Драгоценность

Сегодняшнее утро было на редкость пасмурным и гадким. Это чувствовалось сразу же, едва сознание находило дорогу к голове: в такие дни, даже не раскрывая глаз и не меняя положения укутанного под завязку в одеяло одинокого тела, чувствуешь, как сырость все быстрее и быстрее обступает тебя со всех сторон, щиплет за пальцы ног - и вот уже до колен ноги кажутся совсем ледяными, а дождь снаружи пробрался внутрь и теперь печально стучит с потолка по полу, скатывается с рыданиями по стенам, оставляя рыжеющие подтеки на обоях. Но он уже открыл глаза. Откинул холодное одеяло. Поднялся. Из окна на него сквозь туман глядел недовольно пробуждающийся город, а точнее - окна красной пятиэтажки через дорогу. На застекленных балконах справа стояла невиданная свалка: лыжи, гантели, старый пузатый телевизор, антенна, коляска, шкаф, набитый землей для цветов, горшками и кабачками, коробка с преющими грушами, корзина баклажанов и сгнивший забытый арбуз. Слева усиленно вяли помидоры, привлекая мушек. Кто-то сверху с отчаянным оптимизмом раз за разом пытался вырастить здесь хоть какие-нибудь цветы, которым хватало полмесяца, чтобы зачахнуть и сравняться с землей. Снизу затарахтел чей-то "москвич" - лучшая, к сожалению, по его мнению, машина в мире. По тому, как человек обращается со своим "москвичом" можно вычислить все: начиная от знака зодиака и типажа личности и заканчивая размером зарплаты и количеством выпиваемого в месяц алкоголя, а также количеством рассады, которую хозяин давеча отвез на дачу. Машина настоящего мужчины. Потянувшись, он уныло побрел умываться. Лампочка светила тускло, освещая ржавые потеки между плитками и на старой маленькой ванне. Дряхлая рваная шторка со старческим шарканьем слабо колыхалась где-то с краю, капающий кран был надежно подвязан платочком. Ну, благо, здесь хотя бы не стояло плиты - а то за свое-то пребывание в этой (как бы он хотел сказать "никчемной", но осознание своего положения раз за разом заставляло его досадливо прикусить язык и постараться забыть об этом) стране он и не такое повидал, что шараги по сравнению с некоторыми квартирами можно было с полной ответственностью считать благодатью, дарованной небом. Плита все-таки была на кухне, как в старые добрые. А за плитой стоял тот, кто приготовит завтрак, в домашнем фартуке и со всколоченными со сна волосами. И еще - почему-то не на работе. Гилберт, почесывая сонную холодную голову, открыл старую дверь со стеклянными потрескавшимися квадратами. Увидев вошедшего, Иван привычно приветственно кивнул, продолжая помешивать что-то в кастрюльке. Прямо-таки хорошенькая хозяюшка: в одной руке поварешка, в другой - зеленая крышка от кастрюльки с продетой в ручку винной пробкой. - Ну, как ты? - Ничего хорошего. Да, каждое утро их начиналось именно так. Звучал один и тот же вопрос - затем один и тот же ответ, изо дня в день, когда они вставали в одно и то же время. На работу. Ване - ежедневно и без выходных, Гилберту - когда как. Они молча садились завтракать, ковыряя ложками липкую манную кашу с замороженными ягодами: Ванина каша получалась не хуже столовской, он только цикорий варить пока не научился - а так было бы прямо как где-нибудь в захолустном лагере. Иногда о чем-то разговаривали, глупо и немного. Ну, хоть что-то... Каждый из них о чем-то молчал. Например, о том, что в каше слишком много комочков и она слегка пересоленая. Или о том, что в летописях из вредности вычеркнули одного рыцаря и его оруженосцев, чтобы не зазнавался, сволочь. Или что сегодня у них в холодильнике шаром покати, и поэтому кое-кто идет в магазин. И почему... - ...