Arigatou

** Хави хмурит брови. Под глазами залегли глубокие тени, и после долгого перелёта всё тело будто налилось свинцом. Приземлившись, он сразу же заказал такси прямо до Оквилла, точнее до самой арены, где наконец-то появлялась возможность увидеть его. Уютные улочки, смиренное благополучие и первое отчётливое дыхание осени в воздухе. В стране кленового листа часто казалось, что даже само время течёт здесь медленнее, чем в полном буйства жизни и красок родном для Хавьера Мадриде. В последующие две недели у него появится прекрасная возможность повернуть время вспять, снова возвратившись в город, с которым связана большая часть его жизни и спортивной карьеры. Иногда ему кажется, что он никогда не сможет окончательно перевернуть эту страницу. Вновь ступить на лёд «Крикета» для постановки новых программ, вдохнуть холодный, щекочущий ноздри воздух, бросить взгляд на позолоченную табличку на стене, которая стоила ему стольких трудов, пота и крови. Здесь он чувствовал себя собой, собой настоящим. Этот лёд он делил с ним. Трибуны практически заполнены даже во время тренировки, но Хави это нисколько не удивляет. Дэвид хлопает его по плечу, добродушно улыбаясь и многозначительно вскинув брови, мол: «Что тут ещё сказать, двукратный олимпийский чемпион в здании!» Хави замечает его издалека. Чёрная макушка (опять подстригся под трогательный «грибочек» из детства), чёрный тренировочный костюм и бледное маленькое личико. Он отчего-то кажется Хавьеру совсем мальчишкой, почти таким же, как когда он впервые увидел его. Он ловит себя на мысли, что улыбка Юдзуру тоже не изменилась – сияет, как и прежде, похожая на восходящее над горизонтом его родной страны солнце. Губы Хави сами расплываются в приветственной улыбке, и он слышит щелчки затворов фотокамер. Вокруг полно людей желающих урвать себе кусочек Юдзуру, но эти объятия предназначены только для него одного. Юдзуру коротко обнимает его худыми руками, и Хави вглядывается в до боли знакомые черты: белоснежная кожа и лихорадочный блеск в тёмных глазах. Ему знаком этот взгляд – нечитаемый, с хитринкой, со странной почти пугающей одержимостью притаившейся на самом его дне. Он означает, что Юдзуру голоден до побед, голоден до кипящего в крови адреналина и ощущения преодоления себя на пути к совершенству. Иногда Хавьеру становилось немного не по себе, когда он видел Юдзуру таким: горящим изнутри, сжигающим себя дотла. Тогда ему нестерпимо сильно хотелось обнять это хрупкое тело, прижать к груди в необъяснимом порыве, взъерошить волосы на затылке, будто перед ним всё тот же мальчишка отвратительно говорящий на английском и полный, казалось бы, несбыточных мечтаний, которые ему удавалось воплощать в жизнь несмотря ни на что. Брайан крепко жмёт Хавьеру руку, проницательно смотрит на его внезапно сделавшееся задумчивым лицо. Юдзуру убегает дальше, зажатый в узких временных рамках бесконечными обязательствами, интервью, жёстким расписанием тренировочного процесса, который если и прекращается то, наверное, только во сне. Он видит цель, он ей горит и он идёт к ней, такой же внешне непоколебимый и готовый отдать всё и даже больше. Заселившись в отель, Хавьер звонит Марине, чтобы сообщить, что благополучно долетел и, что у него всё в порядке. Уже на следующий день он увидит выступление Юдзуру на льду. Сон всё никак не желает приходить, и Хавьер долго ворочается в кровати, прежде чем уснуть. ** Скромно устроившись в самом верху трибун, он, не отрываясь, следит за стройной фигуркой на льду. Отчего-то у Хавьера не возникает никаких ассоциаций с осенью; Otoñal в исполнении Юдзуру это что-то совершенно иное, гораздо большее. Это его ода горячо обожаемому льду, испещренной шрамами от лезвий коньков поверхности, которая означает для Юдзуру саму жизнь. На падении с четверного сальхова сердце Хавьера пропускает удар. Он не помнит, когда в последний раз видел подобное падение у Юдзуру – сорвался вниз со скалы, расшибся со всей силы, но уже в следующий миг он снова поднимается, он вновь летит дальше под глубокие звуки рояля. В этой музыке столько невысказанного отчаяния и неугасимой надежды, столько желания не дать прошлому поглотить себя и в то же время тоски по чему-то давно утраченному. Юдзуру рассказывает историю своим телом, так как способен лишь он – каждым отточенным движением, в которое он вкладывает всю душу без остатка. Конечно же, Юдзуру недоволен таким прокатом, расстроен из-за досадной ошибки на фирменном прыжке Хавьера. Вот только Хави убеждён, что он был абсолютно прекрасен. Тем же вечером Хавьер оказывается перед дверью отельного номера Юдзуру. Кажется, ноги сами принесли его сюда. Открывшая дверь