Собственные желания — лучшее наказание

Все мы отличаемся от роли, что играем на публику. Это нормально, ведь все с недостатками, а мнение о себе нужно сложить исключительно положительное (ну, умные люди поступили бы так). При сторонних и других странах, даже враждебных, Союз был воплощением самой сдержанности, порядочности и благоразумия. Некоторые брали с него пример, но не более, чем в этом. Однако то, что творилось в тайне от всех, никогда бы не могло прийти в головы тех, кто с ним знаком. Бесчисленные ужасные поступки, преступления, жестокие убийства и изнасилования скрывались по ту сторону медали на гордой груди. Каждый город страдал по-своему. Все эти правонарушения — то, что при всех усилиях и желании было невозможно побороть на его территории. И не только на его. Конечно, не стоит из-за всего этого думать, что вся жизнь там являлась сплошным кошмаром. Нет. Изъяны есть, непременно, у каждого. Без них в этом мире нет никого, но так же где-то очень рядом, в тесной связи существует и светлая, мирная противоположность тому. Солнечные, залитые счастливым смехом дни были частым явлением, а точнее, даже повседневным и привычным. Люди пытались находить позитив во всём, даже в трудные времена. Все беды привычно оставались в пределах домов, а за их стенами на лицах частенько сияли улыбки. Особенно много на улице любило гулять ребятишек, им нечего было сидеть по домам в свободное время. Их ничего там не держало. А в какие передряги они только не попадали. Но наша история не о том. Как и любой другой, СССР был неоднозначным. Было много взлётов и падений, побед и поражений, личных проблем, и всё это непременно отражалось на его семье. Никто не мог предугадать, каким будет следующий день: придёт отец добрым, так, что даже уделит ласковым взглядом абсолютно каждого, или же в гневе, а ещё ужаснее — в опьянении. Жизнь была настоящей русской рулеткой, но из шести камор лишь в одну был вставлен опасный патрон, потому шансов на счастье казалось гораздо больше. Однако, как и в той игре, выстрел может произойти в любой момент, к тому же, когда барабан крутят не один раз, а постоянно. Здесь этот процесс беспрерывен и всё, что есть у игроков, — это только надежда. В доме самого Союза, сколько бы тот не указывал быть тихими (это не зависело от того, в каком состоянии он появится), вечно царил шум и гам, а всё благодаря любимейшим детишкам, которых у него — Боже упаси! — пятнадцать. Так сказать, клумба удалась. Поначалу Союз как-то даже и не задумывался, что такое ответственное отцовство может вызвать кучу трудностей. Сколько бы не указывал и перечил, они в любом случае оставались при своём, хоть и делали так, как им говорили, хотели они того или нет. Каждый чего-то желал, просил, кричал, чтобы его услышали, предлагал до простоты что-то наивное, сдавался, забиваясь в углу, пытался построить лучшие отношения или пойти в обратную. К каждому нужно было найти подход, но не всегда это получалось. Считается, метод кнута и пряника не есть нормальным, но Союза устраивало. Способ воспитания — это ведь по сути лишь копия методов, проводимых над самим родителем во времена его детства. По крайней мере большинство придерживается такого мнения. А что Союзу можно было с того взять ещё, кроме как этих двух вариантов действий? Выбор не велик и детишки-республики прекрасно это знают. Однако далеко не все пряник получали. То, что происходило в семье Союза, было ужасно и моментами невообразимо. Если диктатура — это запугивание, то здесь она точно была, несмотря на приятные лозунги о полном равенстве, так или иначе призывающие к себе доверие окружающих. Но, разумеется, наказание происходило заслуженно, за провинности. Самый родной ему человек также жил в страхе, не сильном, но всё-таки страхе. Россию самую малость утешало видеть, что его отец более нещаден к остальным своим детям, особенно к приёмным, лишь потому, что это давало мелочную надежду на то, что у него есть какое-то преимущество перед всеми ними, которое его частично и спасает. Стресс Союза то и дело передавался к республикам напрямую. Так шло много времени и у всего появлялись свои последствия, выражающиеся даже на состоянии здоровья или чем-то ещё. Обычно у России не наблюдалось проблем со сном, он не принадлежал к медленно засыпающим — тем, кому приходится пролежать около часа или даже трёх, чтобы погрузится в состояние сна, однако бывали ночи, когда подолгу глаза было не сомкнуть. Особенно эти случаи начали учащаться в последнее время. Иногда случалось так, что он просыпался очень рано, где-то к пяти часам, после немного вертелся, а когда понимал бессмысленность этого, ложился на спину и смотрел вверх, уставясь в покрытый тенями потолок. В это время приходили самые удивительные мысли — те, которые обычно не посещают людей днём. К нему приходили странные раздумья, идеи, но также это позволяло обнаружить вещи, о которых он бы и никогда не догадывался. Бывало, он просыпался и намного раньше, всего в два или три часа ночи. Это было самое сонливое время, когда, продрав глаза, сразу же хочется закрыть их обратно и продолжить спать, и становится непонятным: а почему в такое время ты вообще проснулся? Это просто преступление против сна — наверное, единственного успокоительного в наполненной стрессами повседневности. Однако если хорошо прислушаться в тишину ночи, то можно понять причину пробуждения. Иногда такими ночами он слышал противный скрежет старых дверц серванта, а до того — щелчок выключателя. Россия знал, что это значит, и ему очень хотелось помочь отцу, но он не знал, как. Что он вообще может сделать? Тем