Не забудет

Все Неудачники запали на Бев. Ну, ещё бы, она же была первой и единственной девчонкой в их компании, к тому же очень красивой. Да, откровенно пялился и пускал слюни на Беверли только Бен, но Билл, Майк и Стэн тоже косились в её сторону. И жутко смущались, когда Бев называла их «мальчики», смотрела своим особенным, каким-то лучистым, что ли, взглядом и встряхивала рыжими кудряшками. Ричи ухмылялся, как и все остальные, шутил глупые шуточки про Бена и Бев, прочил её в невесты Биллу, старательно делал вид, что она ему нравится – ну, как всем нормальным парням нравятся красивые девочки. Просто – девочки. Взрослые говорили, что Ричи Тозиер – прирождённый хохмач и клоун, на сцене ему выступать нужно; притворяться он умел, и Неудачники вообще ничего не заподозрили. – Эй, Каспбрак, как провёл выходные? Я вот трахнул твою мамашу – и ей, представь себе, понравилось! – Может, пора заняться личной жизнью, Эдс? Ты же ещё девственник, да? Ай-ай-ай, бедный мальчик, твоей мамке стоило бы заняться тобой! Ричи шутил. Ричи Тозиер всегда шутит, к этому привыкли друзья, учителя в школе, соседи, Генри Бауэрс и компания. Над Ричи Тозиером даже издеваться бесполезно – бьёшь его, выколачиваешь, как пыльный ковёр, а он ржёт и сыпет бесконечными вариациями слов «трахнуть» и «пошёл на хер». И грустно ему тоже не бывает, он вечно ведёт себя как беззаботный и счастливый придурок. Слишком беззаботный и слишком болтливый. Бип-бип, Ричи. Неудачники не знали, что порой Ричи просто не может себя контролировать. Он замечал в себе эти странные, идиотские, бестолковые чувства – и тут же начинал трепаться без умолку, в красках расписывая Эдди, как его чокнутая мамаша стонала, когда он, Ричи, обхаживал её, что именно выкрикивала, когда кончала, каким аппетитным было её жирное тело в постели… и так далее, и тому подобное. Эдди краснел, сквозь зубы посылал Ричи, а то и бросался на него с кулаками («Ты уже ДОСТАЛ меня, Тозиер, твои шутки НЕ СМЕШНЫЕ, чёрт побери!»)… И так было лучше. Легче. Ричи всё-таки был хохмачом и клоуном, прирождённым актёром, он мог обмануть кого угодно… и даже почти себя самого. Но только почти. Все Неудачники запали на Бев. И Эдди, чтоб его, Каспбрак, – тоже. Ричи считал Беверли классной девчонкой, вцепился бы в глотку Генри Бауэрсу и самому Оно за неё, но как же ему хотелось выкрутить Бев руку, толкнуть, отвесить затрещину… сделать больно, хотелось каждый раз, как он замечал, какими глазами смотрит на неё Эдди. Блестящими, влюблёнными глазами. Может, Эдди и не был влюблён на самом деле, но уж точно не отказался бы поцеловать Беверли Марш, сходить с ней в кино, посидеть в кафешке… делать все эти вещи, которые делают с классными девчонками, но уж точно не с друзьями. Все Неудачники запали на Бев, Ричи – на Эдди, но будь он проклят, если хоть одна живая душа в Дерри об этом узнает. Иногда становилось плохо. Так плохо, что ни глупые шутки про мамку Эдди, ни показное веселье не помогали. Ричи убегал в парк, забивался в какой-нибудь угол, накрывал голову подушкой в своей комнате – и протяжно, по-собачьи выл, или разбивал кулак о стену, или ревел, как сопливая малявка, глотая слёзы, не в силах остановиться. Да что вообще происходит? Почему с ним? Почему все – нормальные, а он – такой? Какого хрена Бен и Билл пялятся на Беверли, одноклассники ходят на свидания с девчонками и прячут порно-журналы под кроватью, а у него внутри всё холодеет и заливается жарким огнём, когда он видит чёртова Эдди Каспбрака? Эдди с его вечными страхами («А если на этом платке микробы, Тозиер, а если я заражусь чем-нибудь страшным и умру?!») и долбанутой мамашей, слабого, жалкого, глупого Эдди. Какого хрена в кино показывают поцелуи парней и девушек, от которых (Ричи точно знает) у мальчишек становится тесно в штанах, а он с красными от стыда щеками и липкими от ужаса пальцами косится в сторону Эдди, сидящего в соседнем кресле, и отчаянно хочет взять его за руку, притянуть к себе и поцеловать – точно так же, как в этом идиотском фильме. Какого хрена ему снятся по ночам не роскошные рыжие волосы Беверли, а тощий астматик Эдди? Какого. Вообще. Хрена. Когда становилось плохо, Ричи обнимал себя руками за плечи, сжимался в комок – такой маленький, словно его и не было совсем, – раскачивался из стороны в сторону и твердил: это пройдёт. Это всё чепуха, идиотизм какой-то, выкидыш подсознания, и ничего страшного не случилось, нужно просто предложить Кейт, той симпатичной девчонке из параллельного класса, пойти в кино, поцеловать её, а то и залезть к ней под блузку; это пройдёт и всё будет хорошо, обязательно будет, обязательно, обязательно… Когда Ричи понял, что ничего уже не будет хорошо, он вырезал на заборе R + E. Надпись затерялась в десятке таких же букв, анонимная, никому непонятная – и, конечно, вообще ненужная и бессмысленная… но стало легче. Ричи и сам не знал, почему. Может, потому, что свои имена на этом заборе выцарапывали влюблённые парочки, и можно хотя бы представить R + E не буквами, а в реальной жизни. Хотя бы представить. Хотя бы так. Большего не должно, да и просто не могло быть. – Эдди! Нет! Мы не можем так уйти, Билл, мы должны спасти его… Эдди! Мы не оставим его тут! Нет, нет, нет, ЭДДИ! Это был совсем другой человек, пускай почти не изменившийся внешне. Взрослый, живущий какой-то своей жизнью, бесконечно далёкий от Ричи и от самого себя – Эдди Каспбрака из 1958-го. Двадцать семь лет прошло. Неудачники выросли и оставили детство позади – вместе с глупыми влюблённостями и несбывшимися надеждами. Не то чтобы Ричи часто вспоминал Эдди после того, как уехал с родителями из Дерри. Сработали провалы в памяти – беда всех, переживших победу над Оно, – болезнь отца, новая жизнь, работа, девушки… И даже встретившись с Эдди снова, Ричи был уверен – всё осталось позади. Двадцать семь лет, в конце концов. Никакие чувства, а уж особенно смутное, полуосмысленное не пойми что из детства, не живут так долго. Он был уверен в этом, пока не потерял Эдди. Не так, как в 1958-ом, – потерял навсегда. Неудачники победили Оно и выбрались из канализациии, они были вместе – почти все, – и в безопасности, но Ричи не мог успокоиться: кричал, бился в руках Билла, отталкивал Беверли, рвался в тоннели, ведь там же Эдди, там остался Эдди, которого он любил… любит… Эдди, чтоб его, Каспбрак, который не мог, просто НЕ МОГ умереть! Но Эдди умер. От Эдди остались только кривые, полустёршиеся царапины-буквы. R + E. Ричи приседает на корточки, проводит по ним кончиками пальцев и прорезает снова – пускай выделяются среди остальных, давным-давно забытых надписей. Потому что он, Ричи Тозиер, не забудет. Теперь – не забудет.