движущийся образ неподвижной вечности

Когда-то один очень умный человек сказал, что время — движущийся образ неподвижной вечности. Наверное, так оно на самом деле и есть. Это действительно лишь образ, всеми воспринимаемый по-разному. Только сама вечность не есть сумма времени. Да и точно ли она неподвижна? Это что-то непонятное, совсем неизвестное, закрытое для человека. Заоблачное. Все как-то привыкли к тому, что время управляет нами и тем, что нас окружает. Безусловный рефлекс как-никак. Иногда кто-то может из-за этого возмущаться, но продолжать ему подчиняться, учёные вон вообще день за днём пытаются хотя бы немного с мёртвой точки сдвинуться и развить, дополнить само определение времени. Изредка у них это даже получается. Правда, не совсем удачно. Зато кто-то, а именно большая часть населения нашей планеты, обо всём этом и не задумывается, тихо строя планы на будущее. «Будущее» — слово само по себе странное. Точно так же, как «настоящее» и «прошлое». Непонятно всё это. Чересчур скрыто для полного осознания. Ты вроде бы как и знаешь значение этих слов, а с другой стороны тебе даже половина их смысла неизвестна. А ведь Арсению эти понятия раньше казались совершенно обычными, и он считал, что заморачиваться и думать по этому поводу не стоит. Не особо размышляешь о чём-либо, пока это «что-то» не наступает тебе на пятки. Впрочем, тогда ему и не было известно о том, что для некоторых эти самые заморочки — смысл всего. Есть такая теория: Вселенная и время бесконечны, значит, любое событие неизбежно, даже невозможное. Кажется, их встреча и есть это самое невозможное. Жаль, что в то же время и неизбежное. Какая жалость. С Антоном они знакомятся совершенно случайно, на каком-то форуме, где обсуждаются космические программы. Попова там вообще не должно быть — он, конечно, личность разносторонняя, любит черпать знания из всего на свете, думая, что когда-нибудь оно ему пригодится, — но сейчас случай совсем не тот. На этом «космическом» в самом прямом смысле мероприятии его присутствие является неожиданным даже для него самого. Дело в том, что Серёжа Матвиенко — лучший друг, заядлый сердцеед и просто влюбчивый человек — в очередной раз с ума сходит от какой-то там девушки, которая помешана на астрономии и космосе в целом. Серёга уверяет — «это точно навсегда». Арсений ему почти верит. Юля — так зовут эту самую девушку — на форуме лекцию читает. Матвиенко почему-то решает, что идеальным первым шагом в гениальном плане завоевания сердца дамы станет его поддержка. Сразу видно, человек опытный, умный, стратегию заранее придумал. Молодец, не зря вместе с Поповым институт экономики и управления заканчивает. Если бы ещё не заставлял друга вместе с ним на это мероприятие идти, вообще бы ему цены не было. Топольницкая перед началом выступления нарезает круги по помещению, каждые две минуты звонит кому-то. Нервничает ужасно. Если бы брюнет не подтолкнул армянина к ней, то она бы запаниковала ещё сильнее, и Серёжа остался бы без шансов на отношения. Вечно Арс всем помогает, всех выручает, а сам-то уже пару месяцев без девушки живёт. Он всё-таки на четвёртом курсе, друзья. У него диплом на носу, какие сейчас девушки. А на форуме вон бесплатные сосиски и бесплатный кофе дают. Это точно важнее каких-то там женщин сейчас. Только не до сосисок становится совсем, когда плечо голубоглазого кто-то резко задевает. Арсений уже хочет возмутиться, но видит, что человек, толкнувший его, быстрым шагом приближается к Матвиенко и Юле со свёртками бумаги и небольшой сумкой на плече. Девушка при виде подходящего парня выдыхает облегчённо, немного ругается на него, но не кричит. Людей уже достаточно пришло, да и нервы не настолько сдают, чтобы на него срываться. Попову почему-то становится его жаль. Мужчина отпивает кофе из стаканчика, наблюдает за тем, как шатен перемещает бумаги с места на место, крутит кольца на своих пальцах, шепчет что-то себе под нос и садится за ноутбук, выуживая из своей сумки флешку. Выглядит всё это странно, с какой-то стороны даже комично, и Арсений почему-то улыбается, не замечая, как к нему возвращается довольный из-за полученного поцелуя в щёку Матвиенко. Понравился. Серёжа забирает из рук брюнета недоеденную сосиску в тесте и недопитый кофе — чуть ли глаза не закатывает от того, как это вкусно. Всё ждёт, когда друг на него внимание обратит, но так и не дожидается. Вторую сосиску заканчивает. Усмехается. — Это Тоха Шастун. Первокурсник, тоже физик недоделанный, моей Юльке помогает с мероприятием. Она его куратор. Парень, сидящий за ноутбуком, тихо матерится — не может найти нужную презентацию на своей флешке, когда вдруг чувствует: что-то не так. Вообще у него в последнее время всё не так, как у людей, он вон даже не может среди всех документов найти один-единственный нужный. Но тут действительно что-то важное происходит. Предчувствие странное появляется. Верить ему, а уж тем более думать о нём, Шастун конечно же не будет. Наблюдать за Антоном интересно и легко. Перспектива познакомиться с ним ещё более интересна, но отчего-то кажется сложней. Арсений — человек общительный. Он способен найти общий язык даже с бабой Ниной, с той старушкой, что каждый