более, чтобы справиться с Союзом. Ему было его жаль. Наверное, только ему. Он давно стал замечать, что его взгляд на отца вообще отличался от всех остальных. Он прощал ему практически всё и хотел помочь избавиться от недостатков, но понимал: он ничтожен, чтобы его влияние дало хоть какой-то результат. Чтобы отец обратил на него своё ценное внимание — является для России самым главным желанием, так было и продолжается до сих пор. К утру, когда в набранном за ночь опьянении его отец крепко засыпал (он никогда не напивался при них до пьяных дебошей, он просто засыпал и скорее использовал это как раз в качестве снотворного), а республики имели пару тройку часов, чтобы побыть в спокойствии и заняться своими делами, Россия тихонько одевался и уходил из дома, частенько даже не позавтракав. Главным в этой проделке было вернуться домой до того, как отец проснётся, иначе ему может сильно достаться, а известно: Союз наказывать умел. Это субботнее утро выглядело именно так. Подобная картина повторялась в их жизни довольно часто и проводить тайные утренние прогулки уже вошло для России в привычку. Обычно весёлый и вычудливый, во время своих прогулок он совершенно менялся, желая побыть наедине, всякая радость и даже лёгкая насмешливость покидали его, заменяясь серьёзностью и задумчивостью. Проделывая привычный путь от двери своей комнаты (он один из тех, кто владеет личной комнатой, ведь далеко не всем такая роскошь досталась) к прихожей, Россия тихонько ступал холодным паркетом, проходя комнаты других республик. Радовало, что сейчас ещё лето и необходимости одеваться теплее не возникало. Кругом царила сонливая утренняя тишина, однако можно даже не сомневаться: он не единственная ранняя пташка этого дома; хотя, если прислушаться, Вы всё ровно ничего не услышите. Наверное, делать всё по-тихому уже выработалось у республик, как настоящий талант, а всё благодаря ему — СССР. Звучит даже благородно, а на самом деле всё заключается в строгой дисциплине, которую Россия готовился в очередной раз нарушить, и страхе пробудить нервного, невыспавшегося, нетрезвого человека. Двоякое чувство: здесь играла одновременно и забота о Союзе, у которого явно полно проблем, и реальный страх перед ним. Но это проблемы каждого свои, думал парень. Да, его и самого не устраивали повадки отца, который требует образцового поведения, а сам-то пример не из лучших подаёт. Но вместо злобы, он всякий такой раз чувствовал жалость, которая со временем наполнялась всё новыми красками. Сначала он не уделял этому никакого внимания, но когда осознание неизбежно появилось само собой, он был вынужден скрывать от всех тайну. «Узнав правду, невозможно её забыть», и он в этом убедился. То, как он смотрел на Союза, было просто ужасно, в том смысле, что подобное до безумия неприемлемо, а уж тем более в их обществе. Страшно подумать, что бы СССР сделал, если бы узнал такое о своём родном сыне… Он никому не скажет. — Снова уходишь? — вдруг раздалось спокойным тихим голосом где-то позади, когда тот уже обувался. Россия даже слегка дёрнулся от неожиданности, но быстро успокоился, выровнялся и обернулся к Казахстану. Очевидно, тот только проснулся, ведь пришёл в мятой пижаме, да и выглядел очень сонным, словно встал с кровати и сразу же последовал за ним, как сквозь сон. — Тебя это удивляет? — так же вполголоса произнёс парень. — Скорее настораживает. Ты делаешь это всё чаще. — А ты никакой связи не замечаешь? — спросил он и казах недоумённо нахмурился, давая понять, что его сонный мозг ещё не в состоянии обрабатывать какую-либо новую информацию. Россия вздохнул. — Я просто хочу подумать. Тебе незачем в это лезть. Иди умывайся или что-то ещё, только не говори, что видел меня. — Ладно, но я всё равно тебя не понимаю. — Я не просил меня понимать. Россия аккуратно провернул защёлку внутреннего замка и положил ладонь на дверную ручку с готовностью открыть саму дверь. — Не задерживайся. И ты обещал, что поможешь мне со школьным заданием. Помнишь? Глаза русского округлились, словно он вообще не понимал, где находится и с кем говорит. Последовала короткая пауза. — А-а, — начал он и уныло потёр свою щёку. — Это… Конечно, я помню. Успокойся, в любом случае у нас ещё будет воскресенье, чтобы успеть. — И всё же, не задерживайся, иначе ты знаешь, что может быть. — Знаю, — коротко ответил Россия. Раздался ещё один щелчок и дверь начала осторожно открываться, впуская в прихожую полосу утреннего, ещё непрогретого солнечного света. Казахстан молча наблюдал за тем, как Россия повернулся к нему спиной и перешёл порог, после чего с тихим скрипом железных петель дверь медленно возвращалась к закрытому положению. Полоса света на полу становилась всё уже и вскоре вовсе исчезла, за чем вслед снова прозвучал тихий щёлк. За время своих пеших прогулок и похождений в различных направлениях, у России появилось несколько особенно излюбленных мест для своих одиноких размышлений, и все эти места объединяла их полная безлюдность. Одним из таких мест являлись давно покинутые железнодорожные пути, когда-то предназначавшиеся для грузовых поездов, куда парень и направлялся. Это являло собой три, может, четыре пары рельс, редкие, высокие столбы, разброшенные вдоль всего пути, и давно раскрошившиеся от старости бетонные платформы, практически уже сравнявшиеся с землёй, местами из них торчали толстые, металлические пруты; и всё это находилось на фоне поросшего высокой травой пустыря с несколькими кустами и деревьями акаций, местными жителями которых были мелкие голосистые птички. Где-то за теми деревьями виднелся обрушенный склад. России