыбаться. На минуту мне показалось, что я вновь вернулась на полтора месяца назад, когда я была здорова, когда на моих руках еще не было многочисленных мозолей от колес кресла и когда мое тело принадлежало мне. А затем я снова погружаюсь в период «после». Теперь я не смогу плавать, не смогу пройтись по горячему желтому песку. Все мои мысли сводятся к банальным радостям, которые обычный здоровый человек не замечает и воспринимает как должное. Вновь начинаю ненавидеть свое тело. Вновь хочу запереться в своей «крепости» и никого не видеть, не слышать. — Я тебе звонила, а ты не отвечала, что-то случилось? — говорит Лив. Я смотрю на ее изображение в ноутбуке, прошло всего несколько дней, но она сильно изменилась. Выглядит еще более уверенной, будто даже и не жила в захолустной Миннесоте. — Да… я пропадала в клинике. Процедуры, обследования. Все как обычно. Стараюсь не смотреть в камеру, чтобы Лив не увидела мои «бегающие» глаза. Глаза мои самые первые предатели, всегда выдают меня, когда я вру. Хотя это ложь лишь наполовину. Я ведь действительно была в клинике, несколько дней мой организм приводили в порядок. А то, что я сделала до этого, я решила не рассказывать Лив. Во-первых, не хочу, чтобы она за меня волновалась, а во-вторых, не хочу снова показаться слабой и жалкой. — Понятно. Я уже волновалась. — Завтра мы с мамой улетаем в Делавэр. Решили отдохнуть. — Круто! Слушай, а может быть, ты ко мне как-нибудь в Чикаго заглянешь? Я уже так по тебе соскучилась. — Обязательно, — говорю я, улыбаясь. — Вейвс! Вейвс, просыпайся. — Нина прыгает по моей кровати. Мои веки устало приподнимаются, замечаю, что в комнате уже совсем светло. — Сколько сейчас времени? — Восемь тридцать. Мама сказала, чтобы я тебя разбудила, а то вы опоздаете на самолет. Через несколько минут оказываюсь в ванной комнате. Снимаю повязку с руки. Кожу возле шрама противно стянуло, что мешает полноценно шевелить кистью. — Вейверли, давай быстрее, — говорит мама, заходя в ванную, затем обращает внимание на мой шрам. — Болит? — Нет. Мама подходит ко мне, садится на корточки и берет меня за руку. — Вейверли, давай постараемся забыть о том, что произошло здесь в тот вечер? — … Да я уже почти забыла. — Вот и отлично. — Мама пытается искренне улыбнуться, но я замечаю, как ей это трудно дается. Я чувствую, что, сама того не замечая, превращаю жизнь моих родителей в ад своими выходками, и даже если мама мне этого не говорит, то глаза ее выдают. Это у нас семейное. В аэропорту все куда-то бегут, регистрируются, запаковывают чемоданы, прощаются с родственниками, завтракают в кафешках. Сплошная суматоха. Мама с папой о чем-то беседуют, а я и Нина наблюдаем за рыбками, которые находятся в огромном аквариуме. — Как ты думаешь, я сдам экзамен? — спрашивает меня сестра. — Конечно, ты зря волнуешься, ведь ты очень талантливая. — Жалко, что ты не увидишь, как я выступаю. — Ну почему же? Мы ведь с мамой уезжаем всего на неделю, а твой экзамен через две, я обязательно тебя поддержу. — Вейверли, нам пора. Нина обвивает мою шею своими тощими ручками. Затем ко мне подходит папа. — Ну… хорошо тебе отдохнуть, дочка. — Пап, ты так смотришь на меня, будто мы расстаемся на год, а не на неделю, — смеюсь я и обнимаю отца. Мы прибыли в аэропорт Филадельфии и, уже находясь на трапе самолета, я ощутила огромную разницу между климатом Миннеаполиса и этого городка. Воздух такой теплый, что я чувствую, как сжимаются мои легкие, привыкшие к прохладе Миннесоты. Солнце палит, никого не щадя. Честно говоря, перелет меня вымотал, и я уже жду не дождусь, когда мы с мамой доберемся до нашего отеля. Но пока мы до сих пор находимся в аэропорту. У мамы неожиданно зазвонил телефон, и она оставила меня в зале для пассажиров. Здесь уже не такое огромное скопление людей, лишь несколько человек разместились на креслах, кто-то читает газету, а кто-то и вовсе спит. Я подъезжаю к одному из кресел и пересаживаюсь. Отталкиваю коляску от себя. Когда я вне своего кресла, я ощущаю себя такой же, как все. Замечаю, как ко мне подходит какой-то парень. — Привет. Не подскажешь, как добраться