вечер, сидя на лавочке, тихо называет его наркоманом и позором земли русской. Не спрашиваете, почему. Это никому неизвестно. Даже ей самой. Но баба Нина и незнакомый физик — вещи разные. Бабу Нину Попов четыре года знает. А про второго ему известно только то, что его зовут Антон, он учится на первом курсе и скорее всего немного с припиздью. В здравом уме физиком не будешь, знаете ли. Но ничего, ладно, голубоглазый, будучи до ужаса любопытным, к нему подходит. Плюёт на то, что форум начнется уже где-то примерно минут через пять, на то, что сама идея знакомиться с этим человеком довольно спонтанная, основанная на одном лишь глупом любопытстве и нелепом желании почесать языком. Но на всё как-то резко стало наплевать. А по-другому и быть не могло на самом-то деле. Арсений любознательный. В нём вечно горит желание узнать что-то, о ком-то, кого-то. Но в этот раз простой любознательностью своё поведение он объяснить почему-то не может. Да и не задумывается об этом совсем. Не зацикливается на несущественном, и чувствует, что если вот эту конкретную ситуацию назовёт нестоящей, сделает ошибку. Тянет. Влечение к человеку — увлечение нашей собственной проекцией, которую каждый из нас каким-то образом направляет на человека. Выходит, что это нечто совершенно эгоистичное. Да и похер как-то, честное слово. Если шатен не захочет познакомиться, и хер с ним, пусть продолжает в своём ноутбуке сидеть и физику свою дальше учить. Физики они ж все такие, не от мира всего, так сказать. А если захочет… А вот об этом Попов не подумал. — Привет, как настроение? Зелёные. Глаза у него зелёные, яркие такие. Заметно невыспавшиеся — а всё равно светятся. Презентацию-то он всё-таки нашёл, и Юля теперь не убьёт. Шастун смотрит недоверчиво. Быстро открывает нужный документ, закрывает остальное содержимое папки, будто бы боясь, что незнакомцу приспичит прочитать то, что ему видеть не следует, включает проектор, вынуждая второго чуть отодвинуться в сторону, дабы не загораживать экран. — Привет, — улыбается чуть, изучающе смотря на брюнета снизу вверх. — А мы знакомы? — Нет, но это легко исправить, — Попов косится на рядом стоящий стул, потом, получая пригласительный кивок, довольно лыбится, садится на предложенное место и протягивает свою руку. — Меня Арсений зовут. — Антон. Удачное знакомство — это правильные люди в подходящий момент. Шастун правильный. В этом голубоглазый убеждается почти сразу. Тот общительным оказывается, забавным в какой-то степени. Интересным. Новый знакомый буквально пересказывает ему весь материал предстоящего мероприятия, видимо подумав, что у него доложить всю информацию получится лучше, чем у Топольницкой, которая в этот момент так старательно произносит заученный от корки до корки текст. Но её голос доносится до них лишь каким-то незаметным фоном. Шатен сам всё рассказывает Попову, а тот только его и слушает. Арсений уверен: если бы он не подошёл к нему, то не выдержал бы и десяти минут чёртова форума. Он бы просто уснул где-нибудь в конце зала, потому что Матвиенко далеко не до друга сейчас — он снимает свою Юлю в прямом эфире. А брюнет и не обижается совсем. Понимает всё. Но в то же время мужчина чувствует себя немного тупым, когда осознает, что всё то, что рассказывал Шастун, слышит впервые, когда информация со сцены известна ему ещё со времён девятого класса. Вечно эти физики умничают, бесят, бля. Кстати, у этого Антона улыбка красивая. Заразительная. То ли это из-за того, что Антон первокурсник, всё-таки новая жизнь, второе дыхание, все дела, то ли из-за присутствия Попова. Да ну, не может быть. Арсений так не улыбался со дня посвящения в студенты, а сейчас снова встречается с похожей улыбкой, но всё равно чувствует, что что-то неправильно. Он так вообще не улыбался никогда. Слишком ярко для него. Из заразительного в парне ещё много чего обнаруживается. Например, после разговора с ним брюнет решает прочитать парочку статей про космос. Просто для общего интереса, ничего сверхъестественного. Потом пошли какие-то видео, подписки на разные тематические группы и вопросы Серёже о том, будет ли Юля ещё такие штуки проводить. Матвиенко отшучивается, не верит этому его «мне правда очень понравилось, я бы ещё сходил на что-то подобное». Потом всё же спрашивает у девушки про подобного рода мероприятия. Будто бы не видел, как Попов с тем пиздюком весь час проговорил. Попову наплевать как-то на то, что у него зимняя сессия скоро и надо бы к ней сейчас готовиться. Вообще как-то на всё похер становится резко. Нужно прочитать и просмотреть как можно больше всего, чтобы потом это всё с Шастуном обсудить, чтобы ему скучным не показаться. Не показывается. Чтобы остаться в глазах человека интересным необязательно знать всё про его род деятельности. Достаточно знать что-то из других областей, и человек уже будет впечатлён. Поэтому на следующей своей встрече, на мероприятии, посвящённом межпланетным станциям и научным аппаратам, от звания «скучный» Попов отдаляется с огромным отрывом. Даже при том, что вся прочитанная дома информация вылетела у него из головы, и ему приходится конкретно так импровизировать. Антон над ним по-доброму смеётся. Попову становится приятно.

