Женщины Дьявола

У Джокера ‘Апофеоз войны’ из полуразбитых, разъеденных кислотой, расколотых девичьих черепов. Кладбище имени Харли Квинн. Буквально. И Квиннзель об этом знает, как знала о каждой блондинистой глупышке, которая попадал в когтистые лапы клоуна; все они, как одна — ряженные, громкие, обмазанные дешевым гримом и под амфетамином бывают до безумия смелые. Они шипят, как Mentos, брошенный в колу и изливаются от одного лишь взгляда Джея. Пестрят, как конфетные фантики, внутри у которых чертово бесконечное ничего. Джокер рвёт их, как ротвейлер плюшевую игрушку, оставляя от них лишь клочки и синтепон. Джокер мнит себя Доктором Франкенштейном, когда находит Харли с лицом, точно, как у Харлин и ещё одну Харли с сознанием бешенного шакала. Пытается со смеху не умереть, пришивая безумице лицо красотки. Дитя Джокера, наверное, всё еще гниет где-то в сточной воде на окраине города. Джокер чувствует себя образцовым воспитателем, учителем и дрессировщиком, когда истинная Квиннзель с хрустом ломает шею очередной копии, которую он завёл от скуки. Он рукоплещет Тыковке, хохочет, когда она с размаху ударяет по его черепушке молотом, а потом извиняется за это ещё полторы недели. Джокер ощущает себя вновь живым, когда в его жизни появляется Харли. Новая, очередная — плевать. Он подбирает её, как котенка в дождливый день: заставляет выносить разноцветные банкноты из банка, под дулом пистолета спасая её от самоубийства. Мариан, должно быть, заслужила этой романтики. Она не задается лишними вопросами, ведет грим размашисто-кривыми линиями, как психованная, гримасничает и никогда не испытывает сострадания. Джокеру порой становится жаль, что Квиннзель пропала, ушла от него, как самовольная и тупая кошка. Ведь на этот раз ей не нужно уничтожать их, как все тех, до кого она добиралась; не стоит очаровывая, дробить их ножами для колки льда. Харлин должна лишь ровняться на новую Харли. Квиннзель оседает на дне Готэма, изредка отслеживая похождения Джокера и его новой подружки по телевизионным репортажам. Ей хотелось бы видеть рядом с клоуном очередную марионетку, которая по срокам хранения на пластиковом лбу едва дотянет до следующего утра. Однако она, как консервная банка, подле клоуна звенит, податливо мнется под его руками, и никак не разложится. Она поселилась в их доме, присвоила её вещи и забрала себе е г о. Чирлидерша забрала её имя, а вместе с ним, кажется, забрала остатки той жизни, от которой Квиннзель [сама, кажется] отказалась. За эти годы Харлин пропустила сквозь пальцы не только драгоценное время, за которым следовали борозды морщин и хроническая бессонница, но и многие безумства Джокера. Но спутница, которую он выставляет на обозрение общественности; новая Харли, похищающая Бэтгёрл и хихикающая в прайм-тайм — безумие, о котором кричали полотна Мунка. Примеряя клоунский костюм, Харлин млеет от предвкушения, а скорее — от воспоминаний. Она заявляется к ним на порог с шакалами в упряжке, как в старые-древние-ушедшие и недобрые. — Мамочка вернулась! — Рукоплещет Арлекина, ждёт оваций, но получает лишь попытку удара в челюсть от размалеванной девчонки. — Это невежливо, солнышко. Ударив наотмашь, Квиннзель роняет малышку в оборванном шмотье на лопатки и с усмешкой упором ставит ей на грудь ботинок, вжимая девчонку в пол. Безумица вьется ужом, вопит, точно игрушка-пищалка и норовит повалить за собой Харли. — Кто ты такая? — Моё имя покажется тебе до жути забавным, малышка. Я Харли Квинн и я пришла забрать моего Пирожочка. Дрюс кривится, уворачиваясь от взвизгивающих гиен, зубами вгрызающихся в её вжатое в землю тело. Харли едва заметно кривится, произнося непривычное для собственных уст: ≪ Пирожочек ≫ Мариан Дрюс взрывается смешком, накрывая лицо руками, ни то от смеху, ни то чтобы ни дать зверенышам Квиннзель разорвать личико. Внезапно воздух сотрясает хлопок, и выпущенная пуля со свистом пролетает по плечу Квиннзель, разрезая костюм вместе с кожей. Губы блондинки плавятся улыбкой от острой боли, от осознания кто столь бережно стрелял. Этот момент дарит ей вторую молодость. — Пуддинг! Харлин успевает лишь картинно прижать ладошки к сердцу, прежде чем уклонится от следующей пули. Гиены продолжают