Генерал для матроса / The Sailor's General Superior

– Итак… вы играете в карты? Генерал отрывает взгляд от карты. С той же предсказуемостью, как то, что весной начинается насморк, его лицо в тот же миг обретает идиотски-сентиментальное выражение. Хлопающая ресницами акула смотрелась бы естественнее этой улыбки. – Боюсь, что нет, – отвечает он. Прошлой ночью, уставясь на затенённый потолок, я пришел к мысли, что передо мной открыто два пути. Я могу сидеть и проклинать дзали, магию, судьбу, векторов, дурные вести и штормовую погоду, ожидая, чтобы святые ответили на мои молитвы. А могу сохранять здравый смысл и пытаться сладить с тем, что есть. Солдат Джара говорила, что в отношении людей про это пока ничего не известно – быть может, для нас всё иначе. Возможно, один-единственный взгляд всё же не угробил мою жизнь. Потому что в одном можно быть уверенным наверняка: покуда генерал связан с матросом, решать за обоих будет генерал. Ну а поскольку я предпочел здравый смысл проклятиям, то ищу способ хоть как-то развеяться. В конце концов, я ведь не пленник, а пациент на лучшей кровати во всей крепости, и дворянин подле меня только и думает, чем бы мне услужить. – Ну а в «волков и овец»? – предлагаю я. – У меня нет игрального набора, но, думаю, у кого-нибудь из офицеров найдется, – предупредительно отзывается он, а я содрогаюсь: не сказать, чтобы в этой игре новичка легко ввести в курс дела. К тому же, полагаю, существует какой-нибудь королевский закон, карающий простолюдина, осмелившегося покуситься на герцога, пусть только на игровом поле. – Да ладно, это не так уж интересно… не обращайте внимания на мою болтовню. Прошу прощения, сэр. Прошлой ночью мы наконец-то разобрались со спальными местами: ему принесли вторую кровать. Похоже, что эту веревочную койку облюбовала целая семья мышей с больными зубами, но он даже не моргнул – то ли генерал истинный стоик, то ли в сравнении со стулом даже это видавшее виды ложе выигрывает. Этим утром служанка также притащила ящик в качестве рабочей скамьи. Не думаю, что по приказу генерала – скорее, это было предлогом, чтобы лишний раз на меня попялиться. До этого момента мне как-то не приходило в голову, что я стал героем злободневных сплетен для всей крепости. Генерал Азотеги влюбился в человека, простого моряка? До конца жизни соединён с ним магическими узами? Чёрт, да об этом уже наверняка по всему королевству языками чешут. Возможно, эти стены для меня не узилище, а убежище. Однако не прошло и двух дней – а я уже весь извелся. Я не привык бить баклуши, пока солнце высоко. Мои руки так и чешутся, требуя работы; если таковой не предвидится, то я коротаю время, посиживая у воды с острогой и кружкой чего-нибудь крепкого. Я скучаю по своим кузенам. Скучаю по команде. Я хочу пойти и угостить выпивкой кого-нибудь с заразительным смехом и целым ворохом историй за пазухой. Вместо этого я имею комнатушку с герцогом, считающим, что хмурая гримаса – подходящее приветствие, и с которым у меня ровным счетом ничего общего, кроме оснастки [1]. Что само по себе проблема. Он кивает и вновь склоняется над картой, что-то помечая на табличке по мере изучения. – Может, поговорим для разнообразия? – неуверенно предлагает генерал. Он явно не привык, чтобы подчинённые приставали к нему с просьбой их развлечь. Что ж, не помешало бы узнать его получше, учитывая, что я застрял при нем на веки вечные. – Конечно, сэр! – Отлично. О чём ты хотел бы поговорить? От этого вопроса я сдуваюсь, словно парус в мёртвый штиль – не знаю даже, с чего начать. Однако едва ли стоит спрашивать, скажем, о прошлых браках, или о том, как я разрушил его предыдущую-что-бы-это-ни-значило-связь. Может, стоит спросить, нравится ли ему держать меня под замком? – Скажем, что вы любите делать в свободное время? Он склоняется над табличкой и, беззвучно шевельнув губами, стирает какое-то слово, чтоб заменить его иным. – Читаю, или выезжаю какую-нибудь из лошадей. Стараюсь почаще тренировать боевые навыки. Ну