only choice and its consequences

Весна приходит незаметно для всех — c первыми лепестками сакуры, которые падают под ноги случайным прохожим. Нежно-розовый цвет посреди серого города выглядел необычно для иностранного туриста, прибавляя мягкости трудолюбивым японцам, спешащим на работу или учебу. Сакура становится символом осторожности: вот идешь по дороге, а прямо перед тобой вылетает лепесток, вынуждая поморщиться в случае вашего неизбежного столкновения. Весна приходит так, что городские обыватели не замечают ее красот. Они успевают только поднять голову от книги, оторваться от телефонов, отвлечься от трассы и на мгновение увидеть (не)обычную красоту (не)обычного города. — Осторожнее! — и девушку резко отдернули за руку, вынудив опустить глаза с небес и перевести взгляд на наглого молодого человека, посмевшего прервать сие чудное мгновение. — Что вы делаете? — ее голос полон возмущения, пока его глаза полны спокойствия, а на лице сияет добрая улыбка. Даже перехотелось возмущаться от теплоты простого прохожего. — Вы вышли на велосипедную дорогу, вас почти сбили велосипедисты из-за вашей задумчивости. Будьте осторожнее. — А…да, спасибо. — А на что вы так любовались, позвольте спросить? — На сакуру. Ветер оборвал их слова, унося вишневый привкус слов другим прохожим, торопящимся по делам. Для этих двоих время застыло, едва две пары глаз устремились в небо, ловя розовые лепестки; они танцуют под музыку природы, вырисовывая круги медленного вальса, как множество пар на огромном балу. — Надеюсь, что вы недалеко живете? — алые глаза медленно спустились с небес в реальность, отливая золотым оттенком. — Не хотелось бы видеть вас посреди перекрестка машин, смотрящую на бал сакуры. — Нет, недалеко, спасибо за волнение. Почему-то тишина казалась невероятно легкой: в компании с этим человеком было весьма удобно молчать, даже не скрываясь от обеспокоенных карминовых глаз. Он не лез, а с улыбкой смотрел, так внимательно изучая ее в эти мгновения, как и девушка рассматривала его в ответ. С виду — это или студент, или дипломат, или даже какой-то госслужащий с резкими чертами лица и алыми волосами. Сложно сказать: слишком много вариантов. — Как вас зовут? — вопрос застал врасплох, и их взгляды вновь пересеклись. Нежные руки сжали лямку рюкзака за спиной, пока алые глаза медленно обращались в золото при солнечном свете, будто пламя феникса прожигало насквозь. — Не знакомлюсь на улице. Мне уже пора идти. — В таком случае, я назову вас «Вишней». От такого нахальства уже собравшаяся уходить девушка остановилась, повернувшись лицом к собеседнику. Он не стал ничего говорить в ответ, лишь подошел к подъехавшей машине, отдавая дипломат и пиджак вышедшему водителю. Вероятно, девушка даже не придала значения столь неловкой и сказочной ситуации, если бы не прощание: — До встречи, Вишня. Буду рад встретить вас вновь.

***

— Предал Портовую мафию? — Нет! Я и не думал! — Отдать «ключ». Уж не предательство ли это? Без сомнений. В бледную руку лег тяжелый пистолет, вынудивший кисть едва заметно прогнуться. Медлительность действий обуславливалась ожиданием — томительным, нарочно долгим, чтобы изменник мог насладиться.

Кстати, а все знают, что делает Портовая мафия с теми, кто изменил ее воле? Правильно, отпускает с чистой совестью и счастливой улыбкой! Прямо на тот свет. С разбитой челюстью и аж тремя отверстиями в груди.

Хруст треснувшей кости и вой раненого. Такой неразборчивый, такой громкий. Какая музыка для ушей верных мафии псов! Часть зубов рассыпалась по асфальту подле человека, а кровь, выступившая из носа, — нет, совсем не от милоты, — потекла вниз, прямо к верхней губе, идеально описывая ее контуры, с поразительной для неживого объекта точностью. Кровь не скупилась — каждый раз, словно дети в парке, выходило больше и больше капель, держась за ручки. Правда, капли чуть более послушные, нежели дети — они шли только по уже протоптанным дорожкам, спадая на мокрый асфальт вслед за своей воспитательницей. Его повернули лицом к палачу, чтобы можно было еще раз взглянуть в эти серые глаза, усыпанные тонким слоем испуга. Наверняка, у него были причины так поступать…а, впрочем, это не так уж и важно. Это же всего лишь предатель. Три выстрела раздались в тишине. Идеальной тишине. — Уберите его. Акутагава отвернулся, передавая пистолет одному из своих подчиненных. Он уже привык к подобным сценам, — и бровью не повел на выстрел и крик, — потому лишь пропал в тенях зданий. Растворился он — воин мрака и мастер неожиданных атак.             Это его работа — быть верным Портовой мафии.             Исполнять все указания верхов без единого сомнения и без единого замешательства. Чего только стоит взгляд серых, — бесцветных для его врагов — глаз, мечущихся по углам зданий. Словно Рюноске что-то ищет, что-то безумно ему нужное, что-то что стоит смерти. И чтобы найти это он гуляет в проемах, оставляя после себя лишь мимолетные воспоминания.             Как ангел смерти, ищущий свою следующую жертву. Вот только он не знает, что жертва мирно сидит в другом конце города в своем мягкой кресле и даже не подозревает о случившимся. Точнее, догадывается, но не подает даже виду, что это могло произойти. Компьютерные игры — лучшая отдушина для таких как она: тихих, замкнутых, излишне осторожных людей. Кто бы мог подумать, что человечество изобретет идеальное развлечение для интровертов — теперь не нужно видеть удивленные лица людей, когда ты — воин в красивом костюме или с инопланетным лицом. Правда, можно слышать сокомандников, расписывающих все твои недостатки в голосовом чате, но это меньшее из произошедших зол. Мышка не переставала противно клацать — контролить персонажа надо даже в мелочах, проверяя его малейшие шаги, — так и пальцы стояли в боевой готовности — на заветных QWER. Где-то готовится замес. Где-то в нижнем лесу. Где-то рядом со святыней. Надо будет вард* поставить. Но игра закончилась, не успев показать игроку бой — наушники отключились, переставая транслировать звуки. Секундное замешательство с недовольной улыбкой стало последней каплей и, плюнув на аппаратуру, девушка продолжила защищать трон Света. — У тебя есть то, что тебе не принадлежит. Этот голос казался до жути знакомым и до дрожи пугающим. Нет, это не персонаж из игры. Это другой человек, жаждущий вернуть тайну, обладателем коей стала она.             Ключи от камер видеонаблюдения, принадлежащих Портовой мафии.

