Хоть бы лето не кончалось...

– Привет, Билли-бой, – раздается тихий голос, эхом отскакивающий от стен. Билл внутренне сжимается, всего на секунду, но и её хватает Пеннивайзу, что бы грустно вздохнуть: – Мне больно видеть твой страх, малыш. Ты все еще боишься? Ему хочется ответить «Нет!», но слова застревают в горле и не потому, что они – неправда, а потому что пальцы в тонкой шелковой перчатке легко касаются щеки. Пеннивайз осторожен, даже слишком, и, медленно очертив дорожку до уголка губ, убирает руку, победно улыбаясь. Потому что Билл от удовольствия прикрывает глаза и поддается навстречу. Одаривает недоуменным взглядом, как только желанный шелк перестает касаться кожи. И открывает рот… но молчит. – Привет, Билли-бой, – повторяет Пенни, но уже цепко смотря в глаза своему мальчику, который уже не отводит взгляд, только виновато улыбается. – При-при-привет, Пеннивайз, – Билл шумно выдыхает, будто произнес целую речь и растратил все силы. Его это умиляет – Билл вообще его умиляет, всегда. Что странно для такого монстра, но у каждого должны быть свои слабости, верно? Слабость Пеннивайза сидит перед ним: в пижамных штанах и футболке, немного растрепанный, с книгой в руках. Он старательно прячет рисунок между страницами, а карандаш – за спиной. Это забавно, потому что Пеннивайзу не надо даже читать мысли, что бы понять, кто изображен на рисунке, простыми легкими линиями, без нажима, и легкой штриховкой, размазанной указательным пальцем правой руки, из-за чего на рисунке в углу всегда остаются грифельные пятна. Каждый рисунок похож на другой как две капли воды, отличается лишь ракурс: анфас, три четверти или профиль. Чуть сверху, демонстрируя смотрящему на рисунок высокий лоб, или чуть снизу, открывая немного кожи на шее, над жабо. Но улыбка всегда одинаковая: мягкая, игривая, открытая. Та, которую не дано увидеть никому, кроме Денбро. Проклятие это, или дар, они не знают оба, но и думать об этом не хотят. Так получилось, так вышло, ошибка системы, сбой программы, и Билл стал для Пеннивайза кем-то большим, чем еда, а Пеннивайз для Билла – почти всем. Неестественно, постыдно. Опасно, странно. Но так сладко и желанно, и Билл не выдерживает первым – откладывает книгу, забывая о рисунке между страницами, тянется рукой к его лицу и улыбается, оглаживая такую необычную на ощупь кожу, оставляя на ней едва заметные грифельные пятна. Пеннивайз улыбается в ответ, мягко накрывает его ладонь своей и спрашивает, как прошел день. Билл почти не заикается, рассказывая о том, как он сегодня чуть не упал с Сильвера и о том, как они с ребятами смотрели ужастик в кинотеатре. – Отстойный у-ужастик, – заканчивает Билл с усмешкой, умалчивая о том, как долго они успокаивали Эдди, и о том, что он успокоился окончательно только после того, как Ричи звонко расцеловал его в обе щеки. Но Пеннивайз ловит эту мысль в голове Билла, как ловит и другую, почти завистливую. – Вот так? – спрашивает он и, подавшись вперед, легко целует своего мальчика в обе щеки. Билл качает головой и опускает взгляд. – Но ты же не хочешь целоваться как они, да? Ты же взрослый мальчик, Билли-бой? – Да, – вдыхает Билл, и губы Пеннивайза накрывают его собственные. Тонкий шелк касается щеки, оглаживает ушную раковину, опускается на шею, и нагревается, нагревается… У Билла кружится голова: Пеннивайз заполняет комнату, весь дом, все его существо собой. Сминает губы, оставляя на них чуть горьковатый вкус мела, мягко сжимает плечи, ерошит волосы. Что-то шепчет в поцелуй, но Билл не понимает ни слова, лишь тихо стонет в ответ. Пенни улыбается, углубляя