quinque diebus ante resurrectionem

Дазай трахает размашисто, грубо и даже немного лениво. Акутагава не видит его лица, но более чем уверен, на нем опять застыла эта ненавистная презрительная маска с нотками отвращения, будто Осаму противно все происходящее в его кабинете, на его столе, по его инициативе, среди его незаконченных отчетов. Акутагава скулит, скорее от боли, чем от удовольствия, и до крови кусает посиневшие губы. Акутагава скулит и ломает ногти о поверхность черного, местами поцарапанного лакированного стола. Дазай трахает до звездочек в глазах и помутнения вещества в черепной коробке. У Дазая поцелуи рваные, торопливые и почти всегда со вкусом кофе. Акутагава в эти моменты не соображает. Падает. Снова на самое дно. Рюноске никогда не стонет, лишь слабо хрипит, пока Дазай зажимает ему рот рукой, тихо шепчет что-то на ухо и кожу своим дыханием опаляет. Говорит быть тише и часто косится на дверь, сжимая чужое бедро (снова до синяков). У Акутагавы внутри все обрывается. Его в дрожь бросает от контраста температур внутри и снаружи, а Дазай словно издевается, темп замедляет и сильнее вжимает в холодную плоскость стола. — Если бы ты сам этого не хотел, меня бы здесь не было. Так что прекращай корчить из себя мученика, — равнодушно замечает Осаму, неприлично тяжело выдыхая и носом утыкаясь между лопаток. Дазай пахнет жестокостью и дорогим парфюмом. Хмурится и приказывает встать на колени. Акутагава послушно выполняет. Примерный пес своего хозяина. От одной мысли о том, что он принадлежит другому человеку, по венам разливается вязкое волнение. Акутагава любит лучших. Рюноске желает ему сгореть нахрен в аду. В пламени, рвущемуся к его ногам. ваша очередь ползать на коленях, дазай-сан горигоригоригоригори Акутагава разлетается на части в порывах собственных чувств, тушит костер бензином и глотает обиду. Осаму с отвращением отталкивает его от себя каждый гребаный раз, наотмашь бьет по лицу, подключает ноги, ударяя под коленом, заставляя осесть от боли или вовсе упасть на землю. ничтожество мусор сделай мне одолжение, Акутагава-кун, пойди и сдохни в какой-нибудь канаве На вкус Дазай как красное вино, которое каждую пятницу он распивает в баре с Накахарой. Чуя пьянеет быстро, возвращается домой всегда один и всегда на водительском сидении. Чуя матерью Терезой себя никогда не считал, но скрыть жалость, глядя на Акутагаву, с убитым видом выходящего из кабинета напарника, не мог. Акутагава жмурится, отгоняет наваждение и вжимается в стену, ногами скользит по полу, пытаясь отодвинуться еще дальше. Дазай нарочно промахивается ровно на два сантиметра влево и криво ухмыляется. — Давай проверим, насколько сильно ты меня ненавидишь. Быть врагом Дазая — страшно. Быть его учеником еще страшнее. Правда, никто, кроме Акутагавы этого не понимает и понять не стремится. Сам со своей проблемой справляйся. Особенно, если эта проблема в мафии фигура уважаемая. Все прекрасно знают, почему Рюноске Акутагава носит рубашки с длинным рукавом, застегнутые до последней пуговицы. Под белоснежной тканью фиолетовыми пятнами растекаются кровоподтеки, шрамы и ожоги. Проблема бьет, связывает, режет, слизывает кровь и непривычно нежно гладит синяки. Все прекрасно знают, но делают ровно ни-че-го. Проблема делает затяжку, до побеления губ пережимая фильтр, пока дым дерет глотку и разъедает легкие. Акутагава истерично улыбается. Акутагава хватается за подол чужого плаща как за спасательный круг. — Почему тебе смешно, Акутагава-кун? Расскажи, я тоже хочу посмеяться. В очередной раз падает. Еще раз. И еще один. Ощущения ужасные, словно его выворачивают наизнанку. — Смотри на меня. Не просит, приказывает. Плевки, мычание и рвотный рефлекс — коктейль их отношений состоит только из этого, но среди членов портовой мафии не принято вешать на себя ярлык жертвы насилия. И Акутагава смотрит. Молчит, чувствуя каждый синяк на своем теле, имеющий форму рук Дазая. Наставник похож на монстра, когда рывком опускает его вниз и толкается бедрами к лицу, наматывая волосы на кулак. Дазай похож на монстра каждую минуту своей жизни. Не прислушивается к тихим просьбам, а молча впивается пальцами в кожу, заставляя расстегнуть ширинку. Молчаливого Дазая Акутагава ненавидит больше всего. Среди всех его бесконечных масок она самая жуткая. За все грехи его в аду трон ждет, только Осаму в ад не верит. А Рюноске не может закричать. На бледном лице ни эмоции. Дазай Осаму отчего-то напоминает ему статую. Неживую, бездушную и в своей тошнотворной мерзости прекрасную.