до центра города, а то я что-то не могу ни автобуса, ни такси найти. — Парень смущенно улыбается. — Я не знаю. Сама только что прилетела. — Мы обмениваемся улыбками. — А если не секрет, ты откуда? — Из Миннесоты. — Ух, я из Алабамы, но климат, мне кажется, здесь намного жестче. — Да уж. — Я вновь улыбаюсь. Наш разговор прерывает мама. — За нами уже приехали. Так, а ты чего пересела? — Мама подкатывает ко мне коляску, парень удивленно смотрит на меня, затем его удивление сменяется полной растерянностью. Я прячу глаза, пересаживаюсь в инвалидное кресло, снова возвратив себе ярлык «калеки». — Эмм… удачи тебе. — Парень разворачивается и быстрым шагом удаляется от нас. Я краснею, мне становится неловко, затем обидно, но потом я принимаю все как есть. У аэропорта нас встречает водитель необычного такси. Оно предназначено для перевозки инвалидов-колясочников. С пандусом и специальными крепежными элементами для фиксации коляски. — Добро пожаловать, — говорит водитель. — До Рехобот-бич ехать полтора часа, потерпите? — Разумеется, — отвечает мама. Сквозь солнечные лучи, которые пробиваются через стекла автомобиля, я стараюсь рассмотреть новый пейзаж. Мы едем по извилистой пыльной дороге, в нескольких метрах от нас находится обрыв, который прячет за собой золотой берег океана. Синяя вода под солнечными лучами, вдали виднеются небольшие белые гребешки маленьких игривых волн. Для меня, жителя серого неприветливого Миннеаполиса, это место кажется раем. Вскоре автомобиль останавливается. Водитель помогает мне выбраться из салона. Мама хватается за поручни моего кресла и решительно везет меня к воротам какого-то здания. Странно, оно не похоже на обычный курортный отель. Я не замечаю поблизости туристов, да и вообще здесь так тихо, словно тут нет ни единой души. — А куда мы приехали? — спрашиваю я маму. — Скоро узнаешь. — Меня совсем не устроил ее ответ. Я не понимаю, что происходит. Ворота открываются, и мы видим перед собой женщину с выцветшими красными волосами, забранными в пучок, на ней строгая белая блузка и серая юбка. На лице приветливая улыбка. — Добрый день, добро пожаловать в наш реабилитационный центр. Меня зовут Роуз, я директор данного центра. Как добрались? — Отлично, спасибо вам большое за предоставленный транспорт, — говорит мама. А я в это время чувствую, как мое тело оцепенело. — Реабилитационный центр? Какого черта?! — Не выдержав, я разворачиваюсь к матери и смотрю в ее потускневшие глаза. — Вейверли, я тебе сейчас все объясню. — Да уж постарайся. — Меня бросает в жар. — После твоей попытки самоубийства мы с Ричардом посоветовались с врачом, который наблюдал за тобой, и он нам сказал, что тебе необходимо наблюдение у специалистов. — И поэтому ты решила обманом затащить меня сюда?! — Ты бы не согласилась добровольно поехать. У меня не было другого выхода. — Позвольте, я вмешаюсь в ваш разговор, — говорит Роуз. — Вейверли, в нашем центре около пятисот пациентов, половина из которых такие же, как ты, инвалиды-колясочники. Здесь ты найдешь себе родственную душу, так скажем. А также тебе помогут наши опытные психотерапевты. — Я не инвалид! И я не псих! Я не хотела совершать суицид, это получилось случайно. — Я чувствую, что мои нервы уже не выдерживают, веки наполняются слезами. Мама не обращает внимания на мою начавшуюся истерику, снова берется за поручни, и мы остаемся за пределами ворот. Я осматриваюсь. Путь к зданию лежит через небольшой парк с невысокими деревцами и ухоженными газончиками. В нескольких метрах от нас находятся четыре пациента этого центра. Они сидят в инвалидных креслах, и на вид им не меньше семидесяти. Отвожу глаза в сторону и вижу, как около фонтана разместилась еще одна группа таких же старичков. «Ненужные люди», — первое, что у меня проносится в голове. Их так же, как и меня, затащили сюда, и теперь вся их жизнь — это скудный парк и огромные ворота, прячущие их от нормальной жизни. У меня перехватывает дыхание. — Мама, ты же обещала мне быть всегда со мною рядом… — По моим пылающим щекам потекли слезы. — Послушай, мы с папой желаем тебе только добра. Мы хотели