а после – люблю побродить по дубраве, в моём имении есть очень живописные тропинки. Вообще ничего общего. – А озеро там есть? Или пруд? – Боюсь, что нет. Моё поместье в горах. – Мел постукивает по табличке. – Зато есть река. Я слыхал, там хорошая рыбалка. Ну, это лучше, чем ничего. Возможно. Уставясь в потолок, я гадаю, есть ли вокруг крепости ров, и позволит ли мне эта идиотская связь удалиться настолько, чтобы в нем поплавать. – Там живет ваша семья? И ваши сколько-их-там жены? На сей раз повисает долгая, напряжённая тишина. – Я не говорю о своей семье, – наконец отвечает он. Ну что же, поставьте меня на раскалённые угли – я явно задел больное место. – Прошу прощения, сэр. Дёрнув плечами, он наконец опускает табличку и поворачивается ко мне с грустной улыбкой. – Это я должен просить прощения. Ты имеешь полное право спрашивать. Затянувшуюся паузу прерывает громкий стук в дверь, и я выпрямляюсь на постели, в то время как он рявкает: – Войдите! К моему сожалению, запыхавшаяся дзалинка в военной форме – не полюбившаяся мне Джара. Отсалютовав верховному генералу: рука простёрта над сердцем, затем – стиснута в кулак у щеки – она бросает взгляд на меня и, поколебавшись, ограничивается поклоном. – Милорд, Её Высочество [2] хочет немедленно вас видеть. Надвигается непогода, и она хочет отбыть, пока это возможно. Азотеги кивает дзалинке с таким видом, словно она принесла ему смертный приговор. – Понимаю. Где она желает встретиться? – Учитывая ваши… обстоятельства, Её Высочество примет вас в Красной башне, милорд. – Очень хорошо. Благодарю. Дзалинка вновь салютует, глядя на него несколько озадаченно, словно на криво поднятый парус, и выходит. Стоит двери закрыться, как темноволосая голова генерала никнет с тяжёлым вздохом. Затем он хлопает ладонями по бёдрам и поднимается на ноги со стремительностью, от которой у меня голова идёт кругом. – Наверно, лучше покончить с этим поскорее, – бормочет он. Я кошусь на него, гадая, в чем причина подобного нежелания, но он отворачивается, так что моему взгляду представляются лишь напряжённые плечи. – Трудное решение? – предполагаю я. Его рука тянется к коротко обрезанным волосам, но падает на полпути. – Понимаешь, мне тяжело… видеться с кем-то, кроме тебя. – Мне в жизни не подобрать слов, чтобы описать его голос: мне никогда не доводилось ощущать одновременно и грусть, и обожание, и досаду, и тревогу. – Ох. – Мой желудок вновь совершает рискованный кульбит. Не знаю даже, что хуже: что он чувствует все это по отношению ко мне, или что я являюсь причиной его страданий, вовсе того не желая. – Простите, сэр. – Твоей вины в этом нет. – Он косится через плечо, и в его глазах мне чудится тень надежды. – Ты ведь ещё не можешь ходить? Впрочем, не бери в голову… Даже если бы мои многострадальные конечности поотрубали напрочь, я был бы счастлив хоть выкатиться из этих шести стен. – Если вы желаете прихватить меня с собой, сэр, то я к вашим услугам! – Я перекидываю ноги через край кровати. На мгновение головокружение берет надо мной верх, но вскоре прекращается, и вот я уже на ногах, хромаю к выходу. – А… – Он делает движение, словно хочет меня поддержать, но тут же одёргивает себя, вытянув руки по швам. – Лучше я пойду впереди – этого требует протокол. – Тогда ведите, сэр. Он открывает дверь на короткую винтовую лестницу, донельзя пыльную, но очищенную от палой листвы и грязи. Узкая шахта, освещённая лишь факелами, напоминает трюм «Пеламиды», и я впервые чувствую себя здесь как дома. Проковыляв вниз по лестнице, я очутился перед массивной окованной железом деревянной дверью, подобной которой прежде не встречал: у нас нет нужды в подобных укреплениях. Выйдя наружу, я невольно присвистываю. Когда генерал упомянул про крепость, мне представилась та, что близ Эссеи – мелкий каменный цилиндрический донжон [3] на скале над морем. Ну а эту иначе как замком не назовешь, она больше всей той скалы вместе с башней. Мы стоим на внутренней стене, которая окружает