Кино, секс, кровь

— Эта роль вне всяких сомнений твоя. — Нет, не моя. В Голливуде тысячи актрис гораздо более талантливых, чем я. — Я писал героиню и видел в ней только тебя. — Боюсь, Миа Уоллес мне не по зубам, Квентин. — Можешь звать меня Кью. — Уходите. — Без тебя я не сниму этот фильм. Ума стояла в хлопковом халате белого цвета поверх бежевой ночнушки, и волосы её, мокрые после душа, беспомощно лежали на плечах. Квентин несколько стушевался и, оставив копию сценария «Криминального чтива» на подставке для обуви, спешно удалился. На улице было душно. Хотелось достать из нагрудного кармана самокрутку и закурить под издевательский смех далеких и ярких звезд, но Тарантино лишь вытер выступивший над верхней губой пот и пришел к своей идеальной Мие Уоллес на следующий день с пятидоллоровым молочным коктейлем и убедительными аргументами, слетавшими с губ. Он рассказывал об эстетике кинокартины, об удивительных сплетениях судеб, о тайнах и о юморе, об изяществе и о красоте жестокости. Когда же, наконец, за окнами взошло Лос-Анджелесское горячее солнце, Ума Турман согласилась танцевать твист босиком, а Квентин Тарантино предложил открыть шампанское, которого у них не оказалось. Многим позже, уже во время съемок, когда громко переговаривались актеры, рабочие перетаскивали оборудование, настаивали свет и басом смеялись ЦДТэСники, Квентин сидел рядом с Умой в автомобильной кабинке и, едва касаясь ее плеча своим, ровным и спокойным голосом говорил ей на ухо, практически на ходу меняя исходный сценарий. — Я долго пересматривал кадры и понял, чего здесь не хватает! — Тарантино с присущей ему одному забавной серьезностью продемонстрировал актрисе светло-желтую сигаретную пачку с нарисованым красным маркером яблоком и торчащим из него зеленым червём с наглой надписью «Red Apple». — Полночи спорил с дизайнером. Прежде чем Ума успела хоть что-нибудь спросить, Квентин почти невесомо коснулся ее руки, заранее прерывая от ненужных слов, и тут же принялся разъяснять: — Ты достаешь эту пачку из кармана, берешь сигарету в рот и только потом замечаешь самокрутку Винсента… — Кью, Марселлас не одобряет курение, разве нет? — Сигареты будут у тебя во внутреннем кармане. Эта сцена нужна. Стоп. Нет. Внутренний карман не пойдет. Слишком картинно! — Ладно, я поняла, что ты хочешь. Достану из нагрудного кармана. Я как-никак бунтарка. Режиссер с явным удовлетворением смотрел на актрису, не произнося ни слова, чем вынудил Уму спросить смущенно-очевидное: «Что?», на которое Тарантино с блаженной улыбкой произнес: «Идеально. Это просто идеально. Такими темпами мне придется вносить тебя в титры как со-сценариста». Ближе к завершению съемок «Криминального чтива» практически все на площадке считали Тарантино и Турман любовниками и настолько открыто об этом говорили, что Квентину пришлось самостоятельно обучаться умению абсолютно в любой диалог вставлять фразу: «Она только моя Муза и лучший друг. Часто помогает мне со сценарием». А спустя полгода на Comic-Con Ума разрешила ему приобнять ее за талию и сказала, что вовсе не чувствовала себя неуютно из-за сплетен и слухов. Неуютно вдруг стало Квентину. За талию он её приобнимал только на одной фотографии. В следующий раз их двоих судьба свела за год до съемок кинокартины «Убить Билла», почти десять лет спустя. После фестиваля в Каннах, где Тарантино заранее утвердил Уму на роль Беатрикс Киддо, он предложил довезти ее до дома. — Не стоит. Уверена, у тебя еще много работы, Кью. — Твое общество поможет мне больше, чем Харви, — махнув рукой в сторону своего продюсера. — Ему есть дело только до кассовых сборов да известности… — Как и всем нам. Как и тебе, разве не так? — Нам с тобой в гораздо большей степени важна история и качество ее исполнения, — с легкой степенью негодования. — Не думала, что ты продолжаешь с ним работать. Увидимся. Квентин в непонимании смутился. Неподалеку, в спортивной тачке желтого цвета сидел парень, по внешности нечто среднее между типичной фотомоделью нижнего белья и вечно приветливым кукольным Кеном, который крайне внимательно наблюдал за ними двоими и, перехватив взгляд Умы, махнул ей рукой. Заметив его, Тарантино произнес многозначительное «Оу», затем, как прилежный американец, пожелал актрисе приятного вечера, а в завершение, чтобы не показаться сбитым с толку глупцом, уже вдогонку женщине крикнул, что желтый цвет подчеркивает её красоту. — Отпразднуем главную роль? — И, судя по всему, твое фиаско с женщиной? — Не говори ерунды, Харви! Мы с ней давние друзья, ты и сам знаешь. В баре было шумно и пахло престарелыми импотентами, жареной в масле камбалой и ядреными духами по типу «Королевская клубника со сливками» и «Персиковая сладость». Харви оглушительно громко смеялся с собственных анекдотов про шлюх-блондинок, не умеющих отсасывать. Квентин его почти не слушал: изредка кивал, усмехался и заказывал еще виски. Вайнштейн что-то говорил, говорил, говорил, говорил говорил говорил говорил-говорил-говорил, но вдруг одни слова его будто прорезали хмельную пелену: «Видишь вон ту? Рыжую? Загорелая, грудь, что надо!». — Ты о чем, Харфф? — А о том, что Беатрикс я представлял более секси. — У неё щиколотки ужасные. — У кого? — У рыжей твоей. — Щиколотки ему подавай! Фетишист хренов. Проснулся Квентин на следующее утро в блевотине и с большестопой шатенкой между ног. С уголка её губ серебристой паутиной тянулась слюна вперемешку со спермой и вязкой субстанцией стекала по мужскому бедру на простыню. В комнате стоял густой табачный дым, пол был усеян пустыми стеклянными бутылками, кусками засохшей пиццы, слипшимися комками спагетти и неиспользованными презервативами. Это была не его квартира. Квентин выдохнул и, ощутив во рту гнилостно-кислый запах, сплюнул на подушку. Не помогло. С тяжестью во всем теле и тянущей болью в пояснице режиссер поднялся с постели, предварительно скинув с себя незнакомую шатенку. Однако, стоило мужчине ступить на пол, он тотчас же поскользнулся и упал, больно ударившись копчиком. Выругавшись сквозь зубы, Тарантино с интересом провел указательным пальцем по паркету, растер мыльную жидкость большим пальцем, понюхал её, в задумчивости лизнул и поморщился. «Я хочу мыльные пузыри!» — надув графитовые губки, заявила в его голове коротко стриженная блондинка, что увивалась вокруг Харви. У неё пирсинг в брови, желтоватые зубы с элайнерами и фарфоровая кожа. Она медленно и томно целовала губы Харви и долго не позволяла снять с себя брюки. Стряхнув наваждение, Тарантино прошел на кухню и выпил воды из-под крана. Было ужасно душно, из-за чего вдвойне сложнее оказалось натягивать насквозь мокрые джинсы, плававшие всю ночь в джакузи в компании резиновых уточек, конфети, ковбойской шляпой Вайнштейна и чьим-то лифчиком. «Давай, конфетка, снимай! Или рассказывай про свой первый сексуальный опыт. Такие уж правила игры», — Харви с видом невинного дитя развел руками. Когда он втрахивал блондинку в мокрый кафель, по её бедрам стекала кровь. Рубашка Квентина оказалась порвана в нескольких местах, залита красным полусладким и с графитовой помадой на воротнике, так что Тарантино надел темно-синий пиджак, висевший на стуле, на голое тело. — Неважно выглядишь. И ты опоздал на первый показ. — Проспал. — Это из-за вчерашнего? «Щекотно!», — смеялась в голове большестопая шатенка, с пальцев ног которой он слизывал виски. — Что? — Из-за Итана? — Нет, конечно, нет, что ты! Он выглядит славным парнем. — Да, — несколько смущенно. — Он с киноиндустрии или… ? — Только бы не думать о том, как вчерашняя девчонка дрочила ему в джакузи, целуя-почти-облизывая шею, под чавкающие шлепки и грязные комментарии Харви. — Он актер, — на понимающее «Ох» Квентина добавила, — познакомились с ним на «Гаттаке». Он в основном в мелодрамах снимается, потому ты о нём не слышал, вероятно. Тарантино кивнул. Ума спрашивала еще о том, почему на нем нет рубашки, но режиссер только отшутился. Это было изнасилование? Я был наблюдателем или участником? «Как себя чувствуешь, котик? Выглядел ты вчера ужасно. Харф обещал, ты дашь мне теперь роль. Перезвони. — Бренда». Тарантино заблокировал номер телефона и удалил историю сообщений. Харви обещал, Харви пусть и разбирается теперь. В гримерке на полную мощность работал кондиционер, на фоне звучал саундтрек фильма «Santa Esmeralda — Don't let me be misunderstood» и время от времени жужала изящно-черная