тебе помочь, но у нас это плохо получилось. — Мама берет меня за руку, но я резко отдергиваю ее. — О, Господи, — закрываю лицо дрожащими руками. — Я ведь просто хотела, чтобы вы оставили меня в покое… Неужели я так много просила? Мама, я не хочу провести остаток своих дней рядом с этими убогими! — Я сказала это слишком громко и чувствую, как все присутствующие в парке обратили на меня внимание. — Увези меня отсюда. Мама долго смотрит на меня. Я вижу, как ее глаза заблестели из-за слез. — Нет. Это короткое слово, состоящее из трех жалких букв, нанесло мне такую боль, словно мне в спину воткнули сотню кинжалов. Я медленно разворачиваюсь и покорно направляюсь к зданию. Самое страшное — это лишиться поддержки близких людей. Когда твои родные просто-напросто устают от тебя и сдают тебя вот в такие вот «центры ненужных людей», полагая, что люди в белых халатах, с наигранным сочувствием помогут тебе. Несколько минут мы проводим в кабинете Роуз. Пока мама подписывает какие-то бумаги, я сижу, устремив свой взгляд в неопределенную точку. В голове пустота. Мне не хочется ни о чем думать, ощущаю лишь где-то в глубине себя нарастающую боль, искры которой вот-вот превратятся в настоящий пожар. Мама подходит ко мне. — Мой рейс через три часа, нужно выдвигаться. — Мама смотрит на меня, улыбаясь, и говорит таким тоном, будто бы сейчас ничего не произошло и она меня не запихнула насильно в центр убогих людей. — Удачной дороги, — с полным безразличием отвечаю я ей, не подымая глаз. — Ну… может, обнимемся? Меня начинает раздражать этот наигранный веселый тон. Я крепко сжимаю подлокотники своего кресла и на этот раз уже ничего ей не отвечаю. Мама осторожно дотрагивается до моих плеч, как бы мне обидно и горько ни было, я стараюсь запомнить тепло ее нежных рук, ведь теперь уже неизвестно, когда мы встретимся. И встретимся ли вообще. Мама тяжело вздыхает и покидает кабинет. Мне так хочется ринуться за ней, догнать и обнять ее настолько крепко, насколько я смогу себе это позволить, но я останавливаю себя. Раньше сознание боролось с телом, теперь тело борется с упрямым сознанием. — Я уверена, тебе понравится в нашем центре, — говорит Роуз. В кабинет заходит полноватая чернокожая женщина. — Знакомься, это Фелис. Она дежурная в твоем блоке, если тебе что-то понадобится, ты всегда можешь обратиться к ней. Фелис своими мощными руками выкатывает мое кресло из кабинета и везет к лифту. — Сколько тебе лет? — спрашивает она. У нее довольно грубый голос и какой-то нелепый акцент. Я молчу, совершенно не хочется вести сейчас с кем-то беседы. — Ох, сколько у меня было таких же молчунов, как ты. Меня уже ничем не удивить. Заходим в лифт и через несколько секунд оказываемся на седьмом этаже. Едем по длинному коридору, тишина смешивается со скрипом колес моего кресла и тяжелыми шагами Фелис. — А вот и твоя комната. — Фелис открывает дверь. В нос ударяет запах новой мебели, смешанный с ароматом освежителя воздуха. Комната довольно просторная, огромная кровать, небольшой шкаф, светлые обои, окно, спрятанное за легкими белыми шторами. — Помочь тебе разобрать вещи? Я мотаю головой, подъезжаю к кровати, перемещаю свое тело и сохраняю при этом такой вид, будто это мне не стоит никаких усилий, чтобы показать, что я не немощная, как все остальные в этом центре. Хотя на самом деле мои руки безумно ломит, будто я раз пятьдесят подтянулась на турнике. — Я разбужу тебя к ужину. Если что-то понадобится, около твоей кровати есть красная кнопочка, нажми ее, и я буду здесь. Фелис выходит из комнаты. И как только я остаюсь в полном одиночестве, даю волю своим эмоциям. Слезы текут ручьем, мои всхлипывания нарушают покой в комнате. Я просыпаюсь из-за того, что начала играть какая-то древняя джазовая песня. Еле-еле открываю глаза, пытаюсь понять откуда она доносится, затем замечаю у двери что-то типа радиопередатчика. Внезапно в комнате появляется Фелис. — Пора идти на ужин. — Я не хочу. — Что значит, не хочешь? Может, мне Роуз позвать? — Зовите кого угодно. Я недооценила свою черную надзирательницу, и буквально через пять минут в моей комнате оказывается директор центра. — Вейверли, когда к тебе обращаются люди, нужно хотя бы повернуться к ним лицом. — Я послушно переворачиваюсь на другой бок. — Почему ты не хочешь идти на ужин? — Потому что у меня нет аппетита. Я уже готовлюсь к тому, что Роуз прикажет Фелис взять меня на руки и насильно посадить в кресло. — Ну что ж, мы не имеем права заставлять тебя делать что-то против твоей воли. Роуз улыбается и выходит из комнаты. Фелис несколько секунд стоит в полном недоумении, а затем покидает помещение.