пришёл, перепутал Меркурий с Марсом и отобрал у меня моё сердце

Ровно через год, следующей осенью Шастун знакомит его со своей семьёй. Они к этому времени совсем сближаются, и если Арсения это начинает с какого-то момента напрягать, то шатен их общением гордится, радуется каждой прожитой вместе минутой. Даже не замечает за собой, как в разговоре с кем-то упоминает имя Попова или просто мысленно сравнивает любого своего собеседника с мужчиной. Например, в голове возникает мысль, что «Арс бы так делать не стал» или «у Арса бы лучше получилось». Арс-Арс-Арс-Арсений. Без конца, везде, без какого-либо подтекста, контекста или что там у вас ещё такое есть для того, чтобы сказать, что всё у него это случайно получается. На автомате. Зато у всего этого и плюсы есть: его собственное имя в речи голубоглазого пролетает также часто. Остальное и перечислять нет смысла. Это всё равно самое главное. Родителям Антона его лучший друг нравится. Они часто зовут их вдвоём в гости, задают им неоднозначные вопросы, но парни успешно отвечают на них так, будто двойственности совсем не видят. Шастун и правда не видит. Попов делает вид, что тоже тупой и слепой. Не в обиду, конечно же. — Она любит тебя больше, чем меня, — наигранно обиженно говорит Шастун, после того как его собственная мать звонит Арсению, спрашивает как он, и напоминает носить шапку, ибо на улице отметка термометра понижается до минус двадцати восьми градусов. — Да брось, — тот смеётся, поднимается на локте и шатену в глаза заглядывает. — Она просто знает, что ты сейчас занят проектом про это твоё квантовое измерение, и не хочет беспокоить. Физики — люди сами по себе страшные. Антон — человек вспыльчивый, эмоциональный, принимающий всё в штыки. Когда он занимается физикой вся квартира становится одной сплошной лабораторией, где вперемешку с нецензурной лексикой можно услышать многократное: «Попов, не отвлекай меня», «не трогай это», «сказал же не мешать» и «да уйди ты отсюда». Всё бы ничего, но этот самый Попов ничего Шастуну в такие моменты и не говорит, а просто молча сидит в телефоне на диване. Он не понимает, чем может мешать парню, но и спрашивать не желает. Опасно для жизни, знаете ли. Лучше лишний раз дыхание задержать или из квартиры уйти вообще. Только куда, непонятно. С недавних времён они её вместе снимают. Иногда Арсений засматривается на него. Не столько на самого Антона, сколько на его глаза. Смотрит и будто бы боится, что в них что-то может поменяться. Они словно по щелчку притягивают его в совершенно разные моменты. Когда парень ему что-то рассказывает, когда смотрит телевизор, когда по телефону с родителями разговаривает и взгляд на брюнета бросает, когда что-то в компьютере у себя ищет. Всегда, везде, при каждой удобной возможности. Самое главное во всём происходящем — глаза Антона. Такие искрящиеся, иногда мутные от недосыпа. Его глаза. Каждый день. Близко-близко. Всё ещё зелёные. Всё такие же невыспавшиеся. Только мешки под ними больше стали, сильно заметные, ибо второй курс и надвигающаяся зимняя сессия делают своё дело. Зато всё такие же яркие. И на этот раз ещё ярче. Вряд ли Арсений понимает, что блеск в них — его заслуга. Вряд ли он когда-нибудь задумывался над тем, что этот парень ему роднее всех стал. Они этому всему значение как-то не придают, просто постоянно проводят время вместе и не думают о лишнем. Хоть изредка в голове и проскакивает мысль о том, что они могли бы быть друг другу чуть ближе, чем просто друзьями. У Попова проскакивает — у Антона никогда. У Антона даже девушки на своём-то втором курсе нет. У него есть вещь более интересная: наука. Про физику брюнет слышит в день чаще, чем простое «привет». Вы не подумайте, что шатен совсем ничего не делает, кроме учёбы. Если надо, он и подбить Попова пойти в клуб может, заставит напиться, а сам будет нелепо танцевать — слишком смешно. Ещё он фотографировать всё подряд любит. И футболом иногда балуется. Именно балуется, потому что после каждого «матча» парень может вернуться с какой-нибудь малозначительной травмой, но зато счастливый: гол или несколько голов забил. Вот она, юная гордость футбола, по которой «Золотой мяч» плачет. Но чаще всего Шаст круглыми сутками говорит ему про какие-то научные открытия, путешествия во времени, всякие теории и гипотезы, отправляет ему разные видео. Хотя в нём и сидит беспокойство — вдруг надоел Арсению со всей этой хернёй, а тот из вежливости не говорит об этом, делает вид, что слушает его болтовню, но совсем не смотрит присланные им материалы. А брюнет на самом деле всё слушает. И видео смотрит. И переспрашивает потом у Антона всё, что непонятно, когда с работы приходит. Восхищается им. Как бы ни ругался на него за то, что тот «всю свою молодость за этой своей физикой просрёт», как бы не заставлял его хотя бы изредка на другие темы для разговоров переходить. Восхищается. Каждый день смотрит на него, на то, как у Шаста лицо счастьем озаряется во время написания конспектов, которые вообще-то он уже пишет чисто для себя, а не для учёбы, и не перестаёт удивляться тому, насколько же Антон потрясающий. Серёжа называет голубоглазого педиком несчастным, но тот отнекивается всевозможными способами. Ничего он не несчастный. Очень даже «счастный». На момент их первого поцелуя они знакомы почти три года. Арс как-то не считает особо, но уверен в том, что они общаются явно дольше двух месяцев и даже года. Арсений его в планетарий сводил. Первоначально это должен был быть ночной пикник под настоящим звёздным небом, но погодные условия в виде дождя и полного отсутствия звёзд вынудили сменить площадку на планетарий. С одной стороны, здесь нечем удивлять. Шастун в подобных местах наверняка и без него бывал и далеко не единожды. А с другой стороны, просто посмотрите, какой взгляд у Антона, когда он смотрит на звёзды. В нём всё. И детский восторг, и взрослое восхищение, и вечная его улыбка. Антон целует его, когда над ними появляется звездопад. Правда, то, что принято называть звездопадом, в научном мире называется метеорным потоком, то есть падают не сами звезды, а метеоры, но это всё равно романтично, давайте не будем портить им романтику. Это всё частички пыли и льда, которые отрываются от комет, перемещающихся в космосе. Пыль и лёд — не особо красивые вещества. Зато какое красивое сочетание у них получается, когда они вместе. И имеется в виду здесь далеко не только совместимость пыли и льда.