очень нравилось это место, пусть и заброшенное, природа взяла его под опеку и медленно возвращала свою власть над рукодельным бетонным покровом, точнее, его остатками. Идти туда было не так уж и далеко, а нежаркое солнце и лёгкий ветерок, разносящий запах полевых цветов, сопутствовали приятной, неторопливой прогулке. Спустя около пятнадцати минут Россия уже прибыл на место и оглядывал знакомый пустырь. Здесь было очень спокойно… а по словам Союза, когда он рассказывал о былом, ещё где-то двадцать лет назад здесь постоянно стоял шум и гул колёс: работа шла полным ходом, поезда перевозили всякое огромными составами, вагоны разгружали и переправляли на новые рейсы. О тишине тут не могло быть и речи, но однажды их деятельность просто резко остановилась, поезда проезжали всё реже, а потом и вовсе этот путь был забыт и перекрыт, и вот теперь он выглядит так. Глубоко вдохнув свежий летний воздух, Россия сошёл с чистой асфальтной дорожки, в отличие от остального, сохранившейся в нормальном состоянии. Возможно, она была заложена здесь позже этих путей, потому и выглядела новее. Завернув в густые заросли травы, местами в которой находились пустые места, где сквозь бетон растительность ещё не смогла выбороть своё право на жизнь, парень привычно погружается в свои мысли. Только нужно быть осторожным, времени у него не так много, точнее, это даже не известно, и вернуться лучше до пробуждения отца, иначе его ждёт выстрел. «Поэтому ты здесь?», — мысленно спросил он у себя. — «Ты снова пришёл сюда из-за него», — последнее прозвучало так, словно он осуждал себя или даже насмехался над тем, как он оказался беспомощен перед проблемой. Раньше он это ещё уводил от себя, считал какой-то ошибкой или то, что не совсем разбирается в собственных чувствах, но спустя время осознавал всё больше, что никакой ошибки нет, и теперь он уверенно приходил в это место именно для того, чтобы каяться и всё обдумать, пока его никто не видит. Теперь он не скрывал. Он приходил и свободно себе говорил о том, как сильно хочет быть для Союза первее всех, как хочет быть с ним ближе любого другого. Он желал быть только его. И пока одна его половина вязла в непозволительных мыслях и фантазиях (хотя он не очень чётко мог смоделировать ход действий в них, причиной которых являлась полная неопытность в подобном), вторая оставалась холодной и, корясь исключительно моральности и общественному мнения, продолжала утверждать, насколько Россия лишился здравого ума и честивости. Парень шагал по шпалам, некоторые из которых издавали тихий скрип или глухие хлопки прогибающейся древесины, и, как это происходило каждый его поход сюда, следил за тем, как те две стороны бьются меж собой внутри него. Каждый такой бой заканчивался ничьей, но не там, где «победила дружба», а там, где они будут биться до тех пор, пока не останется лишь один из них. «Нетрудно понять, кто в итоге выиграет, правда? У этой неприемлемой любви просто нет никаких шансов. Не стоит и тратить время на какую-то надежду». Союз не такой и никогда себе и кому-то другому такого не позволит. Он, скорее, не жалея сил и злости, выбьет ремнём из сыночка всю эту дурь, а в добавок поставит кучу наказаний-запретов, и это в лучшем случае, нежели хоть немного смириться с такой ситуацией. Россия более чем уверен в верности этой поочерёдности событий, да так явно уверен, что стоит ему думать об этом, зад уже сам начинал болеть, предчувствуя сильные замахи ремня. Это то, что заставляет его уходить из дому, и то, что он вынужден хранить в тайне. Он долго думал над тем, что и сейчас может подойти обнять Союза, и тот ответит ему взаимностью, на что другие республики, наверное, злились бы из-за такого неравенства отношений. Однако что ему делать, если этого мало? Он не раз уже ловил себя на том, что во время объятий у него возникало желание потянуться к лицу своего отца и поцеловать его, как говорят, по-взрослому, ну или попытаться сделать на то хоть какую-то пародию, ведь сам был в этом совершенно неумел. Постоянные вопросы, а из ответов только: «Терпи молча, глядишь, и пройдёт». Но не проходит… Так Россия и ходил со стороны в сторону то по шпалам, то поднимался и балансировал на самих рельсах, вспоминая менее отягощённое проблемами детство и выслушивая, как заевшую пластинку в своей голове, что и как сильно он хочет. Время, которого и без того мало, летело просто незаметно, а невинные десять минут быстро переросли почти в полчаса; с собой у России не было ничего для проверки точного времени. Только собственное чутьё, которое было довольно легко отвлечь. Тяжело вздыхая и думая над тем, что, наверное, даже спустя декаду его «диагноз» останется прежним, а стадия, вероятно, только усугубится до плачевно неизлечимой, Россия всё продолжал бродить. Старые пути уже давно обросли сухой травой и цепкими сорняками, меж которых располагались оранжевые от ржавчины, покинутые рельсы. Наконец полностью замолкнув, республика медленно шёл, следя за тем, как шпалы одна за другой попадают под его ноги, а там уже пропадают где-то позади. Одна… Вторая… Третья… Вдруг Россия усмехнулся, вспомнив, как его сестрёнка — Беларусь — когда-то училась смотреть время по стрелкам часов. Столько ошибок. Но было забавно. Мило наблюдать за тем, как родные совершают свои маленькие победы. — Господи! Время! — неожиданно воскликнул он, очнувшись, словно спустя долгое погружение без воздуха, наконец, вынырнув на поверхность. Россия чуть не споткнулся на ровном месте. Он ведь совершенно потерял счёт времени. Да, прошло не так много, но кто там знает этого СССР и что ему взбредёт, если