белее снега

      Шелковые ленты, оплетающие запястья, это, безусловно, безумие; шелковые простыни в подвале книжного магазина — безумие вдвойне. Извивающийся демон (нет, впрочем, еще не извивающийся, но «еще» здесь — ключевое слово), с дьявольской покорностью и непокорностью сразу позволяющий привязать вторую руку и желтыми глазами следящий за каждым жестом — что-то, превосходящее безумие в тысячу раз. — Не дергайся, Кроули, — и этот приказ выполняется беспрекословно, запястья в лентах замирают. Демон открывает шею почти машинально, как будто его уже ведет, но еще слишком рано, поэтому чужие пальцы за подбородок опускают голову, — Начнем.       Кроули не знает, с чего все начнется. Это самое главное, иначе и смысла бы не было, нет, совершенно никакого, боль не должна быть предсказуемой. Азирафаэль садится верхом на его бедра, еще раз проверяет затянутые ленты (напрасно, мог бы, не освободился, потому что быть привязанным — истинное желание) и крестит. Вверх. Вниз. Влево. Вправо. Как можно медленнее. Кроули шипит при каждой поставленной точке и все равно запрокидывает голову. — Неужели так больно? — в голосе Азирафаэля не забота, а заинтересованность, как будто он сам не знает, как это чувствуется, как это, наверное, должно ощущаться. Больно. Конечно, больно. Ангел поднимает руку снова, складывая пальцы и притворяясь, что хочет перекрестить еще, с непререкаемым удовольствием наблюдая за лицом Кроули и за лентами на запястьях, которые затягиваются туже. — Нет, — демон отвечает и подается грудью вперед, хотя предыдущий крест еще отзывается ноющим теплом. Чем ближе его руки, тем больнее, и Азирафаэль это знает, поэтому подносит пальцы так близко, как это возможно. Страх всегда должен сопутствовать удовольствию; за секунду до того, как поставить первую «точку», ангел открывает ладонь. Пальцы скользят по гладкой горячей коже, не принося ничего, кроме волны запоздалого адреналина. — Как думаешь, — ангел наклоняется и снова заставляет смотреть в свои глаза; ему плевать, сколько похоти сейчас в глазах Кроули, а ее там слишком много, и ни одно крестное знамение не способно заглушить ее, нет, даже наоборот, — Что будет дальше?       Азирафаэль слишком близко, и вместо того, чтобы его поцеловать, Кроули проводит длинным острым языком по его губам. Он слишком хорошо знает, что это запрещено. — Я не знаю, — в изображении покорности едва ли не больше неповиновения, чем в самом неповиновении, правда? — Плохой ответ, — ангел тянется за еще одной шелковой лентой, — Может, придумаешь что-то получше? А за это, — палец ложится на губы, прежде чем Азирафаэль завязывает ленту на глазах; почти полная депривация, но Кроули расстроен только тем, что не может видеть такого ангела, — Я заставлю тебя задыхаться от боли.       Кроули стонет, потому что       ему на горло льется святая вода, резко и много (впрочем, конечно, она сильно разбавлена обычной: Азирафаэль никогда не говорит концентрацию. Угадай, пока я выжигаю следы на твоей коже каплями, сколько на этот раз, больно, не правда ли?..), действительно заставляя задыхаться. радиблядскогобогакакжеэтобольно. ледяные пальцы Азирафаэля успокаивающе массируют горло; дыхание возвращается вдох. за вдохом. вдох. — И что нужно сказать? — это было всего лишь наказание, секундой позже доходит до Кроули, настоящая игра еще не началась. Он сжимает шелковые ленты пальцами. — Прости меня, — выдавливает он из обожженного горла, и его тон звучит таким спокойным потому, что демон просто не может видеть сосредоточенного Азирафаэля, держащего в руках третью чашку (они расставлены по концентрации, чем дальше, тем больнее, но первая, совсем слабая, уже использована, а вторая — слишком слабая, чтобы подействовать). Капли повисают на кончике пальцев. — Прощаю, — Азирафаэль с довольной улыбкой наблюдает за тем, как вздрагивает Кроули от первой. Обжигает гораздо хуже, чем крест, но все же не так больно. Еще две вырывают шипение, — А теперь? Три капли, еще горячее, Кроули не может ничего видеть, и это убивает, терзает, от этого-то, наверное, по-настоящему больно. После еще одной чашки он облизывает пересохшие губы, задыхаясь, господи, в горле саднит от стонов, (хватит, пожалуйста, только не снова), дерево кровати исцарапано, и чувствует, как холодное стекло легко ударяется о край его зубов. — Пей.       Азирафаэль наклоняет чашку прежде, чем Кроули успевает сжать губы: только после первого глотка он понимает, что эта вода — не святая, но от страха во рту становится кисло. все затевалось ради этого, так? Он слышит, как Азирафаэль смеется.       извивающийся демон на шелковых простынях, тугие ленты на запястьях       ради этого стоило бы продать душу, ради этого стоило бы пасть       ниже некуда       осматривая ожоги в потускневшем зеркале, кроули думает о азирафаэле       думает ли азирафаэль о кроули?       всегда