плавный склон холма, ощерившийся частоколом, ниже виднеется внешняя стена. Заросший травой двор под нами испещрён снующими там и сям солдатами и слугами, по центру офицер выкрикивает команды группе всадников на крупных светлых лошадях. Генерал провожает их тоскливым взглядом. Ветер порывами задувает поверх зубчатых стен, хлопая меня по ногам полами серой хламиды и гоняя тяжелые облака по небу. Пахнет как-то странно: ни тебе соли, ни рыбы, ни водорослей, только лошади да взрытая земля. Я судорожно сглатываю комок в горле, представив, что именно это мне предстоит нюхать до скончания дней. Теперь крепость уже не кажется такой уж большой. Под ней не колышется море, не видать кораблей, не слышно болтовни матросов. И пока генерал остаётся здесь, придется и мне. Дзалинка сказала – полет стрелы; это вообще сколько? Я однажды видел, как старик всадил стрелу в дерево с расстояния в двести шагов – это где-то половина двора. Я неспешно следую за генералом вдоль изгибов стены по широкому – в половину палубы – деревянному настилу, балки которого вмурованы в каменную стену. Справа под нами виднеется второй ярус, где-то мне по грудь высотой, от него до земли остается ещё с два человеческих роста. Судя по звуку поскрипывающих досок, под нами пустое пространство, и я не очень-то понимаю смысл: на корабле под настилом помещался бы склад. Я слегка отклоняюсь от курса, чтобы заглянуть под платформу, и тогда понимаю, что там, внизу: койки из ящиков и мешковины –возможность вздремнуть между дежурствами. – Все замки такие большие, сэр? – спрашиваю я, пытаясь прикинуть, сколько этажей могут вмещать эти стены. На десять боевых кораблей бы точно хватило; две тысячи людей как минимум. Я приподнимаю брови в изумлении. – Где поменьше, где побольше; и уж всяко большинство изящнее. Тальега строилась только для войны. – Он указывает на земли за стенами. – Заметь, что при её размерах, при ней нет города. Земли бесплодны, добывать здесь нечего, зато она расположена по дороге в Крик Чайки. Я задираю подбородок, но так и не могу ничего разглядеть, кроме деревьев и травянистых полос расчищенной земли у стен крепости. На мгновение мне кажется, будто вдали блестит вода, но видение тут же пропадает. Если здесь и пролегает дорога к Крику Чайки, то, должно быть, с другой стороны. Наконец мы достигаем сооружения, которое я счел Красной башней: прежде всего, она красная – сложена из какого-то гладкого камня, отличного от прочего материала. – У них что, серый камень кончился? – спрашиваю я, запрокидывая голову. Кроме того, она выше прочих и увенчана крышей, напоминающей по форме… ну, женскую грудь, в общем. Я всё никак не могу отвести от неё взгляд, гадая, каким образом её сконструировали. Азотеги следит за мной с улыбкой. – Это, как бы сказать… не знаю, есть ли у вас что-то подобное. Башня означает, что это место принадлежит моим людям. Она заметна издалека, и при виде неё всякий знает, что безопасное убежище поблизости. – А, – отзываюсь я, разглядывая спирально закрученный шпиль на верхушке, – так это как флаг. Мы обычно поднимаем их, чтобы с моря было видно, какая деревня кому принадлежит, чтоб не пришвартоваться не там по ошибке. Генерал издает изумленное восклицание. – Выходит, я ошибался. Холмяки, с которыми мы вели переговоры по заключению мира, такого не знали. – Ну, я-то всяко не из холмяков, – отвечаю я, приподнимая брови. – Они даже в святых не верят. Вы же не считаете… В этот момент распахиваются двери Красной башни, и навстречу нам вышагивают двое солдат в столь же красной форме. Они салютуют генералу, который награждает их сдержанным поклоном. – Поговорим об этом в другой раз, – обещает он с тенью улыбки в голосе, прежде чем промаршировать в башню. Солдаты захлопывают за ним двери с громким стуком. Мне же остаётся лишь со вздохом провести рукой по лицу. Неужто генерал и впрямь думает, что все люди одинаковы? Воистину соображение, достойное рыбьих мозгов. Но, опять же, я и сам не могу похвастать тем, что так уж