Я слышу крик. Сначала, мне кажется, что он мне снится, но затем открываю глаза и понимаю, что это происходит наяву. Крик превращается в жалобный стон, спросонья я никак не могу понять, кто его издает. В комнате темно, хотя за окном начинает светать. Я заставляю работать свое еще не проснувшееся тело. Сажусь в кресло, открываю дверь, оказываюсь в коридоре. Крик доносится из соседней комнаты. Медленно поворачиваю ручку двери, смотрю в щель и вижу, наконец, того, кто нарушил мой покой. Это худощавый парень с взъерошенными волосами, его длинные пальцы впились в матрац, взгляд устремлен в потолок. Он тяжело дышит и не перестает кричать. — Эй, — говорю я, чувствуя, что мое сердце вот-вот вырвется из груди от страха. — Эй, ты чего? Но парень не обращает на меня внимания. Я срываюсь с места и стараюсь как можно быстрее добраться до комнаты дежурной по блоку. — Фелис! — кричу я. — Фелис! Открываю дверь и вижу, как наша дежурная преспокойно спит на своем диванчике, закрыв лицо глянцевым журналом. — Фелис! Та, наконец, просыпается и с недовольным видом смотрит на меня. — Что такое? — Там человеку плохо. Мы направляемся в комнату того парня. Фелис садится на край его кровати, берет его за руку, а другой рукой гладит по голове. — Тихо, Филипп, все хорошо, успокойся. Тот, словно в объятиях матери, вмиг успокаивается. Его дыхание становится ровным, мышцы расслабляются. — Вот так. Молодец. В отличие от остальных присутствующих я до сих пор нахожусь в шоке от увиденного. — Что с ним? — Ничего страшного, ему просто часто снятся кошмары. Знакомься, Фил, это твоя новая соседка. Парень смотрит на меня, и я замечаю что-то странное в его взгляде, а затем обращаю внимание на все его тело, непропорционально длинные скрюченные конечности, тремор рук. Церебральный паралич. Фил что-то пытается мне сказать, но у него получается лишь промычать. — А можно мне поменять палату? Я не хочу каждое утро просыпаться из-за его воплей. — Все одиночные комнаты уже заняты. Могу переместить в двухместную. — Ладно, я обойдусь. После инцидента, произошедшего ранним утром, я так и не смогла уснуть. По радиопередатчику снова заиграла мелодия. Я кладу подушку себе на голову, но она все равно меня не спасает от раздражающих звуков. Обращаю внимание на телефон: 4 пропущенных вызова от мамы и ровно столько же от папы. С ними я вдвойне не хочу разговаривать. В комнату заходит Фелис. — Время завтрака. Теперь я не сопротивляюсь. Во-первых, я действительно хочу есть, иначе мой желудок сам себя переварит, а во-вторых, какой смысл моего бунта? Вдруг меня и впрямь посчитают сумасшедшей и направят в место куда хуже этого. Несколько минут мне требуется, чтобы умыться и расчесаться. Затем Фелис меня провожает в столовую, которая находится на первом этаже. Огромное помещение от края до края заполнено кучей калек, которые вяло передвигают колеса своих колясок от столика к столику. Подъезжаю к мискам с едой, всюду какие-то салаты, отварные овощи, каши, желтые бульоны. — А что это? — спрашиваю я повара и указываю на непонятную зеленую жижу. — Пюре из шпината. Да уж. Даже в клинике еда была нормальной, а здесь она вызывает не аппетит, а сильные рвотные позывы. Наконец, я нахожу что-то более-менее съедобное: морковный сок и две булочки из кукурузной муки. В самом углу отыскиваю себе свободный столик, но, к моему большому сожалению, ко мне присоединяется дед. Ему повезло больше, чем мне, он может ходить, но только при помощи костылей и своей единственной ноги. Вторая ампутирована. Покончив со своим завтраком, я пулей вылетаю из столовой, но путь