терзать тельце полураздетой, хохочущей девчонки, словно бы им наплевать. И тогда Джокер одаривает свинцом каждую из них, выпуская, кажется, всё обойму; и чудом не задевает малышку Дрюс. Харлин взвизгивает, когда одна за одной пятидесятикилограммовые тушки замертво падают на деревянный пол. Губы в чернильно-черной помаде трогает нервная ухмылка, прежде чем их уголки опадут вниз. — А ведь на их месте должна была быть ты. — Насмешливо произносит Джокер, поправляя рукояткой пистолета копну зеленых волос. — Проваливай, пока не отправилась вслед за своими шавкакми. Этот момент навсегда хоронит её молодость. Щедро бросая горсти земли на крышку лакированного гробика в двух цветах. Квиннзель придает огню костюм арлекины и упаковывает в сумку все свои огнестрельные игрушки, выбирая необходимую. Угнать машину ей едва сложнее, чем выследить чокнутую клоунессу в магазине мороженного в двух кварталах от дома. Девчонка шипит, оборачиваясь во мгновение, когда Харлин звонко ударяет по её ягодицам, бесстыдно выглядывающим из шорт. ≪Ей бы привести себя в форму≫ — ловит себя на мысли женщина, когда Дрюс уже впивается ноготочками в лицо. Больная сука. Под стать Квиннзель. Она ударяет собственную копию коленкой в живот, и, пользуясь секундным бездействием скручивает её девичье ручонки за спиной. Вяжет веревкой пару узлов, точно в шибари и оставив поцелуй на лбу, закидывает её в багажник. Харлин Квиннзель катает Харли Квинн в багажнике по Готэму на протяжении четырех чертовых часов. Хохоча, вдавливает педаль газа сильнее, когда слышит, как девчонка оставляет очередную вмятину на багажнике. Вытаскивает её затекшее тельце лишь когда город погружается в вязкую тьму, и перевязав ей глаза леопардовым шелковым шарфиком, закидывает к себе на плечо, словно мешок с дерьмом. Квиннзель не заботится о жанровой классике похищения: не привязывает малышку к стулу, не пихает в её рот тряпки и даже не наставляет на неё пистолет. Она, заходя в неизвестное помещение, лишь лязгает железной дверью, прежде чем швырнуть Мариан на холодный бетонный пол. — Твоё имя. Присаживаясь на корточки подле блондинки, Квиннзель снимает с её глаз импровизированную повязку, тем самым возвращая девчонке возможность видеть. Она улыбается, держит марку, смотрит на женщину напротив в упор. Она, должно быть без мишуры Харлин совсем не признает, она для неё — незнакомка, а клоунесса даже и тени сомнения не пропускает на собственное личико. — Моё имя Харли Квинн, а вот вас я совсем не знаю. Решили поиграть со мной? Чтож, я не против. Она смеётся приторно-сладко, и похабно облизнув губы, разводит в стороны колени, в приглашающем жесте скрипя каблуками по холодному бетону. Квиннзель сплёвывает, поднимаясь на ноги. Грубо ударяет по ноге шлюшки, заставляя её свести их, и не сводя с неё глаз вытаскивает из кармана пальто пузырек. Сквозь темноту Квинн не разобрать, что он из себя представляет, как не разобрать и лица, похитившей её суки. Харлин щедро заливает леопардовый шарфик неизвестной жидкостью, и оседлав девичьи колени, произносит: — Пришло время попрощаться с Харли Квинн. Шелковый шарф, намоченный щелочью, касается девичьей кожи, и в размашистых движениях Квиннзель стирает им с лица Дрюс клоунский грим и намеренно размазанные цветастые тени на щеках. Мариан от боли вьется ужом, вскрикивает и пытается увернутся от рук Харлин, и разъедающей кожу щелочи. И лишь когда сквозь кожаные перчатки женщина ощущает острое жжение, ухмыльнувшись, она наконец оставляет кричащую клоунессу без грима в покое. — Сука! Сука! Больная сука! — Взвизгивает девчонка, безуспешно пытаясь освободит руки. — Он меня в кислоту скинул. — Стянув перчатки, бросает Харлин — Щелочь на лице это лишь вишневый сок для Харли Квинн. Мариан всхлипывает, и покатившиеся по её щекам слёзы, разъедают обожженную кожу ручейками раскаяния. Она обмокает, и откинув голову назад шепчет что-то себе под нос, пытаясь обуздать боль, которая точно языки пламени, съедала её лицо и шею. Её коленки прыгают, когда Харлин наконец подходит чуть ближе, поднимая девчонку на ноги. Она быть может и сука, но она — человек. Дрюс пытается вырваться, но Квиннзель рывком утягивает её к ржавой бочке; вцепившись в блондинистые