Юми-сан смотрит на него с неподдельным удивлением, но в тоже время и с добродушием. Словно в какой-то момент к ней вдруг тоже пришло осознание простого факта, что Хавьер никак не мог не прийти, не мог не повидать её сына в неформальной обстановке сгущающихся осенних сумерек и при уютном свете прикроватного ночника. – Прошу прощения за беспокойство, Юми-сан! Я ненадолго! Просто хотел поделиться некоторыми своими мыслями с Юдзуру. Я знаю, что у него строгий распорядок, и я надеюсь, я не помешаю. Юми-сан отступает в сторону, пропуская Хавьера внутрь просторных апартаментов. Юдзуру появляется в дверях спальни, смотрит на него расширившимися глазами, а затем по его лицу проскальзывает тень улыбки. Хавьер следует за ним в комнату и за закрывшейся дверью они остаются, наконец, наедине. В тёплом свете ночника и без того нежные черты лица Юдзуру приобретают совсем уж юношеские очарование и чистоту, по-особенному явственно смягчаясь. Мысли Хавьера отчего-то немедленно разбегаются и он тотчас произносит то единственное, что пришло ему на ум: – Ты был прекрасен сегодня. Он действительно так считает, это истинная правда. Юдзуру недовольно морщится, качает головой, опускает взгляд. – Нет. Я выступил отвратительно. Твой коварный четверной сальхов опять предал меня, как и тогда – в Сайтаме. Я был уверен, что не повторю той ошибки. Я просчитал все варианты. Я столько раз прокручивал в голове идеальный прыжок: заход, группировку, положение корпуса в воздухе, приземление… Хавьер делает шаг навстречу. – Невозможно всё просчитать, Юзу! Ты слишком много думаешь! Меньше теории и больше доверия собственному телу, мышечной памяти годами наработанной в упорных тренировках. Ты всё можешь, Юзу, ты же и сам это прекрасно знаешь! Этот инстинкт у тебя в крови – всегда был, есть и будет! Юдзуру гордо вскидывает подбородок, упрямо поджав губы в тонкую линию. В его глазах блестят слёзы, но он не даёт им пролиться. – Завтра я выступлю лучше! Клянусь! Хавьер резко выдыхает, обвивает его тонкую шею руками, зарывается пальцами в волосы на затылке, соприкасается с ним лбами так, чтобы расстояние между ними сократилось до минимально допустимого минимума. – Господи, Юзу…просто отпусти себя, просто отпусти себя, слышишь… Хавьер ощутимо вздрагивает, чувствуя, как кожу на шее опалило горячее прерывистое дыхание. Сердце Юдзуру бьётся сейчас быстро-быстро, как у всполошенной маленькой птички и сопротивляться желанию легонько коснуться губами гладкой кожи щеки, затем спустившись к подбородку, решительно не остаётся сил. Миндаль и ваниль, и горько и сладко. Юдзуру замирает, напрягается всем телом. Сразу же высвобождается из объятий Хавьера, упорно избегая прямо смотреть в глаза, судорожно сглатывает. – Я думаю тебе лучше уйти, Хави! Завтра важный день, прости! Пожалуйста, уходи… Между ними много недосказанности, она повисает в воздухе, невидимым грузом давит на грудь, мешает вздохнуть. Хавьер и сам сбит с толку своим импульсивным жестом. Он явно позволил себе лишнего, но отчего тогда внутри разливается такое приятное тепло, туманит рассудок, овладевает всем его естеством. – Да, ты как всегда прав, Юзу! Удачи завтра, – собственный голос кажется Хавьеру каким-то чужим и далёким, и он быстрым шагом выходит из комнаты, не обернувшись. ** Хавьер просыпается очень рано. Не может продолжать спать из-за покалывающего в каждой клеточке напряжения. Удивляясь самому себе, заваривает крепкий кофе в робкой попытке совладать с нервами. Курение – совсем не лучшая затея и он усилием воли откладывает пачку сигарет Марины, за которой уже успел потянуться в сторону. Часы до старта соревнований кажутся нескончаемыми, так как Хавьер решает всё же пропустить тренировочную сессию накануне произвольной программы. Он внезапно понимает, что ему сложно смотреть на Юдзуру также как раньше, ведь после вчерашнего мимолётного и до конца неосознанного им действия, что-то между ними навсегда изменилось. Мысли Хавьера беспомощно разбегаются в стороны, мечутся между осознанием чего-то действительно важного, что существовало между ними двоими уже на протяжении многих лет и полнейшим его отрицанием. «Так нельзя, Хави! Что ты творишь?! Совсем рехнулся?! Ишь чего вдруг возжелал!» А ведь он действительно возжелал. Хави ежится от нахлынувшей безысходности, которая ознобом пробегает по телу. Путь на арену проходит как в тумане. Там царит атмосфера ожидания и сам воздух наэлектризован, искрит в предвкушении очередного чуда. Хави тихонько садится на место в самом последнем ряду, то и дело, ловя на себе взгляды любопытствующих. «Уже успел приучить их всех к своим чудесам, Юзу!» Чудесам, которые даются ценой боли, пота, слёз