он не обнаружит Россию, который обычно всегда рядом. Ему бы не хотелось этого проверять, но пусть он сбился со времени, его чутьё подсказывало: опасность близко. Не теряя больше ни секунды, Россия спешно перепрыгивает полосу старых рельс и начинает бежать так быстро, как только мог, наверное, как человек, внезапно вспомнивший об оставленном дома включённом утюге. Скорость набралась так быстро, что он еле успевал замечать, где в этой траве скрываются обломки платформ и железные ржавые штыки. Сухая трава больно билась об ноги, оставляя царапины, а вместо красивого пейзажа он видел только куда бежать и размытые по бокам полосы, и силуэты. Бежал, как напуганное выстрелом животное, но, несмотря на страх опоздать, всего через несколько мгновений он начал ощущать удовольствие от этого, какую-то свободу и даже лёгкость. Его просто несло на всей скорости и расстояние преодолевалось с поразительной экономией времени. Но счастье длилось недолго. Через метров сто, когда была пересечена где-то треть пути, всё резко изменилось: воздуха перестало хватать, а всё, по чему он проходил, казалось, словно застыло железом, и вся та лёгкость сменилась сковывающей тяжестью. Россия спешил, и решил, что это не такой уж и повод останавливаться, но тело требовало своё, и невзначай постепенно лишало его способности бежать. Ему становилось всё труднее, а когда в ногах и груди уже начало больно колоть, он понял, что следует сдаться. Резко затормозив у какого-то дерева и доски объявлений, он начал пытаться восстановить дыхание, что было ненормально учащённым и шумным. Парень делал это то ртом, то, когда дёрло в горле, носом, то всё вместе, но никак не мог надышаться. Это, конечно, глупо, но он даже успел побояться того, что мог себе навредить и на восстановление потребуется больше нескольких минут, что он сейчас выделил себе остановку. Неужели он и правда рассчитывал одним забегом добраться до дома? По-детски наивно, а теперь и больно. Союз наверняка бы сказал, как он сглупил и что, убиваясь так против тела, ничего хорошего не получишь, а ещё, конечно же, о том, какой он паршивец, раз ушёл без ведома. Россия наклонился, опёршись руками об колени, и, закрыв глаза, опустил голову, продолжая учащённо, глубоко дышать (в данный момент — ртом). Он думал, что это ещё то жалкое зрелище, ну, чувствовал он себя точно так. Вдруг захотелось быть слабым, плюнуть на это всё, сесть и, нормально придя в себя, просто пойти домой неторопливым шагом, а после с усталым безразличием выслушать, как его ругают, но мысль о Союзе, о злом Союзе с ремнём в руках, заставляла отыскивать в себе ещё силы, чтобы немедленно продолжить путь. Открыв глаза и вернувшись в ровное положение, к своей радости, Россия обнаружил, что уже идёт на поправку, но сил было ещё мало и, решив даже сейчас не тратить время впустую, начал потихоньку идти дальше. Каждые десять секунд спокойной ходьбы казались ему непозволительно долгими и тратили ценное время, как и его нервы. Он просто подумал о том, что СССР мог уже проснуться, не зная, так ли это на самом деле, и лишь поэтому теперь заставляет себя не останавливаться. Из-за этого Россия чувствовал что-то вроде подвоха от своего же предчувствия, или обман, но с другой стороны он чётко ощущал, что его отец уже расхаживает домом, проверяя, кто где и составляя план на день для каждого. Это загоняло в ужас, ведь если сейчас в доме именно так и происходит, то отсутствие одной республики непременно заметят и никакие братские отговорки для прикрытия тут не помогут (если Казахстан вообще промолчит и не выдаст его). Нет никаких точных гарантий, все основные надежды лишь на себя и, хотя бы примерно собравшись с силами, Россия решается на ещё один рывок, пообещав себе, что, если вновь почувствует сопротивление тела, не станет ждать затрудняющих последствий, остановится и даст набрать новый заряд. От того, что он игнорировал это, он только дольше ждал восстановления — вот такую закономерность он понял. За последующий путь России приходилось четыре раза переключаться на ходьбу, уменьшив нагрузку, после чего он продолжал бег, но менее быстрый. Дыхание даже не успевало выравниваться, как его снова безжалостно сбивали, однако все эти жертвы не прошли даром, и это действительно помогло ему добраться достаточно быстро. Добежав последние оставшиеся шаги ко двору, весь запыханный, что даже покраснел и упарился в лёгкой одежде, Россия, наконец, добрался порога их дома. Последние два шага к двери он чуть ли не доползал из-за сильнейшей усталости, что пробрала, кажется, абсолютно каждый сантиметр его тела и наполнила не особо приятной дрожью, но он старался не обращать на то внимание, самое главное — Союз. Будет очень обидно, если, открыв дверь, окажется, что тот стоит неподалёку, и он тут же сам себя и выдаст, попавшись прям на горячем. В очередной раз отдышавшись, Россия выровнял осанку и принял более-менее уверенный, спокойный вид, ведь если СССР стоит где-то там рядом, принимать поражение нужно будет гордо, а если ему и кажется, зайти в дом всё равно нужно спокойно и продумывая каждое действие. Он сделал шаг вперёд, тихо провернул ключ (что всё время был у него в кармане) в замочной скважине, осторожно открыл скрипящую временами дверь и, предварительно окинув всё взглядом, с некой опаской зашел внутрь. От всей этой игры в прятки парень так увлёкся, что чуть не забыл, что сам же живёт в этом доме, а не просто пытается проникнуть в него в тайне от всех его жителей, как бы странно это не казалось. С тихим щелчком он аккуратнейше закрыл дверь обратно, продолжая беспокойно просматривать