мне перегораживает Фелис. — Теперь тебе пора на час приветствия. — Это еще что? — Все наши пациенты разделены по определенным группам, и каждое утро после завтрака группы собираются и рассказывают, как они провели эту ночь, что им снилось. Все это проводится под руководством психотерапевта. — Очень весело. Но я, пожалуй, пойду, посплю. — Так, здесь за тобой бегать никто не собирается. — Фелис подходит ко мне, резко разворачивает мое кресло. — Ты не имеешь права меня куда-то тащить! — кричу я. — Хорошо, тогда для начала заглянем к Роуз. Уж она-то тебе мозги вправит. Через несколько минут мы оказываемся в кабинете директора. — Роуз, у меня скоро начнется истерика. Эта девчонка мне все мозги высосала. Может, отправим ее обратно в Миннесоту бандеролью? Роуз просит Фелис оставить нас наедине. — Ну и что мы будем с тобой делать? Я молчу. — Может быть скажешь что-нибудь? А то я не очень люблю вести монологи. — Я хочу домой. — Пока это невозможно. Договор составлен, ты должна пройти курс реабилитации. — Я взрослый человек, почему я не могу сама распоряжаться своей жизнью? — Потому что тебе еще нет восемнадцати и твои родители решили, что тебе здесь будет лучше. Скажи, что именно тебе не нравится в этом месте? — Например, еда. Хотя это даже едой назвать невозможно, это настоящее дерьмо. — Попрошу не сквернословить. — Извините, но я не нахожу других слов, чтобы описать то, что вы подаете людям. Или вы забыли, что ваши пациенты — люди, а не парнокопытные, которым только травку подавай. — В нашем центре подается только здоровая пища, и тебе придется с этим смириться. Вейверли, я понимаю, что тебе сейчас нелегко, и я могу пойти тебе навстречу. Если ты в течение трех месяцев будешь вести себя спокойно и не нарушать наш устав, я сообщу твоим родителям, что ты пошла на поправку и тебе нет необходимости здесь находиться. — Три месяца? — По договору твой курс длится год. У меня пересохло во рту. Родители меня отправили сюда на целый год. Год. Не могу прийти в себя после услышанного. — …Я согласна. — Вот и договорились. А теперь ты должна идти на час приветствия. И помни о нашем договоре. Фелис меня сопровождает до какой-то деревянной резной двери, которая отличается от всех остальных, обычных. — Ты уже опоздала на пятнадцать минут, войди без единого звука. Я с трудом выполняю приказ моей надзирательницы, ибо из-за скрипа колес все обернулись и начали сверлить меня глазами. Затем, когда я выбрала себе местечко, стоящая в центре женщина продолжила свою речь. — Я плыву, вода оказывается жутко холодной, затем я оборачиваюсь и вижу в нескольких метрах от себя огромный плавник. Акула. Ныряю и сквозь толщу воды вижу, как она открывает свою пасть. Потом я просыпаюсь. Вот такой вот сон. А тебе что приснилось, Фил? Мой сосед начинает мычать, а все присутствующие принимают такой вид, будто понимают все, что он пытается сказать. Я еле сдерживаю себя, чтобы не засмеяться, но затем на мгновение теряю контроль, и мой смешок эхом проносится по всему залу. — Так, а кому это там весело? — женщина всматривается в зал, и я замечаю, что она смотрит мне прямо в глаза. — Новенькая? Отлично, прошу в центр, нужно познакомиться с группой. Такое ощущение, что я вновь оказалась в младшей школе и учитель вызывает меня к доске, чтобы познакомить с одноклассниками. Как же все это глупо. Я в центре рядом с наставницей группы. Мельком пробегаюсь глазами по своим, так сказать, «одногруппникам». Здесь человек пятнадцать. В основном это дети лет десяти и старички, но среди них я нахожу одну молодую девушку и троих парней, один из которых Фил. — Представься нам. — Меня зовут Вейверли Эрп. Я здесь только второй день, но меня уже жутко тошнит от этого места. Спасибо за внимание. — Вейверли, расскажи, что тебе сегодня снилось? — Ничего. Мне ничего не снилось. — Ну что ж, ничего страшного. А теперь мы все перемещаемся в парк делать утренние упражнения. Мы размещаемся на небольшой асфальтированной площадке, окруженной тощими деревцами, чьи тени от незначительной кроны едва спасают нас от жарких солнечных лучей. Следующие минут тридцать мы