я поцеловал тебя тогда, когда ты стал для меня ярче, чем та, самая яркая во вселенной звезда

Брюнет помнит: Шастун держится за общественное мнение. Если то, что он делает, не нравится окружению, то он всё переделает и будет продолжать переделывать ровно до тех пор, пока это самое окружению не передумает. Так было в школе, когда на уроке ИЗО в шестом классе космический рисунок Антона не понравился учительнице, и на следующее занятие мальчик принёс новый, получив заслуженную пятёрку. Так было на одной из сессий, когда преподаватель по философии сказал, что «тройка — не самый лучший его результат»; парень пришёл на пересдачу и своего добился: очередная пятёрка в зачётке лишней не стала. А сейчас, целуя Арсения на виду у парочки десятков человек, которые хоть и не смотрят на них даже, парень не задумывается ни на секунду о том, а что те скажут. Как-то резко и очень даже вовремя к нему приходит осознание — то, что подумают другие, не имеет значения, они же всё равно что-нибудь подумают. Зависимость от социума перетекла в равнодушие, а безразличие к любви превратилось в зависимость от неё. В каждом касании губ — новая доза. ЛСД, героин, метамфетамин, амфетамин — херня по сравнению с тем, что есть их поцелуй. Антон держался. Стойко и уверенно держался три чёртовых года, осознавая, что если попробует один раз, не заметит, как наступит сотый. Попробовал. И осознал, что теперь не слезет. Сколько бы времени не прошло, что бы там не происходило. Действительно не слезет. Не дождётесь. Шастун направляет брюнета к ближайшей стене. Жмурится, словно по нему электрический ток проходит, но всё ближе и ближе к нему прижимается, чтобы чувствовать, впервые за такое долгое время ощущать на себе всё то, что так сильно хочется. Кажется, даже если его сейчас реально током ёбнет, ощущения будут не такими сильными. Болезненней? Да. Но сильнее? Даже близко нет.

десятки электрошокеров, сотни молний не сравнятся с тем, с какой силой меня кроет от тебя.

— На нас вообще-то люди смотрят, — шепчет, задыхаясь от недостатка кислорода, Попов. Не верит, что всё происходящее — правда. На всех кроме него. — Похуй. Я слишком долго этого хотел. Не понимал на протяжении более двух лет, что действительно к нему чувствует. Не задумывался особо, а если и позволял себе об этом думать, то сразу же старался от таких мыслей избавиться. Знал: тянет к нему невозможно. Понимал: что-то слишком масштабное ощущает, хотя даже мысленно не представляет себе силу чувств. Полюбил. Не говорил, но и не мучился от этого. Не верил, но и не считал это каким-то концом света. Полюбил. Потому что Арс — первый человек, который его слышит и продолжает слушать. Первый, кто не считает его повёрнутым. Первый, кто рвётся его понять. Не бежит от этого, а правда старается понять. Первый, кто принимает так, как никто не принимал. Он — единственный, кто показал ему, что такое думать о чём-то, кроме науки. Он — всё. Не планета, не звезда, не Галактика. Всё и сразу. В огромных количествах, внутри него, крепко, уверенно, намертво. Мёртвой хваткой. Шастун целует его снова. И снова. И снова. Каждый день, каждую ночь, круглые сутки. Даже когда сам уже университет заканчивает, не перестаёт его целовать. Жалуется на то, что теперь они меньше времени вместе проводят, ибо у самого работа из-за заслуженного красного диплома появилась. И когда они наконец-то остаются вдвоём в своей уже купленной, а не съёмной квартире, Антон снова всего его зацеловывает. В каждом поцелуе — извинение. Извинение за то, что он слишком в работу углубился. Извинение за то, что домой под полночь приходит. За чужую грустную улыбку при виде Арсения. Извинение за всё. Попов на него не злится. Продолжает вечерами слушать его, когда они лежат у себя в спальне на кровати, пальцами в его волосы зарывается, улыбается на его гневное «какие же у меня тупые лаборанты, я, блять, сомневаюсь вообще в том, что они школу закончили, долбоёбы дегроидные». Наслаждается тем, что Антон рядом. Что лежит у него на плече, без всяких там своих книжек, тетрадок и ноутбуков. А потом снова разочаровывается, когда просыпается утром по будильнику на работу и видит, что Шастуна уже нет рядом. Ушёл работать. Антон отправляет СМС с очередным извинением. Замечает, что в последнее время только такие сообщения и присылает, поджимает губы, но всё же нажимает на кнопку. Шастун что-то разрабатывает. Никому об этом говорит, это секрет для всех, кроме его команды. Но когда шатен понимает, что Арсений начинает догадываться или ещё хуже, думать, что у Антона появился кто-то другой, решение позвать партнера к себе на работу в выходной принимается с невероятной скоростью. Никто из них в воскресенье не занят — парни обычно в такие дни дома остаются или гулять куда-то вместе уходят, но если уж Антон решается всё ему рассказать и показать, то это дело нужно довести до конца. В нём начинает расти страх, что это воскресенье может стать одним из последних. Это же Арсений. Его Арсений. Они уже чуть больше пяти лет друг друга знают, с годами друг в друге всё сильнее корнями прорастают, вместе имеют ото всех десятки общих секретов, и так уж получилось, что одну-единственную стену между ними Антон всё-таки возвёл. А сейчас жалеет. Потому что взгляд у его же, блять, мужчины, недоверчивый совсем, потерянный, словно тот не понимает, что происходит. Но Арсений в любом случае его поддержит. Успокоится, осознает, примет всё и сразу же поддержит. Не уйдёт. Не посчитает сумасшедшим, хотя даже сам Антон в себе не особо уверен. Даже если он совсем в себе отчается, он знает: Попов всё равно будет рядом. Самоуверенно? Хуй там. Шастун ссыкует. Боится всё проебать, упустить то, что упускать нельзя, но и бросить свою цель он не может: «ракета» уже запущена. Но в их отношениях он уверен. Он уверен в Арсе. Во всём остальном сомневается как грёбаный параноик. В них — нисколько. — Но это же невозможно, — брюнет ходит по помещению, рисунки и схемы в руках рассматривает. — Ты же сам говорил, что её нельзя создать. Антон с самого первого дня их знакомства про машины времени говорил. Рассказывал о том, что при искривлении пространства и материи в окружающей нас Вселенной могут возникать своеобразные тоннели, сквозь которые можно проходить не только в рамках пространства, но также и времени, но добавлял, что ему в это верится с трудом. Про Эйнштейна твердил постоянно. Конкретно о том, что тот смог соединить между собой две черных дыры с помощью пространственно-временного тоннеля, который расширяется на входе, постепенно сужаясь к своей середине. О том, что, в теории, сквозь такой тоннель можно путешествовать в пространственно-временном континууме. О том, что проход сквозь всю эту херню позволил бы человеку покрывать огромные расстояния за короткие промежутки времени. О многом говорил, но в то же время утверждал, что даже если это всё будет хорошо разработано, дело дойдёт до экспериментов, удастся отправить в прошлое и обратно, например, какой-нибудь электрон или атом, то до путешествия человека будет оставаться ещё очень и очень далеко. Останутся некоторые немаловажные вопросы, также будут рассматриваться остальные теории. Например, что будет с живым человеком при прохождении горизонта событий? Можно ли в кабине машины времени устроить некий «пузырь», в котором люди бы чувствовали себя нормально? Можно ли вообще себя нормально там чувствовать? А сейчас стоит перед ним, пытается достучаться и убедить его в том, что он на протяжении пары лет разрабатывал этот проект, что всё будет хорошо, ему нужно лишь время для создания этой чёртовой машины. Лишь бы только он верил. Лишь бы только не ушёл. — Арс, просто верь мне. У нас всё получится. У нас.