всё вокруг в поисках какого-либо возможного свидетеля или того хуже — самого СССР. Дыхание почти нормализовалось, но сердце всё так же тяжело и быстро колотилось в груди, не давая покоя. И хоть Россия сейчас что-то вроде избегает встречи с кем-либо на своём пути к комнате, он понял, что ему всё равно нужно найти кого-то одного, кто по-тихому быстро расскажет ему, проснулся ли Союз и что происходило после. Исходя из этих мыслей, он тут же решил, что лучшим кандидатом на эту роль подходит Казахстан, ведь он и так уже знает о его похождениях и, помимо молчания, мог бы сослужиться подачей информации о данной обстановке. Возник трудный вопрос: где и как его искать? — О-оу, — мол, «я влип», вдруг протянул парень, увидев, что на полках для обуви недостаёт нескольких пар, а значит, некоторые республики уже куда-то пошли, что в свою очередь говорит о том, что Союз таки уже встал и, возможно, почти сразу после его ухода. «Боже. Если это и правда так…», — растерянно подумал он, облокотившись о что-то вроде небольшого шкафа без дверей и слегка утонув в висящих там куртках, отцовской шинели и тому подобном; он любил иногда так делать, по крайней мере, это лучше, чем въехать затылком в стену, даже когда жарко, а она холодная. — «Хоть немного удачи. Пусть всё разрешится как лучше, пожалуйста», — молил он, прикрыв глаза, как вдруг, по-видимому, фортуна услышала его и решила сжалиться, приведя того, кто ему нужен. — Россия, ты в порядке? Названый резко открыл глаза, не веря тому, что слышал, и тут же с радостью отстранился от вещей. — Казахстан, как же хорошо, что ты пришёл! — Что так вдруг? Ты редко такое говоришь. — Мне срочно нужно, чтобы ты рассказал, где сейчас Союз, что делает, когда проснулся, что говорил и что заметил. — Ах, ну да. Хм. Что ж, — задумавшись, словно нарочно медлил тот, подходя к брату. — Проснулся он недавно, но уже выпроводил Латвию и Киргизию что-то там купить. Но ты ведь понимаешь, что завтрак уже был? А значит, он проверял наличие всех. — Гадство… — Слушай, я не знал, что ему говорить. Думал, если выдумаю какую-то легенду, то, переспрашивая тебя, ты расскажешь ему совсем другое и тогда влетит нам обоим, — вдруг сверху послышался какой-то шорох и скрип (просто кто-то пошёл в свою комнату), после они вернули своё внимание друг на друга и казах перешёл почти на шёпот, слегка приблизившись к брату. — Я сказал ему, что не знаю, где ты, а он лишь хмыкнул в ответ. Так что придумай что-то сам. Тебе этого точно не избежать. — А сейчас он что? — Сидит, читает газету. Мне ли тебе рассказывать? Ты и сам это прекрасно знаешь, он делает так постоянно. — Мало ли! Я вообще сейчас растерян, знаешь ли. Ух… Что-то ещё? — Ну… Он нашёл какой-то блокнот или тетрадку, в общем, там было твоё имя, и он отнёс её к тебе в комнату. Он никак это не комментировал, по крайней мере, в нашем присутствии. Россия насторожился: что ещё за тетрадка? Вдруг там что-то такое… такое, чего не должны знать. Но благо, Россия никогда не заводил каких-либо дневников и тому подобное, а тем более не раскидывался бы ими так неосторожно. Тут он вспомнил, что и вправду выносил какую-то тетрадь по просьбе Беларуси, она пообещала её скоро вернуть и куда-то ушла, и разумеется, в тот вечер тетрадь владельцу так никто и не вернул, хотя он и сам о ней забыл, несильно этим беспокоясь. «Просто тетрадь, ничего такого», — немного успокоился он, мысленно убирая обратно один балл со счёта неудач за сегодня. Однако не успело чувство лёгкости домчаться до него, как его резко охватила новая волна тревоги, а успокоившееся недавно сердце снова застучало, как не должно. Вчера он долго сидел в своей комнате в освещении всего одной настольной лампы, расписывая блокнот всякими словами и короткими предложениями, что делал в приходящем к нему… возбуждении? Скорее, в его слабой степени, но всё же именно под этим состоянием. Длилось это довольно долго и медленно, после чего, когда он смог вернуть себе покой, вырвал те листы и просто положил рядом. Всё было тогда довольно спокойно, никто не тревожил и не отвлекал от своих тайных мыслей, желаний, что он представлял у себя в голове, пока темнота вокруг укромно скрывала его от всех в этом маленьком убежище для личных размышлений. Переместившись с теми листками на кровать, он ещё долго сидел в тусклом освещении, перечитывая те фразы снова и снова; их было почти и не видно, но парень чётко знал размещение каждого написанного им слова, вычитывал и представлял в своей голове. Подобное действо он совершал нередко, а последние недели две так тем более. Просто просиживал часы напролёт, иногда то пересаживаясь, то ложась на кровать и утыкаясь щекой в холодное одеяло или подушку. Закончилось тогда всё тем, что вырванные страницы вернулись на поверхность стола, а сам Россия, наконец, вышел из своего тёмного убежища. Он ещё помнит, что, сидя там, так нагрелся, что, выйдя в освещённый коридор, ему стало слегка прохладно. Но тут нервы снова дали о себе знать, резко нанеся удар, от которого словно разнеслась горячая волна: он не помнит, убрал ли со стола выложенные в моменты бессилия сдержаться сокровенные мысли. Это не было чем-то вроде дневника или описанием своих желаний (он ведь не знал, как это), это представляло собой разбросанные по листкам фразы и вопросы, задаваемые себе же; допустим, недавно вечером, когда во время домашнего задания его застало это чувство, один из листков неожиданно пополнился вопросом: «Это ведь не больнее за удары ремня?», а выше «…войдёт медленно… ». Дальше что-то должно было быть ещё, но оказалось сильно зачёркнуто, однако общая