много знаю о его народе, за исключением того, что они как все на подбор красивые и обладают шевелюрой невообразимых расцветок. Так что хорош винить генерала, когда у самого рыльце в пушку. Если поразмыслить над этим – Азотеги состоял в этом, как его, партнерстве с мужчиной, чего я никогда не видал такого у наших лордов. У них всегда мужчина с женщиной, никак иначе. Помнится, генерал был обескуражен тем, что я не следую той причудливой части кодекса Отто, где говорится, что мужчина должен спать с мужчинами летом, с женщинами – зимой, но ведь они тоже ему не следуют, выходит… Одним словом, если хочешь наполнить океан – раздобудь воды. Ну а тут, прямо передо мной, имеются двое ничем не занятых дзали. Я улыбаюсь им, словно они – два новобранца на борту. Тощенький, что справа, загорелый и зеленоглазый, улыбается в ответ; другой, светловолосый, как моя кузина Елена, похоже, не рад моему вниманию. – Не завидую я вам, – бросаю я. – Если стоять на посту так же тоскливо, как кажется со стороны, должно быть, это самая утомительная работёнка на свете. Что вы делаете, чтобы не сойти с ума от скуки? – Знать бы мне, где в крепости помещается таверна – если она вообще тут есть – я бы угостил их парой кружек – обычно это значительно упрощает знакомство. – Не подскажете, где здесь можно выпить? – Ох, милый, – отзывается тот, что дружелюбнее, – ты потерялся? Отвести тебя обратно в крепость? Его ответ плавает в настолько иных водах, что мне остаётся лишь хлопать глазами. Угрюмый мужик закатывает глаза: – Не разговаривай с человеком, – ворчит он. – Я уверен, он и сам найдёт дорогу. – Эй, прекрати, – обрывает его напарник. – От тебя и доброго слова не услышишь. Хоть для разнообразия попробуй быть чуточку приветливее – авось понравится. – Угу, – признаю я его правоту. Стражник вновь вытягивается, улыбаясь мне. – Да? Крепость – это такая здоровая штука из большущих серых камней. Я всегда знаю, когда пора выкинуть белый флаг. – Я должен дождаться здесь верховного генерала, сэр. Его необщительный напарник фыркает и вновь закатывая глаза, словно я только что сообщил, что закадрил русалку. У другого на лице появляется снисходительное выражение: – Разумеется, милый. Почему бы тебе тогда не спуститься на ярус ниже? – Он указывает на лесенку вдоль стены. – А то здесь печёт солнце. Так будет лучше, верно? – Ага, – радостно соглашаюсь я. – Звучит здорово! Хоть между двумя уровнями во множестве тянутся приставные лестницы, тут не так уж высоко, и потому я просто спрыгиваю на нижний настил с глухим стуком, дающим понять, что под досками камень. Уже скрывшись из виду, я слышу, как улыбчивый стражник говорит: – Бедняжка, герцог даже попить ему не оставил. – Ох, заткнись ты наконец, – бурчит второй. Я сажусь на край, свесив ноги и облокотившись на одну из балок, подпирающих верхний настил. – Они считают, что я – собака, – бормочу я себе под нос, силясь переварить эту мысль. – Вот тебе и первое различие: некоторые дзали думают, что люди – это что-то вроде собак, а некоторые – нет. – Хотя, может, так обращаются только с фокусами. Я морщусь, потирая затылок. На лужайке передо мной всадники выстроились в два ряда. Повинуясь крику офицера, из каждого ряда выдвигается по одному кавалеристу, и они сходятся по центру. Что они там делают – молотят друг дружку или ещё что – издалека не видать. Затем один из них поднимает руку, и второй отправляется в конец своего ряда. После нескольких таких заходов я начинаю задумываться, можно ли помереть от скуки. Едва ли это порадует генерала, но, в конце концов, я ничем ему не обязан. Хотя, угодив в подобное положение, всегда можно вздремнуть. Аккурат когда я начинаю засыпать, окрик заставляет меня приоткрыть один глаз. Снизу мне машет улыбающаяся Джара. Поскольку она едва ли повинна в том, что её соотечественники – беспросветные снобы, я поднимаю руку в знак приветствия. – Ты там как? – кричит она. По правде, после снисходительного высокомерия стражников подобные вопросы мне малость