У меня.

Ради нас.

Ради тебя.

Попову ничего не остаётся, кроме как поддержать. Как там говорилось у Булгакова? «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит?» — Арсений разделит. Не знает, насколько его или их вообще хватит, но разделит. Пока сам не сломается. А ведь чувствует же: первая трещина даёт о себе знать. Попов продолжает его поддерживать через месяц, два месяца, полгода, год. Даже спустя три года смотрит на него с верой, с гордой улыбкой, когда Шастун ему труды своих стараний демонстрирует. Нет, парень ещё не создал нужную вещь, до этого ему нужно минимум года четыре. Но практически все теории, что сидят в его голове, действительны. Они — не бред его воспалённого мозга. Они реальны, всё работает. А сам Антон далеко не сумасшедший. Хотя, кажется, до этого звания ему не особо далеко. Сначала Арсений старается не замечать изменения. Игнорирует, что тот всё позже домой приходит. Игнорирует, что шатен по субботам на работе ночует и появляется только в воскресенье утром. Игнорирует его огромные мешки под глазами, зная, что если сделает хотя бы одно замечание, между ними вспыхнет ссора. «Посмотри на себя, посмотри, в кого ты превратился»… «Это моя работа, я так деньги зарабатываю»… и многое другое сразу же услышат стены их квартиры, если он что-то лишнее скажет. Проходили уже, знает. Скоро все реплики наизусть выучит. В какой-то момент всё рушится. Они понятия не имеют, в какой именно, но всё действительно ломается. Трещины, образовавшиеся на протяжении всех этих лет, всё уничтожают, создавая внутри одну огромную дыру. Чёрная дыра может поглощать небольшие по меркам космоса частицы. Она может поглотить звезду, планету, материю или энергию, и многое-многое другое. Но на всё это Шастуну теперь уже совершенно поебать. Потому что чёрная дыра поглотила и их. Он проёбывает всё буквально за одну минуту. В одно ёбанное мгновение.