волосы на затылке, она резко опускает голову девушки в бочку. Девчонка давится водой, противится и пытается лягнуть Харлин, как кобыла. Но у Харлин нет цели утопить Мариан Дрюс в бочке, вовсе нет. Резко выдернув белобрысую из воды, Квиннзель четко произносит, прежде чем окунуть её обратно: — Вода смывает щелочь. Пергидрольная малышка стучит зубами от холода, когда Харлин вновь закидывает её в багажник. Она кусается, пытается сбежать и всё равно оказывается в багажнике машины, угнанной Харлин. Потому что оно вовсе не Харли Квинн, не та безумная арлекина, которая влюбилась в клоуна. Она не Харли Квинн, которая может, наотмашь ударив Бэтмена молотом, притащить его в квартиру Джокера, заранее перевязав подарочной лентой. Она всего лишь запутавшаяся девчонка, жертва обстоятельств. И её раскаянье под тонкой маской клоунессы едва картиннее, чем лица страдальцев Брюлловских Помпей, и Квиннзель знает, чем это обернется. Выруливая на окраину города, останавливаясь посреди пустующей мрачной трассы, Харлин перезаряжает наган. Из заляпанного зеркала заднего вида на неё сморит улыбающаяся белобрысая девчонка, счастливая отчего-то до одури и даже слегка посмеивающаяся. Чокнутая сука. Квиннзель отворачивает зеркало, и звучно хлопнув дверью авто, подходит к багажнику. И открыв его, встречается щекою с каблуком девчонки, отчего заливаясь хохотом, рывком вытаскивает Харли наружу. Квинзель удерживает малышку за связанные за спиною руки, точно упертую лошадку за вожжи, пока то топчется на месте и вьется, бросаясь проклятьями. — Джокер уже ищет тебя, тупая сука! — Срывается на крик девчонка, когда Квиннзель утыкается дулом револьвера между её лопаток. — Он уничтожит тебя. — Она хихикает, а Харлин слышит лишь фальшь — Давай, убей меня. И тогда тебе придется умолять, чтобы _он_ убил тебя, потому что после того, что Мистер Джей сделает с тобой, даже смерть будет казаться вишневым соком. Выстрел сотрясает холодный воздух и где-то вдалеке со старой ветки, потревоженной россыпью, улетают крикливые вороны. Просвистевшая над головой пуля заставляет Мариан сжаться, точно ежа. Квиннзель лишь усмехается, и грубым движением разворачивает глупышку к себе лицом, ухватываясь за ворот её драной кофточки. — Мне плевать на Джокера, глупышка. И я не стану спрашивать трижды. Твоё имя. Позади слышится шум шин, отчего у обеих перехватывает дыхание. Харлин опускает пистолет чуть ниже, продолжая удерживать неудавшуюся арлекину за шиворот, и чуть косится в сторону приближающегося авто. Тонированная машина выезжает из города, не принимая их во внимание. Чтож, это Готэм. В беззаконие есть свои законы, которые следует соблюдать, чтобы не оказаться в деревянной коробке под землей. Мариан провожает свет задних фар машины, словно путеводную звезду. Словно это была её последняя надежда, которую она почему-то упустила. Впрочем, так оно и есть. Харлин придвигает револьвер к ребрам девчонки, отчего та покрывается мурашками. — Харли Квинн. Мое имя, Харли Квинн. Квиннзель лишь кивает, вновь разворачивая блондинку спиною к себе. И Мариан чувствует, как веревки на её руках слабеют, а узлы расплетаются, спадая вниз. Дрюс глотает воздух, и ощущая свободу с опаской оборачивается в сторону Харлин. Женщина отбрасывает веревку в сторону и берет Дрюс на прицел. Она прокручивает барабан, и холодный ветер роняет её платиновые локоны на лицо. — Шесть пуль. — С картинной досадой произносит Харлин. — А теперь беги, Харли Квинн. Беги. Охота — искусство, так никогда не говорил Джокер, но она точно слышала это в умных кинофильмах. « Жертву нельзя пугать» — твердили трижды за минуту там, но разве легкая нажива — синоним удовольствия? Едва ли. Лампа фонарного столба разлетается на мелкие куски над головою Мариан, которая решила назваться Харли Квинн, тем самым шагнув в бездну, откуда выход лишь в объятия Джокера или двухцветный гроб. И кому как ни Квиннзель знать, что из двух зол хуже. Она берет удаляющуюся фигуру на мушку и шумно выдыхает. На бесконечный асфальтный серпантин оседает ночной смок, влажным шелком застилая трассу, пока пергидрольные блондинистые волосы рассыпаются в алом бархате ниспадающих тканей с полотен Рубенса. Спи спокойно, Харли Квинн. Сладко спи.