муха с элегантными прозрачными крылышками. Ума сидела перед зеркалом в желтом спортивном костюме с черными полосами на швах и, намазав руки увлажняющим кремом, пила бутылированную воду. — В глазах должно быть больше злости! — хлопнув дверью, с порога начал Харви. — Больше ненависти, жёсткости! Я не чувствую жажды отмщения… — Все нюансы мы уже обсудили с Квентином. Его все устраивает, — Турман встала из-за стола и отошла на шаг назад. — Ещё что-нибудь? — Не советую говорить со мной в таком тоне, конфетка. Я выплачиваю тебе гонорар и если я вежливо попрошу, Кев с легкостью тебя заменит. Он медленно подходил к Уме. Женщина стояла на месте, однако для собственного спокойствия ухватилась за спинку кресла, но рука соскользнула, чуть не лишая актрису равновесия. — Харви, вам стоит покинуть мою гримерку. — Нахалка! Снялась в парочке удачных картин и что-то о себе смеешь мнить? Да если бы не я, ты бы так и осталась пустым местом со второсортными ролями в дешевых убогих сериалах для тупых! — Харви, иди отсюда, — серьёзно-спокойный голос режиссера достиг Вайнштейна в то мгновение, когда он уже сжимал худое плечо вспотевшей ладонью. — И запомни, в моих фильмах снимаются исключительно профессионалы своего дела, и с любыми другими фильма не будет вовсе. Харви спешно удалился. — Если с ним будут еще какие проблемы, говори сразу мне, ладно? — Тарантино остался стоять у самой двери, не приближаясь. Как только Турман нервно кивнула несколько раз подряд, Квентин ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь и оставив свою Музу неловко обнимать саму себя за плечи. Авария произошла по ряду нелепых случайностей. Это был один из последних дней съемок «Убить Билла», стояла невыносимая жара и кусали оводы. На площадке остался минимальный съемочной состав. Последнюю дублершу Умы Турман Квентин был вынужден отправить домой, поскольку застал то, как ее, сопротивляющуюся, в гараже втрахивал в коробку передач Харви Вайнштейн, а механик, через несколько часов пригнавший джип на съемочную площадку, перед выходом на смену скурил косячок, а потому в легкой эйфории и накатившей лени не стал перепроверить исправность механизмов. — Кью, я плохо вожу машину, я об этом уже говорила. За рулем должен быть дублер. — Ты видишь на площадке хоть одного дублера? — Так вызови кого-нибудь! Мы же это обговаривали, Кью, пожалуйста. — Просто сядь за чертов руль. Тебе надо проехать всего ничего. — Для тебя это может и ничего, а мне проще прямо сейчас развернуться и уйти, поставив крест на актерской карьере. — Брось, у тебя всё получится, — и он положил ей на плечо свою теплую ладонь, глядя в глаза, всем сердцем ненавидя то, что использует этот коварный психологический прием на своей Музе. — Поверь, ты будешь великолепна. — Ты видел как тестируют маршрут? — Я сам лично его весь проехал. И слова его не были ложью, однако это не спасло от сотрясения, треснутых ребер и поврежденного колена. Тарантино не видел ее семь лет. — Отель Hilton, один из престижнейших отелей Лос-Анджелеса! Господи, напомни, начерта мы в этой утробе восковых лиц и дурацких бабочек? В ответ Ума лишь рассмеялась, крепче ухватываясь за мужской локоть. Яркое освещение моментами слепило глаза, манило вино в хрустальных бокалах, подаваемое одинаковыми беленькими официантами, и то и дело кто-то двигал стулья, царапая ножками паркет. — Сам будто никогда не носил бабочку, Итан, — жарко прошептала мужу в плечо. — Я исправился. Бабочки выглядят несолидно, беспечно, несерьезно. Как чулки с короткой юбкой у девушек с улиц. — Ну ты и ханжа! — шуточно ударив в плечо. Когда Итан Хоук, подобно джентльмену, отодвинул Уме стул и направился к бару за «Маргаритой» и виски со льдом, к столику подошел номинант на премию лучшего сценария по мнению жюри «Сатурна». — Можно? — кивнув на свободный стул рядом со столиком. — Мой муж скоро вернется. — Тогда я ненадолго. — Что тебе нужно, Квентин? — переведя взгляд с мужчины на сцену. — Я хотел только сказать, что мне действительно жаль за случившееся. Если бы я хотя бы догадывался, ни за что бы… — Так отдай пленку. Это не так сложно. Всего ничего, да? — Все не так просто. — Да ты смеешься надо мной! Убирайся. — Ума, — И