и почему ты все-таки не переехал обратно к брату? Почему остался со мной? Ты ведь терпеть меня не мог. Тебя ведь и отпустили первого... Гилберт удивленно поднял глаза от тарелки. Иван, кажется, даже сам не понял, что пробормотал все это только что вслух. Он так и ковырялся ложкой в своей каше, размешивая масло и тяжело вздыхая - только его тарелка пустела побыстрее гилбертовской. Сказывалась бессонная ночь и ожидание скорой работы (и почему он все еще здесь, опять же...) - ну, и голодающее недавнее прошлое, как без него. Цикория не хватает. - Эм... не мог бы ты, пожалуйста, не загоняться на этот счет? - с легким удивленным недовольством фыркнул он. Тогда-то Иван, наконец, и поднял на него свои наивные глазенки. Зуб даю, думал сейчас, что его сожитель в его отсутствие обрел способность слышать мысли. - Ч-чего, прости? - спросил он тихо, до противного непорочно хлопая ресницами. - Чего слышал, - хмуро ответил Гилберт, снова принимаясь за кашу. - Не загоняйся, говорю, на этот счет. Это было, в конце концов, мое решение. Ну, остаться с тобой. Так что не надо. Не надо. - Ха-ха, решение Великого, - улыбнулся Ваня и тут же получил болезненный щелчок по лбу. Сверху кто-то громко и быстро зашаркал тапочками, а потом, словно растеряв их, уже голыми пятками забегал по чувствительному полу. Иван невольно поднял голову, словно сквозь потолок можно было увидеть хоть что-то. Звук затих, но ненадолго. Завыла на полную громкость стареньких компьютерных колонок какая-то песня. Гилберт поморщился и, раздраженно стукнув ложкой, откинулся на спинку стула и тоже поглядел наверх - сердито. - О, ради господа бога, Асюша! - проворчал он громко, надеясь, что соседская девчонка услышит и одумается. Кажись, тщетно. - Избавь нас от эдакой горести - выключи! - Остынь, Гиль, уже девять, уже можно, - хмыкнул Иван. - Кстати, песня неплохая. Тот на это только закатил глаза и закрыл лицо руками, изображая подлинное страдание. - За окном тухло и сыро, здесь - холодно, наверху - что-то заунывно воет, а передо мной сидит какой-то неуравновешенный непредсказуемый дикарь, который постоянно спрашивает какие-то ненужные вопросы - слушай, а давай-ка я просто здесь заплесневею, а? - Ну уж нет, а то мне тогда придется весь день сегодня кухню драить! - беззаботно рассмеялся Иван - хотя через смех его просочилась какая-то серьезная нотка, будто его что-то забеспокоило. - И вообще, знаешь ли, не очень приятно слышать от тебя то, что я "какой-то дикарь", после стольких-то лет! Они замолчали. Гитарный перебор, который можно было отчетливо слышать (видимо, она еще окна в комнате открыла, так что вместе с ними эту протяжную песню слышало как минимум пол-улицы), красиво и так подходяще ложился на сегодняшний сырой туман, нежно и даже как-то по-домашнему вился по сырому пахучему асфальту, падал вместе с каплями по желтым и коричневым опадающим листьям прямо на запревшую траву. Сладко и приятно пахло сырой землей и дорогой. Лицо Вани постепенно каким-то нечитаемо печальным, как когда он задумывается над чем-то очень серьезно, когда что-то его гложет. Он тяжело вздохнул и, поднявшись, взял свою тарелку и пошел к раковине. Там тут же зажурчала вода. Одному за столом сидеть как-то неуютно. Неудобно. Да и каша, в конце концов, не такая уж и невкусная. - Кстати, почему ты сегодня не на работе? Прогуливаешь, злостный тунеядец? - с ехидцей спросил Гилберт, быстро доковыривая последние немного присохшие ягоды и готовясь к мытью посуды, чтобы как-то разбавить тишину. Да и не то, чтобы она была какой-то гнетущей... Просто этот чертов туман, и эти чертовы помидоры, которые там гниют на соседском балконе, и эти сырые листья, мокрый асфальт, да еще и какая-то заунывная песня сверху - кажется, вся обстановка настойчиво располагала к какому-нибудь разговору, из разряда тех, глупых, которые они иногда заводили. Неожиданно Иван, одним резким движением выключив воду, резко развернулся