осваивали различные техники дыхания, делали повороты туловища, головы, а затем просто закрывали глаза, расслаблялись и слушали утреннюю тишину в парке. Во время зарядки я глаз не сводила с той самой молодой девушки и парней. Поскольку я здесь буду находиться три месяца, мне нужно начать с кем-то общаться, иначе я с ума сойду от одиночества. Замечаю, как девушка во время медитации оглядывается по сторонам и медленно катит свою электрическую коляску за пределы площадки, а потом и вовсе скрывается за углом здания. Я не придумываю ничего умнее, чем отправиться за ней. Девушка сидит спиной ко мне и пытается зажечь сигарету. — А я думала, что здесь запрещено курить, — решаюсь сказать я. Девушка резко оборачивается, по ее виду можно сказать, что она не на шутку перепугалась. — Скажем так, можно, но только мне. — Она улыбается, делает затяжку, а затем снова говорит: — Я Андреа, а ты Вейверли, так? — Да. Андреа мне чем-то напоминает Лив. Не внешностью, а характером. Дерзкая, независимая. Или же это просто маска, под которой она скрывает ту боль, что доставил ей ее диагноз. У нее черные короткие волосы, тонкие пряди нелепо торчат во все стороны. Глаза подведены черным, из-за чего ее взгляд кажется агрессивным. Ее тело выглядит неестественно крохотным, сжатым, будто его сплющили по бокам. Рука, что держит сигарету, словно сделала из камня. Андреа подносит сигарету ко рту, и в этот момент она похожа на робота, потому что ее движения кажутся скованными, автоматичными, будто в нее встроено какое-то устройство, что управляет ею. — Хоть какое-то разнообразие. Обычно к нам сюда привозят стариков да вечно орущих детей. — А ты давно здесь? — Почти пять лет. — Пять?.. — Это так кажется, что много, но на самом деле время здесь бежит очень быстро, не успеешь оглянуться, как уже год прошел. — А я здесь и месяца не выдержу. — Почему? Тут не так плохо. Кормят, ухаживают, пылинки сдувают, что еще нужно? — Наверное, ты просто забыла, что за этими воротами есть реальная жизнь, которая в тысячу раз интереснее. — За этими воротами мир здоровых людей, а здесь наше место, с нашими правилами. — А тебя, видно, эти правила не особо устраивают, раз ты сбегаешь ото всех? Андреа смеется. — Да, правила Роуз суровы, но к ним быстро привыкаешь. — А вас выпускают за пределы центра? Мы едем по коридору, Андреа показала мне, где здесь находятся библиотека, спортивный зал и интернет-кафе. — Редко. Бывает, что мы с группой и наставницей выбираемся в кино или театр, но это очень скучно, на самом деле. — А в клуб или еще куда-нибудь? — Ты что, смеешься? Если Роуз узнает об этом, она нас казнит. Ладно, мне нужно ехать в процедурную. Увидимся за ужином. Добравшись до своей комнаты, я вновь проверяю пропущенные звонки: двенадцать от мамы, двенадцать от папы. Представляю, что они чувствуют сейчас, быть может, они даже винят себя за то, что меня сюда затащили. Долго думаю, перезванивать или нет, но в конечном итоге бросаю телефон на кровать, несколько минут роюсь в своей сумке и достаю одну из книг по орнитологии. На улице душно, но здесь куда лучше, чем сидеть в пыльной комнате. Кружевная тень какого-то высокого стройного дерева скрывает меня от глаз посторонних. А я в то же время наблюдаю за пациентами, которые так же, как и я, решили отдохнуть от удручающей атмосферы внутри здания. Что меня в каждом из них зацепило, так это непринужденность, кажется, что они вовсе забыли про то, что относятся к числу инвалидов. Они смеются, разговаривают о политике, о растениях, о происшествиях на других континентах. Делают вид, будто находятся не в центре, где помогают обездоленным людям прийти в себя и заставляют жить дальше, а просто на курорте. Затем, стараясь абстрагироваться от внешнего мира, я погружаюсь в чтение книги. «Казуары — одни из самых опасных птиц на Земле. У них длинные и острые когти, которыми они могут запросто распороть живот. Также эти птицы отличаются невероятной силой. Переломить кость человеку для них не составляет особого труда. Казуары любят одиночество, и, несмотря на то что они довольно недружелюбные, эти птицы безумно красивые