Avengers Assemble

Он был наполнен. Как корзинка с конфетами или душистыми яблоками – протяни руку, все твои до каждого, каждый чертов кусочек обыспанный корицей и горчащим на языке ванилином. Он был наполнен всеми интересами, знаниями о сотнях комиксах, широкими познаниями в науках и любовью к грустной поэзии, но каждый день сидел в школе один и смотрел на две пустующие парты впереди. И чем он кому-то не угодил? Вокруг было сотни детей. Они держались за руки, улыбались друг-другу и точно-точно что-то имели за душой. А Питер был один. Один всю сознательную жизнь. Все тепло он получал только от горячо любимых водолазок, горлышко которых было натянуто до самого рта, чтобы не было слышно крик. Он был похож на часовую бомбу. Одинокую, брошенную в поле, в котором куча влюбленных. А они ведь даже потеряли всю значимость прикосновений. Держались за руки, потому что привыкли, а не потому что это было жизненной необходимостью. Пустышки. А Питер не был пустышкой. Он знал. Он понимал все слишком четко, знал, что глаза у него мудрые, будто не шестнадцать лет бедняге, а все сорок девять. Выл от того, что знаний и нежности в нем было до самых краев, а поделиться было не с кем. Дружить, любить, чувствовать – всегда больно. Всегда больно обретать смысл, особенно такому доверчивому мальчику, который утопал в каждом друге, сбрасывал все к его ногам и что уж греха таить, был влюблен в каждого из них, потому что спустя время – был готов умереть ради товарища или любви. Гордо, как в литературе. Как в легенде, когда воин выдирает из груди сердце и освещает им путь другим людям. А что же делают люди, когда бездыханное тело героя падает на землю, но сердце остается сиять золотистым светом? Затаптывают яркие искры носками грязных ботинок, потому что их сердца никогда не будут сиять также ярко. Подростки не дружат, подростки все поголовно дружественные шлюхи им главное получить выгоду – яркого мальчика с золотистым сердцем, глазами ореховыми мудрыми и теплыми, как кофе и руками ледяными как все льды Антарктиды. Они бросают не задумываясь, уходят, смеются вслед, многие из них и не понимают, как можно прикипеть, прилюбить человека, задыхаясь в желании касаться рук и чувствовать взгляд. Они разбрасывали прикосновения. Голова на плече, объятия, поцелуи, все перестает иметь смысл, когда его особо и не ищешь. Тони видит мальчишку однажды, когда приходит преподать урок «чертовым детишкам» и хочет казаться злым дядей механиком, который так долго капался в железе, что сердце его им покрылось. Дети похожи на бесенят. Хотя, какие дети? Уже выпускной класс. Мужчина раскладывает вещи на парте, разглядывая развязных ребят и слыша такую брань, которую и не вышепчешь в самом пьяном состоянии. А на третьей парте – после двух абсолютно пустых – бледный юноша в черной водолазке, волосы всклочены, а глаза уставлены куда-то вперед. - Эй, парень. Не выспался что ли? – спрашивает Тони, глядя в какую-то безысходную и вынужденную радость в сути карих глаз. Он не ведет и ухом. Парень – может быть кто угодно. Флэш Томпсон, например. Они-то тут все не выспались. - Эй, мальчик в черной кофте! Невежливо не отвечать, когда на тебя обращают внимание взрослые мужчины. Он наконец отрывает взгляд и переводит на Тони. Боже. Кажется – вот он, яркий пример слова златокарий. Столько читал, а тут…вот. - Они вас совсем замучали, да? Что-то в его печальных глазах оживает искоркой, взрывается и он смотрит, сводя ступни под столом от напряжения и восхищения. - Мистер Старк! А и не заметил. Куча людей звала Тони так. В шутку, с иронией, с сухостью, с ненавистью. Но никто так чисто не звал. Двумя словами – весь грех с души. Пф, не заметил. Его – великого и неподражаемого не заметил. Как мог. Питер бросает взгляды чуть воровато, будто никто и никогда не разрешал ему смотреть на себя. Воровато, но так счастливо. Благодаря каждым взглядом, за каждое слово, когда начинается урок. Старк шутит раз. И видит эту улыбку с ямочками совсем легкую. А затем еще раз и еще. И кажется, хочет начать вести стендап только для этого бледного мальчика. * * * Питер не любит возвращаться домой. Тут холодно и тетя смеется над интересами. Правду говоря – тетя всегда смеется. Над дружбой, неудавшейся любовью, интересами и мальчик прячется в своей комнате. Там хорошо. Там сотни комиксов глядят с полок, яркие обложки заполняют сквозную дыру в груди. «Семья.» - думает Питер, когда видит и Баки Барнса, и Алую ведьму и Невероятного Халка. Тетя говорит, что комиксы пишут безумцы. Глядит на него так, будто он должен работать без продыху, учиться, словно вундеркинд и выполнять каждый её каприз. И он работает. И учиться. И выполняет. Правда каждый-каждый. Когда уходит в мир иной дядя Бэн – бедняжке сложно. Бедняжка плачет (срывается по каждому поводу), бедняжка выживает ( «уходи, грязный мальчишка! Уходи к родителям. Идиоты, мечтатели, сгорели, обуглились, разорвались. Они ждут») И ваза в полумраке едва ли не задевает голову. Больно. * * * Питер лелеет интересы, держится за ладонь другой ладонью, будто поддерживая. Питер видит слепые взгляды в его сторону и почти забыл, что руки человека созданы для легких поглаживаний, нежных прикосновений, а не для ударов, не для громких стуков об поверхность стола( хочется залезть на потолок и висеть-висеть-висеть, пока тетя не перестанет глушить виски( откуда деньги взяла?) и выть от боли. Дядя Бэн ушел. Давно. А Питер-то тут при чем? *** В школе жестоко. В школе жесткие ботинки его одноклассников встречают его лицо. В школе худыми костяшками выбивают из души всю жизнь. В школе «друзья» колотят, до металлических взрывов перед глазами. И Питер ползет домой. В комнату. Чтобы обнять томик с комиксами, обложиться толстым одеялом, подстелив под низ тряпки для крови у самого лица. И видеть загадочные сны о Титане.