картинка, выкладываемая на этих бумагах, была пряма и ясна. И если Союз их видел — это конец: само содержание просто непозволительно, а спутать, о ком идёт речь — невозможно, ведь там упоминались их имена, а то и фраза «Мне кричать, папочка?», а внизу на самом краю: «Что ему нравится?». Россия вдруг принял обречённый вид, почестно одарив счёт неудачи сразу десятью баллами, что резко преимущественно подняло её рейтинг против него. Захотелось сказать: «Мне нужно присесть», но на самом деле он всё это время молча стоял столбом, уткнувшись в какое-то пространство, не доходя до пола. — Эй, Россия, ты где летаешь? Я тебе тут рассказываю, а ты завис. Русский хоть поморгал спустя такой перерыв, а после поднял на брата взгляд всё с той же обречённой растерянностью. — Что с тобой, м? Ты сам на себя не похож. — Мне нужно к себе, — покачивая головой, произнёс парень, проходя с пустым взглядом, слегка зацепившись плечом о плечо казаха. — Что? Да что происходит? — Тебе не понять. — А как же! Поймёшь тут хоть что-то. Вовсе позабыв о страхе пересектись с отцом и оставив озадаченного братца в прихожей, Россия отправился к своей комнате, наверное, уже похоронив себя в мыслях. Пройдя пару республик, не обратив никакого внимания в ответ на их приветствия и даже не сказав острое словцо, пропустив мимо того, кого никогда не игнорировал — Украину, чем так же удивил того, Россия шагал коридором, панично дожидаясь той минуты, когда СССР придёт всё выяснять. Думал над тем, как тот снимет с себя ремень. Далеко не для тех его фантазий и… понятно, воспитательный процесс. Вопрос лишь в том, как скоро это начнётся. Почему-то к удивлению, а не к счастью, Союза на своём пути он так и не встретил, хотя пересекаются они достаточно часто. Да уж, сегодняшняя прогулка закончится отнюдь не улыбками. Видимо, это не его день, и ему не следовало вообще высовываться из дому. Открыв дверь, Россия неспешно пересёк порог. В комнате, как и во всех остальных частях дома, было всегда убрано и опрятно, как этого требовал Союз. Может, это как-то поможет смягчить его суровый характер перед провинностью, хоть Россия и прекрасно понимал, что так не будет: СССР никогда не забывал о чьих-то ошибках и всегда находил время для того, чтобы что-то предпринять. Остаётся только надеяться, что это не завершится позором и падением преимущества России перед остальными. Прикрыв и потерев ладонью глаза и лоб, как, бывают, делают при головной боли, парень остановился возле опрятно застеленной постели, а после повернулся и посмотрел в окно, при этом поставив руки на поясницу. Насладившись видом, что был слишком привычен, но помогал немного успокоиться, Россия вспомнил, что хотел проверить стол. Точнее, он не хотел этого делать, ибо было боязно узнать правду, но он должен был. Парень опустил взгляд на поверхность стола и, увидев хорошо знакомые ему страницы блокнота, печально выдохнул. Он точно знал, что это именно они, но шёл к ним всё равно с какой-то глупой надеждой ошибиться. Медленно, шаг за шагом, он приближался к столу, всё чётче видя те самые фразы и вопросы. Он не был этому удивлён, он не был этим напуган, ему уже стало безразлично, что его за это ждёт. Вряд ли что-то хорошее. Наконец, добравшись до стола, Россия стал рядом с задвинутым стулом, с высока глядя на совершённую им глупость, что приведёт их отношения с отцом к великому перелому. Захотелось тут же избавиться от этих листов. Разорвать, сжечь, растоптать, что угодно, лишь бы больше не видеть, однако теперь в этом нет никакого смысла. Ничего уже не поможет. Россия открыл верхний ящик стола и равнодушно закинул в него листы, словив на мысли, что это стоило сделать ещё вчера. После его взгляд вернулся на поверхность, где с другого края лежала та самая тетрадь. Она лежала не на малом расстоянии от места, где находились страницы. Так, может, Союз их и вовсе не видел? Просто зашёл, уже зная, что Россия пропал, быстро подошёл к столу и, бросив на него тетрадь, не замечая, что вокруг, покинул комнату. Россия считал, что так и должно было быть, но ведь никто не исключает того, что СССР мог поступить и иначе: прийти в комнату, думая над тем, какое наказание выбрать, тихо положить тетрадь и обратить своё внимание на всё то, что лежало рядом. К тому же это, наверное, единственное место на виду, где порядок соблюдается не так уж и хорошо, и там есть, на что заглянуться, если станет интересно. Но вот стало ли коммунисту интересно, чем его сынок заложил свой стол, или нет — непонятно. — Ну, и где Вы, юноша, были? Россия аж дёрнулся от голоса, неожиданно прогнавшего его из своих мыслей. Даже оборачиваться было жутко, но он сжал ладони в кулаки и с опаской повернулся к недовольному отцу. Вот и настал тот момент. Россия сразу не ответил, а лишь испуганно взглянул на Союза. Удивление на его лице перемешалось со стыдом и ощущением своего полного провала, это был взгляд человека, готового воскликнуть: «Боже! Я забыл, у меня же дела!» — это послужило бы поводом быстро уйти, если бы не являлось выдумкой для примера. — П-пап, я объясню… как-то. — Ну-ну, мне очень интересно, как же? — начал Союз, с ходу выражая тоном всё своё недовольство, и сложил руки, сверля сына холодным, пронзительным взглядом, от чего того охватил страх, словно он стоял перед разъярённым быком. — Я… просто… — Ты «просто»! — тут же начал Союз на повышенном тоне. — Ты просто взял и ушёл! Вот что! А если бы с тобой что-то случилось?! — Но не случилось ведь! Как и все прошлые разы. — Так ты это ещё не в первые! И как же давно это с тобой? — Я н-не малое дитя, чтобы так мною… — О да, ты уже