поперек горла. Однако она, похоже, беспокоится от чистого сердца, потому я отвечаю: – Всё путем! – Здорово! Слушай, почему бы тебе… Её прерывает другой солдат, который, хлопнув дверью внизу, хватает её за руку. При виде подобного обращения с девушками у меня каждый волосок встает торчком, так что я уже подумываю о том, чтобы броситься на него сверху, словно я и есть дикое животное. Однако, похоже, Джара и сама может постоять за себя. Сердито нахмурившись, она вырывается, рыкнув в ответ что-то неразборчивое. Он тычет пальцем в моём направлении; она трясет головой столь яростно, что коса так и скачет по плечам. Наконец она оборачивается ко мне и кричит: – Кэлентин, увидимся позже! – и удаляется, прежде чем я успеваю ответить. Тот, что хватал её за руку, хмурит на меня брови и уходит к лошадям. Мой желудок не должен бы так сжиматься. Эти люди – не моя семья, даже не моя команда. Если не хотят иметь со мной дела – что ж, их право. Мне тоже их дружба без надобности, да и на их мнение, по сути, плевать. Скоро я… Я вернусь… Чёрт. Именно рядом с этими людьми мне предстоит коротать свой век, а они держат меня за домашнего питомца. Ну или заразная хворь, как вариант. Я закрываю глаза и хорошенько прикладываюсь затылком о балку, сильнее, чем стоило бы по уму – и, как следствие, рана под бинтами вновь задает мне трепака. – Не вешать нос, матрос! – шепчу я. – Бывало и хуже. Помнишь, как лейтензанц восстановил против тебя всю команду, когда ты только поступил на корабль? Ты перетащил их на свою сторону. Вот и тут как-нибудь выкрутишься. В следующий миг генерал трясет меня за плечо, а я сонно моргаю, пытаясь сфокусироваться на его фигуре на фоне потемневшего неба. Его кожа обрела какой-то нездоровый оттенок дождевого облака, однако же он мне улыбается. – Как я п-посмотрю, твой излюбленный досуг – это поспать? – Его голос также звучит как-то нетвёрдо, и пахнет от него, словно от больного. Подавив зевок, я стараюсь изобразить участие, гадая про себя, что с ним творится. – Нет, сэр. – И, поскольку тетя учила меня быть вежливым даже с похитителями, я добавляю: – Вы в порядке? – М-м. – Он почему-то избегает моего взгляда. – Да. Я смериваю его испытующим взглядом, но он не поднимает глаз. – Наверно, нам стоит вернуться в крепость? – предлагаю я. – Пожалуйста. – Тень улыбки не может скрыть мольбы в его голосе. Правильно. Он же говорил, что для него мучительно находиться рядом с кем-то иным. Держит он меня в заложниках или нет, мне отнюдь не по душе, что он страдает, так что я шустро закидываю ноги на настил. Собираясь забраться на верхний ярус тем же манером, что спустился, я совершаю идиотскую ошибку: позабыв о сломанной руке, пытаюсь на ней подтянуться. Это заставляет меня изрыгать проклятия в хороводе звёзд добрую минуту. Генерал выглядит так, словно разрывается между тревогой и жаждой помочь, но на его лице при этом проступает хоть какой-то цвет. – Может, по лестнице? – мягко предлагает он, и, похоже, искренне недоумевает, почему я одарил его гневным взглядом. Наверно, не стоит так скалиться на дворянина, но едва ли мне ещё есть что терять. Правда, он мог бы столкнуть меня со стены – но даже это было бы прогрессом. – Я справлюсь, сэр. – Приставная лестница отпадает: если б у меня вышла из строя только рука или только нога, то я бы сдюжил, но с тем и другим мне это не по силам. Наконец мы добредаем до нормального лестничного пролёта, которым предусмотрительный строитель разнообразил чёртовы приставные лесенки, но тут хлынуло как из ведра, так что к возвращению в башню с меня льет ручьём, и настроение у меня препаршивое. Когда я спотыкаюсь о расшатанную доску и генерал хватает меня за руку, я едва удерживаюсь, чтобы не наорать на него. – Мне жаль, – бормочет он, уставясь на мою хламиду, лишь бы избежать моего негодующего взгляда. – Правда жаль. Я надеюсь, что ты скоро поправишься, и… эти собрания не будут тянуться столь долго. Я вздыхаю и силюсь припомнить слова, какими приличные люди выражают крайнее