все восемь лет как восемь секунд я почувствовал

Он приходит домой с новостью о том, что наконец-то нашёл нужную деталь для машины, зовёт брюнета, уже предвкушая, как тот сейчас будет его нахваливать, разувается, надеется сразу же после ожидаемых слов а-ля: «Ты у меня такой молодец!» или «Я тобой горжусь!» — принять ванну вдвоём, расслабиться. Зря надеется. Попов не отзывается. Не на забавное «Арсэн», не на обычное «Арс», не на напряжённое «Арсений», не на робкое «родной». Его нет дома. Шастун не знает, сколько брюнет отсутствует, его самого здесь почти три дня не было, но факт фактом: его дома нет. И не приходит. Даже когда зеленоглазый берёт три отгула на работе и совсем не занимается своей чёртовой машиной. Арсений не появляется. Не заходит в какую-либо социальную сеть, не отвечает на звонки и сообщения. Общие друзья, Юля и Серёжа, не знают, где мужчина может быть. Пропал. Испарился. Словно бы и не было его. Но на третий день, когда шатен уже по-настоящему начинает сходить с ума, дверь их квартиры всё же открывается. — Я скучал. Шёпот у Антона боязливый. Обеспокоенный. Боялся. Боялся, что больше не увидит его. Что всё у них закончится таким глупым образом только из-за него одного и этой грёбаной одержимости машиной времени. Даже не подозревает о том, что этот раз у них — последний. Если бы знал, то постарался бы запомнить его лицо, каждую родинку, его тело, походку, всё, связанное с ним. И, если бы Антон знал, когда в последний раз целовал Попова, что это — самый последний раз, он бы никогда не остановился. Как тогда, в планетарии несколько лет назад, не отстранился бы, пока не начал бы полностью задыхаться. Пока лёгкие бы не отсохли полностью. Брюнет старался. За них двоих пытался сохранить отношения, улыбался каждый раз через силу. Пока не устал всё делать один. Все без устали говорят, мол, «надо оставаться с любимыми сколько можно, до конца». А он и оставался. Просто конец наступил намного быстрее, чем он сам представлял. Они представляли. Любовь — это сила, которая может сдвинуть горы, да? Их не хватило даже на мелкую равнину. Арсений смотрит в глаза напротив, надеясь найти там что-то, что удержало бы его на месте. Надеется, старается найти хотя бы одну единственную мелочь, за которую стоило бы зацепиться, из-за которой стоило бы остаться. На всё забить. Серьёзно, закрыть глаза на всё это, дать последний шанс. Хмыкает. Шансов то было дохера. Просто их никто не заметил. Глаза по-прежнему зелёные. Так же невыспавшиеся, с огромными мешками под собой. На этот раз они намного больше, чем у Попова, вечного чемпиона в этом деле. Но не яркие. Больше нет.

свет в глазах потух, он растворился во времени.

— Я пришёл забрать свои вещи. Серёга внизу в машине ждёт. Перед фактом ставит. Не говорит причину ухода: всё и так ясно. Возможно, Антон бы и не узнал, что Попову своё собственное решение не нравится. Только вот выражение лица и голос чуть хриплый, продрогший, его выдаёт. Шастун много кричит. Просит остаться, клянётся измениться и всё исправить. До последнего мужчину за руку к себе притянуть пытается. Обнять хочет. Арсений не разрешает. Потому что одно единственное касание, и он останется. Уже реально наплюёт на всё, поверит его громким словам. Правда останется. Позволит снова мучить их обоих. Но дверь за ним закрывается. Он не позволяет этому случиться. Не остаётся. И не прощается. Будто бы знает, что за этим следует. А оно и следует. Сразу же. В эту же самую ночь Антон принимается беспрерывно заниматься полным перепланированием своей машины времени. Голова перестраивается, мозг начинает работать в совершенно другом направлении. Вектор, может быть, остаётся, конечно, но вот цель точно меняется. Всё, блять, меняется, за считанные часы. Всё, что казалось привычным ещё вчера, сегодня кажется уже совсем незнакомым. Зато мотивации теперь в миллионы раз больше. Стимул стал выше, больше, громче. Безумнее. Он должен его вернуть. Похер на возможные проблемы. Похер на правило о том, что в истории ничего нельзя менять. Зеленоглазый изменит. Если захочет, сделает так, чтобы Дантес по дороге на дуэль с Пушкиным отравился смертельным ядом. Или предотвратит развал СССР. Вообще похуй на последствия. Главное — вернуть их с Арсением назад.

амнезия, ампутация, инфаркт, рак, смерть… ничего из этого не хуже отсутствия тебя у меня.