к нему и поглядел до ужаса серьезно. Пожалуй, так серьезно он даже во время обвинительного приговора на него не глядел. - Почему ты согласился жить со мной? Даже сейчас? - произнес он твердо, глядя точно в глаза Гилберту. - Почему? Тот от такого напора, видимо, не ожидал: он отошел на шаг, так и держа глупо в руках свою пустую тарелку, уставился на Ваню ошарашенно. Затем, правда, взял себя в руки и, отведя глаза, скрипнул зубами с досадой. - Да я же тебе говорю, не загоняйся. Это мое... - Я говорю, ответь, - холодно прервали его. - Если ты ждешь удачного момента, чтобы убить меня, то ты удачно его проспал еще в девяностых. Если тебе нужны какие-то суперсекретные сведения - то во-первых, зачем, во-вторых, какие, а в-третьих ничего не получишь и катись к черту. Если... - Ой, хватит тут твоих конспирологических теорий! - поморщился Гилберт и, настойчиво пихнув сожителя локтем вбок, тут же оккупировал раковину. - Как был темный, так и остался, дурак какой-то, - несколько секунд - и тарелка в его руках сияла армейской чистотой, в отличие от хмурого и какого-то печального хозяина. - Сначала ничего я не соглашался - меня не спрашивали. Сказали, что территории тебе переходят - и точка. Und damit Punktum! Тут поспоришь... А потом я... как глупо-то, а? Не смейся только. Я... осоветился, что ли... - он хмыкнул про себя печально, а затем, помолчав, добавил гораздо громче, гораздо веселее. - Да и не примут они меня, Великого, глупцы. Ты же знаешь, как тяжело ассимилироваться бывшим - взять тех же прибалтов, или, я не знаю, Польшу. Я для брата сейчас, наверное - как бельмо на глазу, ему и без меня проблем хватает. А здесь - пригреют, накормят, понимаешь ли - выгода во всем, ке-се-се! Он положил тарелку в шкаф и, не глядя на Ивана, стал ставить чайник. Сейчас Гилберт как никогда отчетливо чувствовал на себе вперившийся в него намертво взгляд фиолетовых глаз, слишком внимательный, по-старчески недоверчивый, испытующий. И был горд тому, что мог выдержать его с легкостью, без дрожи в ногах - что частенько бывало у других - и без кашля кровью - собственной прошлой (и довольно постыдной, между прочим, для Великого!) слабости. Ну, за такое-то время под одной крышей и не к такому привыкаешь! Русские обычно говорят, что "стерпится - слюбится", хотя, любовь в этом случае - вещь очень и очень спорная. Скорее, глупая зависимость, от которой можно отказаться по щелчку пальцев. - Я рад, - по голосу слышалось, что он, сволочь, улыбался. Облегченно улыбался. А все-таки чайник долго кипятится. Как-то глупо получается - просто стоять возле него и ждать. Чай достать, что ли... Или, в конце концов, раз он тут распинается вовсю, отвечает на дурацкие вопросы - почему бы самому не начать эту бессмысленную и беспощадную викторину? Он вообще-то на свой вопрос ответил! - А я вот, Ваня, - начал он слегка даже грубовато, взглянув на Ивана с легким раздражением, - я вот тоже кое-чего никак понять не могу. Ты ведь большая страна, у тебя много дел, то-се, пятое-десятое, понимаешь же, да, к чему я тут клоню? Тот, естественно, состроил из себя дурачка, как он прекрасно умел это делать. Улыбнулся, как ни в чем не бывало - былая серьезность вмиг улетучилась, дав волю какому-то радостному веселью, по-детски наивно наклонил голову - словно бы совсем ничего не понимает. А раздраженный Гилберт раздражался еще больше, когда этот проклятый коммунист строил из себя неизвестно что. Но сейчас то ли настроение было уж совсем хуже некуда, то ли музыка сверху глушила все, вообще все чувства - но Гиль только вздохнул устало и принялся за кастрюльку из-под манной каши, по старой, еще военной привычке, подстегнутой недавними голодными годами, едва ли не вылизанную до блеска. Черт с ним. Не хочет отвечать нормально - пусть