расстройство. – Ясно, сэр. Я ценю вашу заботу. – С этими словами я пытаюсь высвободить свой рукав, но он вцепился в него намертво. – Гм, сэр, если вы не против, можете меня отпустить – я уже вполне твёрдо держусь на ногах… – Не могу, – отвечает он ещё тише. – Правда не могу. Прошу, всего пару мгновений… Я чуть не брякаю вслух, что я – колонна в ещё меньшей степени, чем собака, но на его лице написана такая мука, что едва ли мой сарказм достиг бы его сознания. – Хорошо, – неохотно соглашаюсь я. – Сколько вам угодно. Он глядит на меня с трепетом дикой птицы, но тут же отводит глаза, стоит им встретиться с моими. Наконец, убедившись, что я не собираюсь бежать наутёк, он делает пару шагов, прислонясь плечом к моему – вернее, к моей руке, учитывая, что он на полголовы ниже. Он тёплый и куда более увесистый, чем можно судить со стороны – должно быть, это всё мускулы. Так мы и стоим некоторое время, я – лицом к двери, он – к окну, и с обоих капает, словно с весла. – В жалком положении мы оказались, верно? – бормочу я под нос, разглядывая завитки годовых колец и волокна древесины, словно в них кроется зашифрованный ответ. Но, опять же, чтобы получить ответ, нужно прежде задать вопрос: «Как я выживу среди всех этих лордов и леди, которые видят во мне зверушку? Когда я снова смогу взойти на корабельную палубу, чтобы вдохнуть морской воздух полной грудью? Найдется ли у нас с генералом хоть одна тема для беседы, или мы оба сойдём с ума, прикованные друг к другу на долгие года?» Азотеги тяжело вздыхает подле меня: – Да уж. Вновь обретя способность двигаться, генерал наконец отпускает мой рукав и, подойдя к одному из узких окошек, глядит на пасмурное небо, облокотясь о раму. Мне на ум приходит спутанный ястреб, тоскующий по полёту, и я осознаю, что на самом деле не одинок в моем заточении. Я никогда не умел злиться подолгу, так что, возясь с завязками своей хламиды, я спрашиваю: – Как прошло ваше собрание? Он оглядывается через плечо со столь неподдельным изумлением, что остается лишь дивиться, насколько ужасно я вёл себя прежде. – …Хорошо, – медленно отвечает он. – Завтра мы выступаем к форту Святой Антон. Я прослежу, чтобы для тебя подали носилки – ни к чему бередить твои раны. – О, – отзываюсь я, сражённый подобной заботливостью. – Благодарю. Мне случалось проплывать мимо Святого Антона, но я никогда не сходил там на берег. – Полагаю, он будет покрасивее Тальеги. У твоего народа куда больше вкуса в архитектуре. «Выходит, на что-то мы все-таки годимся», – злорадно думаю я. – Разве дзали не нанимают человеческих строителей? – Думаю, что да – но планы зданий всегда разрабатывает господин, насколько мне известно. – Он поворачивается ко мне с озадаченным выражением: – Дзали, дзалин – я нередко слышу, что твои соотечественники нас так называют, но, признаться, понятия не имею, почему. – Не сказать, чтоб я над этим задумывался – меня просто так научили. Дед говорил, что так вы назвались сами, когда пересекли горы. – Вообще-то, это вежливая просьба – так путник просит еды и крова. Я медленно расплываюсь в улыбке по мере того, как до меня доходит смысл его слов, и он, глядя на меня, одаряет меня самой естественной улыбкой, какую мне доводилось видеть на его лице. На мгновение я забываю, что он и сам – один из этих невероятных созданий, и думаю, что рад был бы назвать его другом, повстречайся мы в иных обстоятельствах. Но вот улыбка сменяется привычным бесстрастным, отстранённым выражением, и момент упущен. – Тебе надо отдохнуть, – говорит он. – Поутру нас ждет долгий путь. Примечания: [1] Оснастка – в оригинале bait and tackle – в букв. переводе «наживка и крючок», сленг. – «член и яйца». [2] Её Высочество – королеву действительно именуют именно так, а не «Её Величество», как подобает – причина этого кроется в тонкостях политического характера, о которых вы узнаете в дальнейшем. [3] Донжон – (фр. donjon «господская <башня>» от ср. лат. dominionus) — главная башня в европейских феодальных замках.