Такая глупая и абсурдная ошибка: ты разговариваешь с незнакомцем в интернете, ваше общение пополняется шутками и веселыми словечками, может даже привкус алкоголя появиться с одной из сторон. Он рассказывает тебе, что его должность позволяет знать то, чего нельзя другим — ты воспринимаешь это как хвастовство, — а потом он в шутку предлагает код от игры. Просто так, в шутку. А потом окажется, что тебе отдали ключи от камер. Теперь твой отдых после киберспортивного турнира получил новую задачу с наивысшим приоритетом. Выжить. Желаю удачи, Юмиорра.

***

Мертвым холодом полна ее палитра. Тонкий лед покрыл мелководье, поедая верхний слой Токийского залива, стараясь достать до отдаленного Дайкокуфуто — островок был всего в нескольких сотен метров от берега, но уже жил своей жизнью, держа связь с «большой землей» лишь при помощи автомобильной трассы. Метель окутала все вокруг, стоило лишь художнику выбрать нужные цвета. И преобладал синий. Заметно преобладал: зима, залив и тусклый свет — все было покрыто дымкой холода, что увидевшего бросало в дрожь от одного лишь взгляда. Таков пейзаж на холсте был несколько часов назад. До красного цвета, пролившегося на морозную голубизну. — Запиши результаты, Мидорима-кун. Тяжесть голоса поражала. Низкий бархат, слегка приглушенный из-за маски, рассекал белоснежную лабораторию, деля ту на две части: где был слышен голос и где была слышна его жертва. Глубокие вздохи почти не слышны. Для этого места такая мелочь и вовсе стала своеобразным украшением — можно даже сказать предметом мебели, к которому все привыкли. Уже никто не вздрагивает, когда игла входит под кожу очередному пациенту, когда тот дергается, желая уйти подальше от этой процедуры, когда лицо обезображивается счастливой улыбкой.             Способности больше нет. Нет переживаний по поводу и без. Нет страха, что кто-то решит использовать тебя как эспера в своих целях. Нет ничего, что бы выделяло ее среди других людей, что бы делало ее не такой как все. Есть только осознание, что теперь жизнь будет иная. Какая именно? Какая разница, главное, что не такая, как сейчас. Вся кожа покрывается черными линиями, пока стоящий подле Архитектор не убирает руку с чужого запястья — способность вынуждала на мгновение замереть, словно проваливаться меж временными пространствами, — и не уходит в сторону, брызгая антисептиком на ладонь. Вслед за ним уже спешит его помощник, записывающий все, что касается самого эксперимента: начиная от количества вздохов подопытного, заканчивая дозами препарата с короткими расчетами эффективности. — Чисаки-сан, это все, что вы хотели? — Да. Можете ее отпустить, позже стоит проверить лишь физическое состояние. Это лекарство от хаоса. Панацея для людей с неудобной причудой. Препарат, стирающий начисто способность. — Как скажете, — ассистент лишь соглашается, не имея желания или опыта спора со своим начальством, и убирает бумаги в папку, которая будет еще некоторое время пылиться в столе, ожидая своего времени. А художник лишь покидает лабораторию, держа в руках настоящую зиму с каплей алого света посреди холста. Теперь поверх пейзажа появляются резкие, отточенные линии, словно мастер полностью уверен в своем эскизе. Правая рука облачается в перчатку, а пальцы ловко перехватывают уголек, принимаясь за аккуратные штрихи. Первый, второй, пятый, десятый, двадцатый — она максимально сосредоточена, стараясь не отвлекаться даже на мнимые раздражители: телефон разрывается от сообщений, назойливо трещит своим противным писком, но художнику все равно. Она творит. Творит историю свою, создавая из осколков новую себя, чтобы избавиться от воспоминаний гиблых. Стереть из памяти, смеяться заливисто и ярко, потому что теперь она живет для себя и теперь она стала собой.             Настоящей собой. Ее улыбка расцветает на губах, но вы ее не увидите — темнота помешает узреть тонкую грань счастья, ее личного счастья, которое не дано понять другим. И вот раздались уходящие шаги в темноте, а холст лежит на гранитной плите рядом с водой. Токийский залив весьма голоден до юных талантов, и волны подхватывают холст, забирая у творца. Лишь аккуратный цветок ванили, ранее украшавший запястье, будет напоминать о живописце.