давно не ребёнок. Россия заметил в этой фразе что-то странное, возможно, интонацию и то, что в отличие от остального, она была сказана спокойно, но так же странным показалось выражение лица СССР в этот момент, что-то вроде: «Собираешься посвятиться во взрослую жизнь?». Однако после этого он снова вернулся к отругиванию. — Но это! Знаешь ли, — коммунист многозначительно поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть важность того, что сейчас скажет. — Выражает твоё неуважение ко мне! — Но, пап! Всё не так! — пытался возразить тот. — Никаких «но»! Взрослый он, огрызается! Ты будешь за это наказан! Ясно?! — Россия лишь опечалено опустил мокрый взгляд. — А сейчас быстро на кухню, — приказал Союз, двинув подбородком в сторону открытой двери, а после ушёл. Дверь мало бы чего смогла задержать, в смысле звуков, но открытое положение давало им полнейшую свободу для распространения по коридорам, доносясь даже до самых дальних комнат других республик. Однако тем, как многодетный отец кого-то отругивает, здесь уже давно никого не удивишь, к тому же, когда на то действительно есть серьёзная причина. Поэтому республики мало как отреагировали на очередной скандал. Единственное, что их удивляло, заключалось в том, что ругают Россию, «самого любимого и ценного». Хотя… Равенство! Союз действовал правильно и по своему же принципу: все равны и Россия не должен быть тому исключением, по крайней мере, так будет честно, и для некоторых было в радость слышать, что там за разборки. Наконец, кто-то поставит на место того упрямца с часто слишком обидными шутками. Через пару минут, когда Россия смог собраться с мыслями и не поддаться на эмоции, точнее, не показывать слабости, он послушно отправился на кухню. Он туда вовсе бы и не шёл — замкнулся в комнате и сидел бы там, выслушивая стук в дверь и, допустим, как Казахстан всё напоминает ему о том, что он обещал ему помочь, но заставлять ждать и без того рассерженного отца никак не хотелось. Но знаете, хоть Россия боялся сейчас Союза, наверное, как никогда прежде, он всё равно знал, что тот его любит. Может, он просто пытался себя этим утешить, но приказ пойти на кухню значил приглашение на завтрак, хотя Союз мог этого и не делать, оставив того голодным, а значит, какое-то преимущество всё-таки есть. Да и обошёлся всего криком и то, не таким уж и долгим. Но чтобы Союз и оставил без наказания? Ну, что есть, то есть. Радоваться нужно. Как это было предсказуемо, на кухне не было никого, ведь все уже давно поели. Пока Россия был где-то там. На рейках. Парень и не знал, нравится ему, что он хоть раз в тишине позавтракает или всё же ему стоит угнетаться одинокой обстановке виновного. Она, вроде как, успокаивала, но казалась слишком уж тихой. Россия отодвинул стул, где обычно сидел и где на столе одиноко дожидалась его порция. Он находился здесь совершенно один, но всё равно чувствовал, как ему неловко. Аппетита вовсе не было из-за всей этой ссоры, на что не мог повлиять даже приятный запах, наполняющий всю комнату. Он согласился бы уже на разговор, но от еды его, наверное, сейчас бы стошнило, ведь его просто колотило всего изнутри после той нещадной пробежки, непонятки с листами и отцовского крика. «Кажется, он не заметил», — подумал Россия, раз уж СССР промолчал насчёт тех записей на его столе. Он бы точно не упустил эту тему, когда ругал его, скорее, уделил бы ей самое первое внимание. Тут на кухню зашёл Союз, по-родительски ярко выражая своё, как они это называют, огорчение, игнорируя присутствие сына, не взглянув на него ни на секунду, пока тот в свою очередь не уводил от него взгляд, надеясь хоть на какое-то к себе внимание. Ощущение тревоги вновь заполонило тело парня, убив всё то спокойствие, дарованное тишиной, но он всё же чувствовал, что разговор сейчас был бы для него более лёгкой задачей, нежели банально поесть. Главное, придумать, с чего начать. Причиной же появления здесь самого коммуниста являлась жажда, а всё потому, что нечего пол ночи тратить тоже на то, чтобы пить, но только далеко не воду, и он прекрасно это понимал. Ладно-ладно, Союз делал это не так уж и часто, и не так увлечённо. Такими ночами весёлого он в этом вообще ничего не видел, но всё же был к такому склонен, за что по малой мере платился каждое последующее затем утро. Особенно Россия знал, как его выводит из себя, когда кто-то пытается указать ему на его ошибки или недостатки, в частности, именно по причине выпиваний, на что он часто возражал, восклицая: «Я знаю, что делаю! Оставь меня!». Когда СССР оказался к нему спиной, взяв чайник и наливая половину стакана воды, Россия опустил взгляд, чувствуя, что тот небольшой заряд храбрости для разговора вдруг куда-то исчез, оставив лишь свою малую долю, и он потеряет те остатки шанса, если не перестанет мяться и не подоспеет. Россия не может этого допустить: ему срочно нужно возобновить с отцом их мирные отношения. Он уже думал: встать и подойти к нему или всё же остаться на этом «безопасном» расстоянии, попутно понимая, что все эти мысли лишь тратят его время, а не помогают со стратегией. К этому моменту чайник с характерным звуком вернулся на выключенную плиту, Союз взял стакан, поднёс ко рту и начал пить содержимое, и хоть Россия, как он сам считал, знает его достаточно хорошо, не знал, спокойный ли это момент, чтобы начать, или наоборот, лучше его сейчас не отвлекать и сидеть, словно тебя вообще не существует; но в таком случае Союз наверняка снова уйдёт, так быстро, что парень не успеет ни рот открыть, ни хотя бы первую букву издать, прежде чем того уже и след простынет. «Была не