сними эту бабочку. Выглядишь беспечно и глупо. Все равно что женщина… в пляжных босоножках на приеме. Смутившись, мужчина отошел к бару, а когда имя его вынули из конверта, награду принимал изрядно пьяным и очень скоро удалился к себе в номер на верхние этажи. Двери лифта мягко разъехались, представляя взору длинный коридор с узорчатым красным ковром и ослепительно ярким освещением. Зайдя в номер, мужчина рухнул на кровать лицом в подушку, продолжая сжимать в руке позолоченный «Сатурн». Я жертва? Я виновен? Белая простыня холодила щеку и одна рука занемела. По коридору кто-то прошел, мягко ступая по ковровому покрытию, но Квентину этого хватило, чтобы проснуться и захотеть вновь уснуть. В голове стучало набатом, на обратной стороне век басом хохотал Харви, сквозь зубы выплевывая: «Не посмеешь. Ты ведь помнишь Бренду?». Металл награды нагрелся от тепла мужской ладони. — За лучший сценарий. Paramount будут в восторге, — усмехнулся в подушку. Из холла первого этажа доносился дуэт скрипки и контрабаса. Итан выпил несколько бокалов шампанского и больше часа обсуждал «Игру дьявола» с Сидни Люметом, пока толстые пальцы Вайнштейна стискивали шелковое платье на тонкой талии, а потная ладонь зажимала рот. В попытке вырваться или хотя бы закричать Ума несколько раз ударилась плечом о стену, а когда попыталась пнуть Харви в колено, он натянул её волосы, жесткие от лака, игнорируя множественные невидимки и шпильки, и провел широким языком по её уху. Турман извивалась змеей, пыталась вывернуться, пыталась ударить, хваталась за стены, за дверной проём, ломая нарощенные ногти. Итан обещал утомить Люмета, а это занятие не на пять минут. Вайнштейн заломил ей руку, втащил в номер и захлопнул дверь, демонстративно повернув в замочной скважине ключ. Вырваться не получится, как вышло на завершающих съёмках «Криминального чтива». Он затянул ей запястья ремнем со своих брюк и кинул на кровать, навалившись сверху. Тарантино лениво перекатился с живота на спину и поднялся с постели, неприятно ударившись бедром о каркас кровати. Пройдя в гостиную комнату с панорамными окнами, плазмой последнего года и мини-баром, мужчина к несчастью обнаружил отсутствие льда. Виски сразу расхотелось. От воздуха кондиционера по всей комнате разбросало наброски о Чарльзе Мэнсоне. Весьма отвратительный персонаж. Квентину жаль, что не он его придумал. Режиссер взял бумажник со стеклянного столика и вышел в коридор, намереваясь просадить в казино на цокольном этаже приличную сумму денег. В другой стороне коридора громко хлопнула дверь и Тарантино бы не обратил на это внимания, если бы затем не послышалось чье-то сдавленное отчаяние. Быстрым шагом мужчина преодолел расстояние до двери с цифрами «166» и, прошептав себе под нос «чёрт, Харви», уверенно постучал, все еще чувствуя, как в голове разливается алкогольное тепло. — Обслуживание номеров мне не нужно! — донесся хриплый голос, кашлем пытавшийся скрыть чужое «мычание». — На ближайшем корпоративе расскажу, как ты меня за горничную принял, а сейчас открой дверь. — Кев! Я сейчас несколько занят, если ты понимаешь о чем я, — лицо Умы было почти бардовым от того, что Харви её душил, второй рукой расстегивая лифчик, — поговорим за завтраком. — Харви, открой! — Тарантино несколько раз ударил кулаком в дверь. — Мы, конечно, близкие друзья, но столь личным я точно не готов делиться! — и он расхохотался, задирая девушке платье. Квентин ещё несколько раз постучал, а затем в несколько подходов с разгону вынес дверь, выдрав замок. Когда он отшвырнул Вайнштейна в противоположную сторону от закашлявшейся Умы, последний кричал о плёнке с аварией и о Бренде, о режиссерской доле и о либидо, но Тарантино его не слушал и просто напросто набил ему морду. Безусловно, и сам получил в челюсть, но Харви он сломал нос, расквасил губы, оставил по фингалу на каждом глазу да несколько раз пнул его под ребра, когда тот упал на пол и стал отплевываться от скопившейся во рту крови. Он остервенело бил Харви, думая, что сейчас вот-вот убьёт ублюдка, он продолжал опускать кулаки ему на лицо, опираясь одной ногой о его необъятное брюхо, пока Ума не положила Квентину дрожащую ладонь на плечо.