поцелуй, хозяйничает во рту, не давая и возможности Биллу вести. Нежно прикусывает язык, очерчивает каждый зуб, наслаждаясь покорностью и готовностью. Такие необычные ощущения: никто до него не подчинялся Пеннивайзу по собственной воле, никто до него не желал его всей душой. Странный мальчик – ошибка программы. Но Пеннивайзу нравится, и он неохотно отстраняется, давая Биллу возможность вдохнуть, и покрывает поцелуями его щеки и скулы. Билл забавно морщится, но тянет руки к Пеннивайзу, сжимая в кулаках серый блестящий атлас. Тянет на себя, и Пенни легко валит его на спину, заботливо поддерживая за плечи, и подкладывая подушку под голову, чтобы он не ударился о стену. Любуется пятнами румянца, и касается губами шеи. Мягко всасывает тонкую кожу, оставляя метку, которую ставит всегда, не смотря на просьбы Билла не делать этого. Зализывает медленно темнеющее пятно, забираясь руками под футболку. Слышит надрывное «сни-сни…», и ухмыляется уголками губ: его малыш такой открытый. – Хорошо, – буквально мурлычет и снимает футболку, стягивая её через голову, являя своему взору тонкое худощавое тело. Билл стыдливо прикрывает глаза, чуть отворачиваясь, руками надавливая на плечи Пеннивайза, и он без слов понимает, что от него хотят. Ведет руками вдоль тела, плавно слезая с кровати, опускаясь на колени перед своим мальчиком. Подхватывает его за бедра, легко целует и резко тянет на себя, заставляя опустить ступни на пол, а голову съехать с мягкой подушки. Неспешно снимает пижамные штаны вместе с бельем, наслаждается его тяжелым дыханием, и осторожно обхватывает его губами. Кто бы знал, что теснота его рта так желанна, а язык так искусен? Билл закусывает кулак, безуспешно заглушая стоны, поддается бедрами навстречу, зарывается пальцами в рыжие волосы и Пеннивайз заглатывает особенно глубоко, вдыхая чуть мускусный аромат, наслаждаясь эмоциями своего мальчика. Пенни не дает касаться себя, лишь редкие поцелуи чуть ниже подбородка успевает урвать Билл, если Пенни ему позволяет, конечно. Эти мирские удовольствия совершено чужды Пеннивайзу, важны лишь эмоции Билла. И этот всепоглощающий вакуум в момент оргазма для него сродни какому-то мазохистскому удовольствию. Ему почти больно в эту секунду, в которую Билл изливается в его рот с тихим скулежом, но он хочет повторять это снова и снова. Он медленно, почти грациозно, встает, вытирает губы большим пальцем, оставляя на белоснежном шелке влажное пятно, и, нависая над Биллом, крепко целует его, дурманя и без того затуманенную голову мальчишки ароматами мела и секса. Билл дрожит в его руках, но отвечает со всей силой, на которую способен в этот момент. Прикусывает губы, обнимает за шею, не желая расставаться, разрывать этот постыдный поцелуй, но ему нужно вдохнуть и он судорожно отстраняется. Тонкая нитка слюны на мгновение растягивается между ними, а Пеннивайз хитро прищуривается. – Когда же ты начнешь рисовать что-нибудь другое, Билли-бой? Я не плохо позировал тебе сейчас, сможешь нарисовать это? Билл отчаянно краснеет, возмущенно вдыхает, не находя слов, и Пеннивайз смеется. Тихим, мягким, звонким смехом, который не слышала ни одна живая душа, кроме него, кроме его малыша Билли. «Это не смешно» хочет сказать Билл, но не может произнести и слова, спотыкаясь на таком простом «это». – Молчи, – и Билл замолкает, потому что нет ничего лучше, чем губы Пеннивайза, его личной ошибки, секрета, тайны, на своих губах и чувства спокойствия, правильности происходящего и безграничной нежности, что появляются лишь в его присутствии. Хоть бы лето не кончалось…