Нужного результата Шастун добивается спустя четыре года. Четыре ебучих года он старается, вкалывает, как хер знает кто. И не забывает. Ни на одну чёртову секунду не забывает о том, ради чего всё это делает, делал, сделал. Из-за одного болезненного желания вместо машины у него получается несколько десятков часов-браслетов со способностью перемещаться из одной временной петли в другую. Пару для себя, парочку для своей команды и несколько на всякий случай. Почему браслеты? Потому что не палевно и удобно. И требует меньше времени для сборки. Сама машина — вещь клишированная, работа лет ещё так на семь. Браслет — самый лучший, надёжный и единственный на данный момент вариант, шанс вернуть всё, что было. Всем остальным не разрешено пользоваться ими ровно до тех пор, пока Антон сам не будет на сто процентов уверен, что всё сработает, и не испробует. И ведь, придурок, сам же себе противоречит, решает отправиться «в путь» при первой же возможности, не думая о том, что могут возникнуть трудности. Так уж сложилось, что дата окончательного создания устройства совершенно случайно совпала с рождением у Попова дочки. Об этом шатен не знает. Знает лишь его помощница Оксана и лучший друг Димка Позов, который на протяжении всех этих лет пиздил нужные детали для браслетов у себя на официальной работе. Они ему ничего не говорят даже перед тем, как тот выбирает на браслетах цифру «5». И случайно нажимает не назад, а вперёд. Не в прошлое. А в будущее. Только не понимает он этого даже тогда, когда более-менее привыкает к странным ощущениям внутри, да к плохому самочувствию. Видит на улице рекламные баннеры одного фильма, на который они с Поповым пять лет назад ходили, но не придаёт этому никакого значения. Только фыркает. До сих пор этот фильм всей душой ненавидит. Грёбаные «Мстители». Грёбаный «Эндгейм». А их же просто решили заново показать, спустя пять лет, после огромного успеха, как «самый кассовый фильм в истории». Сначала всё в голове будто бы сворачивается в один комок. В очень болезненный, маленький, находящийся в самом эпицентре головного мозга. Шастун жмурится, садится на рядом оказавшуюся лавочку, массирует виски пальцами и пытается привыкнуть к ощущениям как можно скорее. Время идёт, а он не уверен, что его нахождение здесь продлится долго. Это первый его опыт с повышенным уровнем опасности и риском, нельзя облажаться при первой же попытке. Попыток было много. Но эта — единственная удачная. Впервые за четыре года. Спустя несколько минут становится легче. Дышать уже получается: лёгкие начинают привыкать. Головная боль не проходит, но шатен всё же встаёт с места, осматривается, прикидывает, в каком районе находится, и улыбается, понимая, что он сейчас на улице, где расположена квартира родителей Арсения. Не обращает внимания на новые магазины рядом, на чуть новую, видоизменённую архитектуру. Просто идёт в засевшем в голове направлении, сворачивает за угол, в сторону нужного места, улыбается от понимания того, что скоро увидит брюнета вживую. А потом останавливается на месте и стоит без единого движения, когда в метрах двадцати от него, прямиком из подъезда, выходит Он. Попов улыбается. Светится, как светился тогда, четыре года назад. Из кармана джинсов достаёт телефон, звонит кому-то, и Антон усмехается, думает, что брюнет уже по нему соскучился и звонит именно ему. Похуй, что другой его версии. Факт остаётся фактом: Арс звонит ему. — Алло, родная, вы где? Улыбка с лица Шастуна слезает мгновенно. Не родной. Родная. — Я больше не буду тебе свою машину отдавать, ты и себя, и ребёнка убьёшь, честное слово, — голубоглазый смеётся в трубку, поправляет чуть мешающую чёлку и пинает в сторону небольшой камень. Мозг взрывается. Шатен хмурится. Двигается чуть в сторону, поближе к деревьям, чтобы незамеченным остаться. Подъезжающую машину взглядом подозрительным осматривает, видит, что Арсений трубку скидывает, с довольным выражением лица руки на груди складывает, голову в бок чуть наклоняет, дожидаясь, когда автомобиль остановится и из него кто-то выйдет. Где-то там, в груди, впервые за долгое время что-то щёлкает. Замыкается, ломается на глазах, неприятный осадок оставляет. Потому что такой взгляд у Попова был, когда Антон в первые года два с работы возвращался. Счастливый. Преданный. С и я ю щ и й. — Папа-папа, мама меня ругает, спаси, пожалуйста! — раздаётся вдруг чей-то громкий голос. К Арсению подбегает девочка лет пяти. Тот сразу её на руки к себе берёт, обнимает, а она крепче к нему прижимается, руками шею обвивает. Дочка. У него есть дочка. — Я в садике какому-то дяде на картинке усы подрисовала, а Людмила Алексеевна маме об этом рассказала! — так же громко говорить продолжает, глаза выпучивает для эмоциональности. — Мама сказала, что съест меня! Спаси! Брюнет смеётся. Искренне, звонко так, что у Шастуна улыбка снова появляется. Только смех его в ушах звенит, словно колокол. Удовольствия сердцу не приносит. На нервную систему действует как-то странно, непонятно.

неизвестен, ты мне такой совсем незнаком, а ты меня хотя бы помнишь?

Счастлив. Он пиздец как счастлив. Без него. — Алён, ну чего ты такое ребёнку говоришь? — сквозь смех спрашивает мужчина у приближающейся к ним девушке. — Подумаешь, усы подрисовала. Будто бы ты так не делала. — Я портрету Эйнштейна усы не подрисовывала, Арс, — в щёку его целует, из-за чего тот жмурится довольно. — Кому угодно, но не Эйнштейну. Антон усмехается. Этот Эйнштейн и все его чёртовы теории ему всё сломали. А у девочки тяга к физике появляется. Прям как у него. Он ждёт. Ждёт, когда у Попова в голове пройдут параллели между дочерью и Шастуном. Ждёт, когда у него хотя бы немного лицо изменится от воспоминания о нём. Но ничего не меняется. Он лишь кивает с прежней улыбкой, опускает дочку на землю, говорит к его родителям подниматься, что их уже заждались там. Арсений изменился. Если зеленоглазый правильно понимает, мужчине сейчас должно быть лет так тридцать семь. Да, в настоящем ему только тридцать два. Но здесь, в будущем, уже тридцать семь. Антону самому по этим меркам уже тридцать четыре скоро, о чём вы говорите вообще. Антон тихо смеётся. И правда ведь всю свою молодость просрал за этой физикой. Как ему тогда Попов говорил… сколько лет назад? Одиннадцать? Двенадцать? А кажется, что вчера. Теперь, когда он улыбается, у него около глаз паутинки морщинок появляются. Их не очень много, но они заметны. Возможно, он бы выглядел ещё моложе, если бы не довольно большая щетина. Раньше он не любил быть небритым. А ещё раньше он Антона любил. Всё пролетело за одну чёртову секунду. Их знакомство, ничем не отличающиеся от других знакомств, первые разговоры про космос, первые улыбки из-за друг друга, первые по-настоящему тёплые и дорогие отношения, первый поцелуй под компьютерным звездопадом, первое «люблю», первая общая съёмная квартира, первые переживания, первые недопонимания, первые ссоры, первый и последний его уход. Будто бы их не было друг у друга никогда. Будто бы они никогда друг друга не любили. — Ещё одну на Эйнштейна потянуло. Шастуну не послышалось. И смешок Попова, после которого тот в подъезд заходит, ему не послышался. Антон усмехается. Улыбается нервно, пальцами в волосы зарывается, оттягивая их, ходит небольшими шагами по двору, доходя до припаркованной машины Попова, на которой Алёна их общую дочь из садика привезла. Смотрит на неё и понимает: без него у Арсения всё сложилось прекрасно. У него есть замечательная семья, работа наверняка всё так же радость приносит, и засыпает он каждую ночь в кровати с любимой женщиной, зная, что она не свалит посреди ночи, будучи одержимой созданием блядской машины времени. Рушить это всё никоим образом нельзя. Возвращать Попова к себе, исправлять свои собственные ошибки за счёт этих ёбанных браслетов совсем нельзя. Арс такого не заслуживает. Арс заслуживает счастья. Без него.