не отвечает. - Почему ты еще не на работе? - буркнул он хмуро, усердно растирая пену по железной поверхности. - Ты, чай, не человек, работать должен больше, выходных тебе не положено. - И тебе совсем-совсем меня не жалко? - беспечно рассмеялся на это Иван. - Совсем-совсем. В конце концов, в зависимости от твоей работы и денег, которые ты получаешь, Великий может существовать! Какая ирония, - ухмыльнулся Гилберт с какой-то горчинкой в голосе. Грохнув кастрюлей, даже, может быть, чуть громче, чем нужно, он снова закрыл двери шкафа и хотел уж было вообще быстро ретироваться с кухни - но Ванина тяжелая рука на плече задержала его. - Подожди, у нас еще чай, - ласково пропел он, второй рукой ловко доставая с верхней полки заварной чайник и коробочку. Задержанный так настойчиво прусс хотел, было, возмутиться, но почему-то передумал и с преспокойным унынием покорно уселся обратно за стол. Взгляд его не поднимался от скатерти, словно там был изложен смысл бытия. Бытия страной без территории, народа, страной, оставшейся далеко в прошлом. Нет, на самом деле там просто витиевато сплетались белые, тонкие и хрупкие узоры, имитирующие вязанную крючком огромную салфетку. Старая скатерть, наверное, действительно видела его в его лучшие времена. Если бы она была человеком, то обязательно какой-нибудь совсем старенькой бабушкой, живущей далеко в глухой деревне, обязательно в домике на самом краю, у леса, к которой приехал непутевый бездомный гуляка-внук говорить о том, как у него все в жизни не клеится. И обязательно после этого со святой наивностью уверявшая "внучека" в том, что он - лучший из всех, что это только черная полоса, что он очень талантливый и умненький, и так хорошо кушает... - Тебя все-таки что-то гложет? - непринужденно поинтересовался Ваня, ставя перед ним кружку горячего ароматного чая. Ложка сахара и долька лимона, три четверти кружки - ни больше, ни меньше. Они уже долго притерпевались друг к другу, чтобы научиться замечать такие детальки. - Если ты про работу, то мне отгул дали на сегодня, завтра я обязательно уйду в полседьмого. Сам не знаю, по какому такому поводу, но у нас принято брать, когда дают и бежать, когда бьют. Но тебя ведь не это тревожит? Ну... хочешь, я схожу наверх, попрошу, чтоб Асюша выключила?... А Гилберт молчал. Разглядывал скатерть. Вот здесь нитки испачкались, вот здесь прогорело... - Гложет... Да, гложет, - выдохнул он наконец и провел по волосам, не поднимая печального взгляда. - Я угасаю. Ваня настороженно поглядел на него. Во взгляде его читался приказ - нет, просьба сейчас же замолчать, перевести все в шутку. Это была запрещенная тема. Таких тем у них двоих было достаточно - но эта была одной из серьезнейших. Никто, ни один не смел говорить рядом с неизвестно как выживающим (да и долго ли еще ему осталось?) Гилбертом о смерти - даже самые тяжелые старые враги, даже самые близкие и дорогие друзья, даже в пьяном угаре, в жестокой ссоре, переходящей в драку. - Я ведь скоро умру, Вань, - наверное, только сам Гиль мог так легко это признать. - Не знаю, когда, но силы постепенно покидают меня, я чувствую это. Мои территории разбросаны по разным странам, никто уже не назовет себя "пруссом" - иногда мне кажется, что я живу только за счет туристов, которых внезапно несет на Чудское или к местам, где раньше мой орден был, да и так, по мелочи, - он сделал какую-то странную паузу, а затем вновь начал, через силу. - Ведь даже Кёнигсберг теперь... И не договорил. Махнул рукой, оборвал фразу, отвернулся - сам додумывай. Не маленький. Да и вообще, как их в это русло занесло? Речь должна была пойти о каких-нибудь глупостях! Да, он уже жалел об этом глупом порыве. - Что с Кёнигсбергом не так? Тебе не нравится "Калининград"? - в голосе Вани сквозь