и крови, ценой преодоления, казалось бы, невозможных препятствий вопреки ограничениям уязвимого человеческого тела. За годы совместных тренировок на одном льду Хавьер уже успел повидать достаточно: всегда протягивал руку, чтобы помочь подняться, утирал подушечкой большого пальца предательски выступившие слезинки, взъерошивал непослушные волосы на макушке и тыкал пальцами в худые, выпирающие рёбра в попытке хоть как-нибудь развеселить. Бывало, Юдзуру хмурился и своенравно уворачивался, но иногда он льнул к Хавьеру всем телом – на единственный, невозможно короткий миг, словно безмолвно прося о помощи, полностью доверяя и открываясь так, что у Хавьера перехватывало дыхание. Хавьер никогда бы не подумал, что наблюдать с трибун оказывается настолько тяжело и изматывающе, когда нервы на пределе и ты ощущаешь беспомощность в полной мере, будучи абсолютно неспособным ни на что влиять. «Как он?» Хавьер не придумывает ничего лучше, чем отправить Брайану короткое смс-сообщение. «Ок. Разминается, готовится к выступлению» На душе становится немного легче, ведь Хавьер привык доверять своему бывшему тренеру. Кроме того, ему очень сильно хочется, чтобы это на самом деле было правдой. Когда Юдзуру выпархивает на лёд для разминки, по трибунам прокатывается радостный вопль, когда же он снимает с себя свою белую тренировочную курточку, на Хавьера со всех сторон обрушивается такой шквал девичьих восторженных писков и визгов, что у него в ушах закладывает. Фирменный приём Юдзуру Ханю: доведение фанаток до исступления путём простого снятия курточки. Впрочем, Хавьер их даже понимает в какой-то мере. Сатоми в очередной раз превзошла саму себя: богатейший пурпур, фиалково-лиловый, усеянный искорками золота и серебра, как ночное летнее небо густого, насыщенно-тёмного оттенка; безупречно сидящий и подчёркивающий каждую линию совершенного тела изысканный фасон; замысловатого вида цветы и блестящие бабочки, украсившие этот готовый музейный экспонат. Хави забывает, как дышать. От Юдзуру исходит всё сметающая, королевская аура. Четверной риттбергер – степ-аут, четверной сальхов – степ-аут, но Юдзуру снова устоял, вцепившись в лёд зубцом конька, будто проворная кошка. Хавьер стискивает зубы, и ногти больно впиваются во вспотевшие ладони. «Ну, давай же, Юзу! Давай! Пожалуйста!» Юдзуру похож сейчас на сильфа – лёгкого и волшебного, парящего, будто светлячок во мраке ночного леса, где каждое грациозное движение рук, словно взмах прозрачных крылышек. Он живёт музыкой, чувствует её каждой своей клеточкой. В хореографии добавилось ещё больше нюансов и Юдзуру в ней как никогда органичен – ведёт смычком по невидимой скрипке, поражает цель стрелой из невидимого лука: созидание и разрушение, жизнь и смерть. Во время финального вращения на глаза Хавьеру наворачиваются слёзы. Он видит, как тяжело Юдзуру дышит, как сияет его прекрасное лицо каким-то неземным внутренним светом. Хавьер не может налюбоваться им. Он вскакивает на ноги, как и все и восторженно аплодирует. Выдать такой прокат на самом первом старте сезона не только предельно сложно с физической точки зрения, но также и с психологической, так как требует предельной концентрации в соревновательных условиях. Ожидание оценок подозрительно затягивается и когда на табло таки высвечивается итоговая сумма, улыбка сходит с лица Хавьера. Он, не отрываясь, следит за Юдзуру, но издалека не может толком ничего рассмотреть. Видит только, что тот оживлённо жестикулирует, склонившись к Брайану, мнёт в руках драгоценного Пух-сана. Удивлён? Расстроен? В недоумении? Хавьер порывисто поднимается с места и быстро направляется к выходу. Не хочет оставаться на церемонию награждения – просто потому, что ему морально невыносимо быть сейчас здесь, а не там, на подиуме вместе с Юдзуру... Стало по-настоящему больно. Когда-то они стояли там: он, Юдзуру и Киган, но теперь эти времена уже остались позади... ** Осенний ветер бьёт Хавьеру в лицо, пока он стремительно шагает к заранее вызванному такси. Ему так сильно хочется быть сейчас рядом, разделить мгновение победы, увидеть улыбку Юдзуру с близка, возможно, даже пощекотать как в старые добрые времена. У них есть всего две недели, напоминает он себе. Четырнадцать дней, чтобы окунуться в прошлое. Четырнадцать дней, чтобы посмотреть в лицо будущему. В тот миг Хавьер окончательно определяется с новыми программами. Хавьер отправляет сообщение Юдзуру на обратном пути в отель. «Ты – лучший и даже не смей считать иначе» – Любил и буду любить…всегда, – добавляет он, шепча одними губами, отвернувшись к окну автомобиля. «Arigatou» Хавьер закрывает глаза, прочитав ответ и улыбнувшись своим мыслям. **