и необычные». Что-то стукается о мою коляску. Я отвлекаюсь от чтения и замечаю, что у моих ног лежит баскетбольный мяч. Наклоняюсь, беру его в руки. — Эй, не подашь мяч? — говорит мне светловолосый парень, направляясь ко мне. Он щурится и, не жалея рук, заставляет колеса своего кресла катиться быстрее. Я кидаю ему мяч. — Спасибо. А ты, случайно, не из моей группы? — Кажется, да. Я Вейверли. — Вейверли, точно. Я тебя еще запомнил, когда был час приветствия. — Том, ты нашел наш мяч? — К нам подъезжает чернокожий парень, с гладко выбритой головой и массивными мускулистыми руками. — Да. Смотри, это та самая новенькая, что теперь в нашей группе. Вейверли. Меня зовут Томас, а это Брис. — Ты умеешь играть в баскетбол? — Нет, к сожалению. — Ну ладно, — говорит Брис. — Поехали, Том, мне нужно отыграться. Около часа провожу в массажном кабинете. Мое тело, словно тесто, мяли холодные руки врача. Вначале он занимался лишь моим вялым позвоночником, затем перешел к ногам. Меня не покидала надежда, что из-за его манипуляций я вдруг начну что-то чувствовать. Хотя бы легкое прикосновение или боль, хоть что-нибудь. Но, увы, чуда не произошло. — Твоя мать звонила Роуз, сказала, что она беспокоится, потому что ты не берешь трубку, — говорит Фелис. — Я не собираюсь это с тобой обсуждать. — Ладно, тогда поговоришь об этом со своим психотерапевтом. Фелис подвозит меня к стеклянной двери кабинета, на которой висит золотая табличка «Доктор Н. Хот». Я вхожу в кабинет, и в глаза мне сразу бросается огромное панорамное окно, из-за которого помещение такое светлое и приятное. Стены, выкрашенные в нежно-зеленый цвет, украшены разнообразными картинами неизвестных мне художников. В центре кабинета стоит стеклянный столик, по обеим сторонам которого находятся два диванчика, на одном из них сидит мой доктор. Я узнаю ее, это та самая женщина, что вела час приветствия. — Вейверли Эрп? Проходи. Я подъезжаю к диванчику, пересаживаюсь. — Меня зовут Николь Хот. Сегодня утром мы не смогли толком познакомиться. Рыжие, почти огненные волосы, ямочки на щеках, прищуренные карие глаза. На вид ей около тридцати. — Что случилось с твоей рукой? — спрашивает она, хотя сама явно уже знает ответ. — Порезалась случайно, когда пыталась покончить с собой. — Чувство юмора есть, значит, не все так плохо, как описано в твоей истории болезни. Ты любишь, когда тебя называют Вейвс? — Да. — Хорошо. Итак, Вейвс, расскажи мне, что ты чувствовала, когда взяла в руки лезвие. Она не сводит с меня глаз, пристально смотрит, словно пытается заглянуть мне в душу. — Ничего, — вру я. Я не из тех людей, которые открыто могут говорить о том, что происходит у них на душе. Я буду тихо страдать, переживать, добивать себя мыслями, но ни с кем не поделюсь своей болью. — А что ты чувствовала, когда очнулась после аварии? — …Ничего. — «Ничего». Когда человек говорит, что ничего не чувствует, это значит, что он чувствует гораздо больше, чем можно себе представить. В данный момент я чувствую, как доктор Хот пытается пробиться сквозь кирпичную стену моей души. — Вейверли, закрой глаза, слушай мой голос и давай краткие ответы. Я подчиняюсь ее команде. — Во что ты была одета в день аварии? — В черное платье. У меня был выпускной. — Так. Ты окончила школу с отличием? — Да. — Куда собиралась поступать? — В Йель. — Высокая планка. Ты была уверена в своих силах? — …Почти. — Ты всегда подчиняешься своим родителям? Этот вопрос застал меня врасплох. Она затронула ту проблему, с которой я борюсь с самого детства. — …Да. — Что было после выпускного? — Я, моя подруга и мой парень поехали к друзьям на вечеринку. — Как зовут твоего парня? — Скотт. Мы с ним расстались. — Почему вы расстались? — Потому что… — Его лицо. Я вижу лицо Скотта в тот момент, когда я застала его с той блондинкой. Его взгляд, в котором царит страх. А затем слышу его голос. Сердцебиение вмиг учащается, я нахожусь на грани. Угаснувшая боль вновь накрыла меня волной. Старые раны снова начали напоминать о себе. Он зашел слишком далеко. Слишком. Я открываю глаза, и их быстро заволакивает прозрачной пеленой из