наивность пробивалось еще что-то, что-то глухое, даже злобное. Конечно, кто бы на его месте не злился! В тот год ему вообще было несладко, когда к нему в дом внезапно подселили того, которого и в глаза бы век не видать. Как он старался сдержаться и самолично не вздернуть его, чтобы он извивался от боли в его руках, чтобы глядеть на эти глаза навыкате, так отвратительно похожие на глаза прогнившей рыбы, налившиеся кровью, а затем не протащить его труп по улицам, упиваясь малодушной местью! Как хотелось оставить все в развалинах, чтоб горели и мерзли! И бросить его там, его и его людей, и кричать им: горите во чреве огненной геенны, мерзните во льдах девятого круга! Он смотрел тогда на Гилберта - и чувствовал, как запах жженого мяса и дерева распространяется по залу суда, а затем по его собственной квартире, чувствовал свою кожу, объятую адским черным пламенем, чувствовал на шее петлю и пулю в затылке. Да, сколько бы тот ни унижался, скрипя зубами и извиваясь, подобно змее, борясь со своей страшной гордостью, сколько бы ни отрабатывал, сколько бы не приносил в "семью" денег, сколько бы ни просил прощения, сколько бы ни плакал - этого не забыть. Да и возможно ли забыть человеку, который помнит и печенегов, и монгол, и побоище, и Калку, и каждую из турецких, и поляков, и шведов, и японцев - помнит так, словно это было давеча? И он знал - его бывший враг отчетливо понимает это. Может быть, даже раскаивается где-то далеко, в самой глубине души. Возможно, даже всем сердцем благодарен за уцелевших жителей и за их хоть какую-никакую приличную жизнь, отстроенные города, деревни... И все-таки заводить такие разговоры, когда он в таком положении - просто безумно, безумно и жестоко, как топтаться на перемолотых костях полуживого человека! Кто-то на его, Гилберта, месте, наверное, даже перевел бы это все в шутку, сказал бы какую-нибудь глупость. Но Гилберт только хмыкнул и громко отхлебнул из кружки. Жаль, что не пиво. - Кёнигсберг практически разрушен до основания, - хрипло припечатал он. - Там, можно сказать, камня на камне не осталось. Калининград - совсем другой город. Совсем твой, советщиной отдает. Мне даже находиться там невыносимо - хочется сесть и зарыдать. Отстроил так отстроил, удружил... Стол сотрясся от тяжелого кулака Брагинского, на несколько мгновений разорвав этот тяжелый разговор. - Послушай, мы сделали все, что только могли! - вспылил Иван, до глубины души оскорбленный. - Тебе что-то не нравится, я не понимаю? В конце концов, нет моей вины в том, что... - Я знаю! - внезапно зарычал Гилберт, грубо его прерывая, а затем продолжил слабым голосом, так ему не шедшим, но ставшим таким привычным. - Я понимаю, Вань. Я это понимаю. Но разве от этого легче? Разве легче осознавать что твое "сердце" осталось в прошлом, в глупых мечтах? Да и сам ты... Еще не отошедший от злости Ваня снова раздраженно и предостерегающе постучал пальцами по столу - прекрати сейчас же. Хватит на сегодня запрещенных тем и запрещенных серьезных разговоров. Но, кажется, Гилберт думал немного иначе. Подперев голову рукой, он тяжело выдохнул и с горечью отхлебнул из чашки. Затем, еще немного помолчав, все-таки продолжил. - Я не понимаю другого. Зачем тебе я, такой угасающий? Почему ты носишься со мной, как с писанной торбой? Я ведь многое сделал. Такое не прощают - а ты... Повисла странная тишина. Разозленный Иван после такого вопроса глупо опешил. Кулаки его медленно разжались. Он поспешно опустил свои глупые глаза в пол, глупо закусил обветренную шершавую губу с болезненной кровящей трещинкой посередине - это от глупой улыбки, глупо почесал затылок, видимо не находя своих глупых слов. Дурак. Каким был, таким и остался. Прошло некоторое время. Гилберт с немым, пассивным упорством ждал. Нет, он не