я вдруг понял одно: мы друг у друга во всём были первыми, только последним буду у тебя не я

У Антона получается вернуться назад. Благо, на этот раз он даты не путает, цифры и своё настоящее время пишет правильно. Через мгновенье видит счастливые лица своей команды, чувствует крепкие объятия каждого, а в особенности Оксаны и Димки. Их радость ему чужда. Теперь ему здесь чуждо совершенно всё. И он теперь здесь, среди своих, совершенно чужой. Шастун отмахивается от всяческих вопросов, ссылаясь на плохое самочувствие, и снова проносит через себя те же ощущения, что были тогда, когда он только в будущее перешёл. Боль, головокружение, тошнота: одно и то же без конца. Но даже их переносить куда более безобиднее, чем-то, что он видел буквально… — Шаст, тебя не было тридцать секунд. …тридцать секунд назад. Там он был полчаса. Здесь его не было всего тридцать секунд. Всего за тридцать секунд настоящего всё, ради чего он делал эти чёртовы браслеты, разрушилось. Но он всё же их сделал. Своими руками, своим умом и своими усилиями. Создал. Создал при самом худшем состоянии. Создал тогда, когда в него верила только одна его команда, состоящая из восьми человек. Арсений тоже в него верил. Наверное, даже верит до сих пор. Откуда ему это знать. Он не всевидящее око, в душе не ебёт, что тот делает сейчас. И уж тем более не знает о том, что там, в будущем, ровно через пять лет, на балконе у своих родителей стоит ошарашенный Попов, который собирался позвонить Серёже и позвать его к себе отмечать день рождения дочки, а вместо этого увидел Шастуна, который испарился со двора за одну секунду с помощью каких-то часов.

увидел тебя и погиб за мгновенье опять.

Получилось. У него всё, блять, правда получилось. После стольких лет, после всего того, что они пережили вместе или порознь. После двенадцати чёртовых лет, понимаете? Действительно получилось. — Я тобой горжусь. Антон это слышит. Снова нервно смеётся. Выходит на улицу, перед этим забирая со своего стола чью-то пачку сигарет и зажигалку, чем удивляет команду. Курить он бросил ещё года два назад. Всё бросил. А вот любить Арсения не бросил. Пытался? Безусловно. Получилось ли у него? А стоит ли вообще отвечать на этот вопрос? Сигаретный дым врывается в лёгкие. Шастун провожает глазами мимо проезжающие машины, снова задумывается и опять улыбается. Почему-то чувствует чужую улыбку на своих губах. Всё взаимосвязано. Одно зависит от другого, другое зависит от третьего. И так всегда, всю жизнь, везде. Антон крутит на запястье начинающий натирать браслет и никак не может уложить в едва успокоившейся голове факт того, что если бы он тогда, на осеннем форуме про космические программы, не задел Попова плечом, то этого всего бы и не было. Возможно, и было бы, но точно не сейчас, а лет так ещё через десять точно. У него не было бы нужной мотивации, не было бы чувств, которые эту мотивацию проявили бы. Он забросил бы всю эту затею ещё во время окончания второго курса в университете, если бы у него не было поддержки, которую дарил мужчина. Он продолжал бы молчать о своей тайне, начал бы сходить с ума из-за этого, если бы голубоглазый не направил его в нужное русло. Он никогда бы не додумался до того, чтобы создать сначала простые браслеты, если бы не знал, что время поджимает, и Арсений может его забыть. Без Арсения у него ничего бы не сложилось. А Арсений-то его и не забыл. Да, они расстались. Да, казалось бы, всё у них закончилось, и какое-либо продолжение не имеет смысла. У Попова в будущем семья потрясающая есть, а Шастун наверняка встретил там кого-нибудь, кто мог бы хотя бы немножко заменить ему Его. Только как и всегда, по всем жестоким правилам Вселенной, есть одно совсем крошечное, но значимое «но». У них может быть всё. Карьера, деньги, жёны, дети. Вообще всё, чего они только захотят и добьются. Но где-то там, в одной или нескольких параллельных Вселенных, они всё ещё вместе. Там они не сломались. Там они просыпаются друг с другом по утрам, ругаются из-за бытовых вещей, мирятся, целуются и думают над тем, что подарить Серёже и Юле на годовщину свадьбы. Путешествуют по всему миру, задумываются над тем, чтобы усыновить ребёнка. Напиваются, играют в карты на раздевание и занимаются любовью. Во всех этих Вселенных они друг друга любят. Независимо от того, получилось ли у Антона сделать то, что планировалось, или нет. Любят. И в этом, в своём мире, спустя двенадцать лет знакомства, девять лет отношений и четыре года расставания, чувства между ними не утихли. Просто кто-то решил жить дальше, а кто-то решил сделать всё, чтобы вернуться назад, но в конечном итоге пришёл вперёд. А тот, кто стоит на той самой отметке «дальше», смотрит на асфальт с того самого балкона, понимает, что далеко от прошлого не ушёл. Безусловно, в этой Вселенной они не вместе. Но они всё ещё рядом.

вернись назад, ко мне, я всё ещё люблю.