слез. — Я не могу. Извините. — Думаю, на сегодня наш сеанс закончен. Спасибо. В столовой играет приятная музыка. Мягкий желтый свет, идущий от многочисленных люстр, делает атмосферу по-домашнему уютной. На мгновение задумываюсь о своей семье. Наверняка сейчас тоже ужинают. Лишь стук стаканов и звук соприкосновения приборов с посудой разбавляют тишину в доме. Даже Нина молчит, понимая, что обстановка накалена до максимума. Хотя, может быть, дело обстоит по-другому. Мама, папа и Нина спокойно проводят вечер, папа, как всегда, рассказывает про своих пациентов, мама внимательно слушает папу и Нину, которая вопит о предстоящих экзаменах в балетной школе. И никто не омрачает им вечер своим присутствием. На моем подносе уместились стакан морса, булочки, тарелка с тушеными овощами и пюре. К вечеру мой аппетит разыгрался. — Ну, как прошел первый день? — спрашивает Андреа. — Нормально. Если не считать поход к психотерапевту. Я не думала, что это будет так сложно. — А кто у тебя? — Николь Хот. — Тебе нереально повезло. — Да уж. — Нет, я серьезно. Николь хороший врач, да и сама по себе она ничего так. — Что-то я не обратила внимания. Андреа уплетает порцию пюре из шпината. — Как ты можешь есть эту гадость? — Знаешь, за пять лет можно привыкнуть к этому зеленому поносу. Мы смеемся. В этот момент к нашему столику подъезжают Том и Брис. — Приятного аппетита. Встречаемся в парке после ужина, — говорит Томас, затем они с Брисом занимают свободный соседний столик. — В парке? Зачем? — Мы каждый вечер проводим в парке. Там пусто, никого нет, очень круто. Только Роуз об этом не знает, так что мы, можно сказать, нарушаем одно из первых правил центра. Я вспоминаю о договоре между мной и Роуз. Никаких нарушений, полное спокойствие и подчинение всем правилам все три месяца. Надеюсь, что она не узнает. В конце концов, я должна наладить контакт с кем-то, чтобы окончательно не замкнуться в себе и не погрязнуть в своей депрессии. В парке действительно здорово. Ни единой души, лишь слышен шелест листьев, которые тревожит тихий сонный ветер. Небо усыпано звездами. Они игриво поблескивают, так и хочется встать на ноги и дотянуться до них. В воздухе повис сладкий аромат спящих цветов. Я не знаю, о чем обычно разговаривают в этом центре, поэтому начала с самого банального и сверхглупого вопроса. — Как вы оказались в инвалидном кресле? — спрашиваю я. С удивительной легкостью первой решается ответить Андреа. — У меня оссифицирующая фибродисплазия. Это когда твои мышцы постепенно превращаются в кости. Гадость редкостная. Особенно когда тебя с детства мотают по разным клиникам и врачам, даря пустые надежды на исцеление. Моя челюсть отвисла после услышанного. Я испытываю и жалость, и в то же время восхищение. Несмотря на страшный диагноз, она ведет себя гораздо оптимистичнее, чем некоторые здоровые люди, и рассказывает о нем так, будто говорит не о страшном заболевании, а о новом сингле какой-нибудь поп-группы или же о какой-то маловажной, несерьезной новости. — У меня все проще. Я увлекался мотоспортом. Даже несколько раз был чемпионом, но судьба любит ломать таких крепких орешков, как я. На очередной гонке мой стальной конь подвел меня. В итоге: прощай, спорт. Привет, инвалидное кресло и жалкое существование. — А ты, Брис? — На меня напали, всадили нож в спину по самый корень. Вообще не люблю я про это рассказывать. Я много раз пытался стереть из памяти тот день, но ничего не выходит. Достаточно посмотреть на это гребаное кресло, как все события снова всплывают в голове. Теперь твоя очередь. — Я… попала в аварию. В день выпускного. Столкнулась с грузовиком лоб в лоб… Ничего интересного. — Так, а вы что здесь делаете? — слышим мы грубый мужской голос в темноте. — Черт, это Маркус, — говорит Андреа. — Кто такой Маркус? — Начальник охраны, — отвечает Том. — Я спрашиваю, что вы здесь делаете? Вы что, забыли, что после отбоя запрещено выходить за пределы центра? — Маркус, успокойся, мы просто решили подышать свежим воздухом перед сном. — Быстро все направились по своим комнатам. А утром вам предстоит серьезный разговор с Роуз.