даст спуску - око за око, зуб за зуб, будь добр, ответь на вопрос честно. Ваня все медлил. В нервной задумчивости потер руки. Уголки его губ беспокойно дернулись вверх, как во время особо важных и неприятных мероприятий - но он привык дома просто так не улыбаться. И что прикажете делать? В надежде он снова взглянул на сожителя - тот был непреклонен, с угрюмым ожиданием потягивая теплый чай. Когда Ваня порывисто вскочил, Гиль подумал, было, что тот просто малодушно сбежит сейчас, оставит за собой многоточие и никогда не вернется к этому вопросу, как к чему-то выходящему за грани его понимания и поэтому отвратительного и мерзкого, обреченного быть забытым. Но нет - он тот только встал за кружкой, чаю налить. Хотя, может быть, именно в этот момент ему хотелось чего-нибудь да покрепче. Но, видит бог, не судьба. А Гилберт все так же терпеливо ждал, когда его старый сосед соберется с мыслями. Вот уже кружка опустела наполовину, а он все ждал. И дождался. Ваня вдохнул поглубже и начал, стараясь не прерывать фразы. - Ты моя самая ценная вещь, Гилберт. Не пойми меня неправильно, но... Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я тоже... Я ведь тоже все помню. Я ничего не забыл. Я... черт... - он сильно сбился. Устало закрыл лицо руками и поглядел на него сквозь пальцы. И в полузакрытых глазах его теперь читалась не только ежедневная усталость: их ведь никогда не покидали детский, наивный страх и тяжелая, горькая и всеобъемлющая взрослая печаль. - Иногда мне кажется, что из твоих глаз на меня смотрят миллионы мертвых. Твоих, моих, бывших, совсем прошедших. Всех. Кто-то ведь до сих пор лежит в болотах где-то там, у нас или на западной границе, а то и дальше... Он снова замолчал. Предложения не клеились. Оставалось лишь надеяться, что его хоть как-нибудь поймут. В немного удивленных глазах Гилберта мелькнуло беспокойство. Настала пора превратить все в шутку. Пока не поздно. - Ке-се-се, то есть ты держишь меня, как старую военную карточку? - он рассмеялся немного нервно, скрывая это за подрагивающей от напряжения почти совсем пустой кружкой чая. Но время шутить уже вышло, к несчастью. Он это понял по вмиг заледеневшим пальцам - они у Ивана белели и словно "замораживались", когда его одолевали сильнейшие эмоции. Может быть, тоже пережиток прошлого - к заледеневшим рукам намертво прирастает любое оружие: от кинжала до калаша. - Что за чертовщину ты мелешь, придурок? - глухо зарычал Иван, все еще не теряя остатки своего самообладания. - Ты виноват, серьезно виноват, и никто этого у тебя не заберет! - взглянув на свои пальцы, он с ненавистью приложил их к горячей кружке, а затем, зло махнув головой, подорвался и широкими шагами подошел к раковине, включая горячую воду. - Я все помню. Ты ведь знаешь, как это отвратительно - все помнить! Я надеюсь, ты знаешь, - с отчетливым и злым нажимом добавил он. - И каждый раз, когда я "помню", внутри меня что-то вспыхивает. Из раза в раз. И кажется, что все вокруг отвратительны, и что я - отвратительнее их всех. И я ненавижу. Ненавижу больно, тяжело, так что хочется убивать и умереть самому, - злость уходила из его голоса медленно и тяжело, уступая место тяжелой тоске. - И ты... Мысли о твоей участи останавливают меня. Ха-ха, жить с тем, кого ты терпеть не можешь и пресмыкаться перед ним, ожидая... ожидая чего? - теперь он путался. И непонятно, в словах или уже в мыслях. - Ты мне в напоминание, чтобы я не сделал твоих ошибок. Чтобы я даже не старался. Он тяжело оперся на раковину и опустил голову. Гилберт тоже молчал. Он знал, что Ваня продолжит. Это было видно во всей его позе - и пусть даже он сам этого еще не осознавал, пусть он даже не знал, что за слова собирается сейчас сказать. - Да... и в конце концов... как тут пустишь пулю в лоб, когда тебя дома ждут? Без тебя не будут есть, ложиться спать - или когда тебя утром провожают, даже как ты, просто что-то сонно бурча под нос... - он вздохнул и развернулся. Совсем старческий взгляд его остановился на алых глазах. - Мне будет очень тяжело, когда ты... если ты... если ты умрешь. Я не хочу этого, правда. Правда... Голос его едва заметно дрогнул. Он отвел взгляд. Зачем-то проверил, выключил ли он воду. С тоской посмотрел на кружку на столе. Нервно укусил губу и поморщился - текла кровь. - Как-то так. Только не смейся, осовеченный, иначе получишь у меня по задравшемуся носу, - скомкано и неловко закончил он, снова разворачиваясь к раковине, но теперь, вестимо, чтобы смыть кровь, пока она не запачкала фартук. Все. Можно было праздновать победу. Серьезный разговор был окончен. Но Гилберт не спешил. Он тихо поднялся со стула. Иван слышал, точно слышал его - но не обернулся, надеясь, что тот просто уйдет и оставит его наедине с досадой на свою болтливость. Ваня вздрогнул, когда ему на плечо легла знакомая рука, слегка двигая его от раковины. - А знаешь, что, Вань? - с улыбкой сказал Гиль, промакнув палец в теплой воде и проведя по кровящей губе. - Может быть, я уже и не умру вовсе? Ну, сам посуди, когда я должен был уже умереть? Дело-то давнее. А я еще жив. Может быть, теперь моя смерть - мое личное дело, как думаешь? - Я надеюсь, - едва слышно произнес Иван. - Тогда будь добр, повремени со своей кончиной. Я тебя прошу. Гилберт только хмыкнул. Кому хочется-то. - Я постараюсь, - прошептал он и отвел взгляд: в глазах мелькнула горчинка. Затем, встрепенувшись, он выдохнул и по-дружески хлопнул соседа по спине, - Ну, раз, ты говоришь, у тебя сегодня выходной, может, тогда сгоняем в театр? Я уже лет сто в театре не был, серьезно. Или нажарим картошечки с четыре кило и устроим марафон "Легенд советского сыска", а вечером прошвырнемся по каким-нибудь барам? М? Что скажешь? Заинтересовал? Ваня, наконец, немного расслабился, улыбнулся. - Ну, в бар я не пойду, мне завтра на работу. А с картошечкой и "Сыском" ты хорошо придумал, почему нет. Ты тогда, чур, за картошкой и маслом в магазин метнешься, и жарить ее будешь, - хихикнул он. - А ты? - возмутился Гиль. - А я что? Я схожу-таки к Асюше, попрошу ее выключить... Только тут они оба заметили, что мелодия уже давно сменилась на другую, не менее странную - или, возможно, это они просто старые для подобных песен и не понимают веселия молодежи? - А, ну конечно, объясни ей, что не каждый день проводишь с такой драгоценностью! - самодовольно ухмыльнулся Гилберт и растрепал Ванины и без того беспорядочные волосы. Тому только и осталось, что отмахиваться. - Ты та еще драгоценность, я бы сказал, - он как мог постарался все зачесать назад своей большой пятерней, но получилось не шибко хорошо. - Дурак! Да, давно они так не разговаривали, так глупо не смеялись. Наверное, выходных не было нормальных. Да, наверное... Но это ведь не помешает им встать завтра с утра: Ване - к шести, Гилберту - к восьми, а то и чуть позже - и совершить свой незатейливый ритуал. Слегка невыспавшийся и помятый Ваня, едва разлепляя веки и слегка пошатываясь на нетвердых, непроснувшихся ногах, полусонно спросит: "Ну, как ты?" Гилберт с кровати, потирая сонные глаза и потягиваясь, ответит: "Ничего хорошего, идиот. Вали на работу, не мешай спать!" А Иван улыбнется такому ответу и, наскоро позавтракав, наденет пальто и без сожалений, без оглядки окунется в темноту и сырость осенних улиц, где, кажется, солнце не встанет никогда. И все у него будет хорошо. Ведь каждый раз, когда он задает этот глупый, ежедневный утренний вопрос, и каждый раз, когда на него отвечают, он понимает, что его самая ценная вещь, самая красивая жемчужина в короне - еще жива.