была», — мысленно произнёс он и решился начать: — Пап, прости… Я всё обдумал… — никакого внимания, но Россия был намерен продолжать, пока не получит реакцию в ответ, какой бы она ни была, и показать хотя бы то, что он здесь присутствует. — Хочешь, я помогу тебе с чем-нибудь? И вуаля! Его заметили. Союз всё так же нахмуренно зыркнул на сына, который ожидал, что он смилуется от всех этих фразочек невинной овечки, но коммунист непоколебимо стоял на своём и продолжал пить воду до тех пор, пока вовсе не опустошил стакан, хоть мог и остановиться в любой момент. — Я хочу, чтобы ты молча поел, — холодно ответил он и Россия опечалено опустил голову. — После некоторые республики разойдутся по кружкам или пойдут гулять, а ты будешь сидеть дома и учить уроки. — Я сделал их ещё вчера… Союз слегка злостно вздохнул и, поставив стакан на столешницу возле раковины, с пугающим грозным видом подошёл к сыну, что в недоумении следил за его действиями. Коммунист наклонился, опёршись обеими руками об гладкую поверхность стола, и его тень просто накрыла напуганного Россию. — Кажется, я говорил есть молча, — монотонно произнёс непоколебимый голос. Похоже, голубые глаза парня были готовы помокреть (он не был таким уж податливым, но всё, что касалось Союза и даваемых им замечаний, хорошо его задевало), но, не подавая виду, он молча опустил голову к тарелке и без какого-либо аппетита взял вилку, бесцельно вкалывая её зубцы в сырники. Коммунист отстранился и вернулся на предыдущее место у мойки. Россия был очень подавлен, он сам того не заметил, как обиженно нахмурил брови. В его голове никак не укладывалось, что он мог чем-то разозлить своего отца. Он понимал, что провинился, но с другой стороны что-то не складывалось: не так уж он сильно напортачил, чтобы Союз настолько злился; разве что у него есть ещё какая-то причина. — Думаешь, я не найду тебе занятие? — Союз глянул на Россию, что на этот раз послушно молчал и даже не осмеливался оторвать взгляд от тарелки. — Когда закончишь, помоешь за собой посуду и придёшь ко мне. Только не медли, мне через полчаса нужно будет уходить, — напоследок сказал он и почти бесшумными шагами покинул кухню. Лишь тогда парень поднял на него боязкий взгляд, полный непонимания и лёгкой обиженности. «Больше никаких прогулок», — мысленно сказал он себе, на мгновение потянув уголок рта, и опустился обратно. Не без усилий справившись с завтраком, пусть к России неожиданно и вернулся аппетит, точнее даже голод, что вполне объяснимо, он не стал никого заставлять ждать. Чуть не позабыв вымыть за собой тарелку и прочее, парень уже собирался отправиться навстречу следующей неизвестности, что ждала его в отцовском кабинете. Послушно расставив вымытую посуду по местам, республика поспешил к Союзу, несясь так, словно его там ждёт что-то радостное, какой-то подарок или в этом роде. На самом деле, он просто не хотел задерживаться. Он не знал, который сейчас час и сколько ему понадобилось времени на то, чтобы ощутить желание поесть, но уверен, что всё успел. Как утренний опыт доказал: полчаса могут быть очень долгими, а могу оказаться несколькими, а то и одним быстро летящим мгновением. Возможно, из-за неугасаемой надежды на прощение или искренней любви и сожаления, ощущение душевной тревоги и напуганности вновь начало гаснуть. Россия был взволнован тем, как решится его ближайшая судьба, но он честно был рад поговорить с отцом, конечно, если им удастся это сделать, а не то снова не будет давать ему сказать и одного слова. Будто для особого приглашения, дверь кабинета была открыта настежь — положение, в котором обычно она не располагается, разве что немного приоткрыта; исключения происходили на этот счёт довольно редко — во время уборки в этой комнате. То, что в доме всё меньше и меньше людей, чувствовалось, кажется, даже кожей. Ощущение было такое, якобы они остались с отцом наедине в своём полном распоряжении. «Звучит прекрасно», — протянул бы Россия, чуть ли не закатив глаза от удовольствия от одной только этой мысли, но ситуация, сложившаяся с ним, заставляла думать его совершенно не о подобных вещах. Тихо подойдя к двери, Россия осторожно заглянул в кабинет, не пересекая порога. То, что он увидел, что ли слегка удивило его или вызвало сомнения с недоумением. Парень обернулся к настенным часам, звучно нащёлкивающим своей секундной стрелкой. С момента получения указания как раз прошло полчаса. Россия снова повернулся к кабинету, немного удивлённо вскинув брови: СССР не выглядел так, как тот, кому нужно куда-то спешить, он словно вообще никуда и не собирался. Коммунист спокойно сидел себе в кресле за столом и делал какие-то записи, после чего удобно откинулся на спинку, о чём-то размышляя. Вдруг на обычно скудном на эмоции лице появилась какая-то малозаметная, но явно довольная улыбка, словно ему невольно что-то вспомнилось или представилось, но сразу после этого он вернулся к работе, продолжив перечитывать целую папку таких же бумаг печатного текста, что держал в руке. Выглядело это довольно умиротворяюще и уютно, особенно, если бы сейчас за окном был холодный зимний вечер. Россия поморгал и тряхнул головой, поняв, что его мысли пошли куда-то в другом направлении, вовсе забыв, с какой целью он сюда пришёл. Парень собрался с мыслями, выровнялся и осторожно постучал в дверную раму. Тихий звук тут же разорвал идиллию тишины и Союз отвлёкся от бумаг, переведя внимательный взгляд на свою любимейшую республику. Россия вдруг вспомнил, что похожий момент с ними уже происходил. Да, точно. Россия так же приходил сюда, тихонько стучал, а после они с отцом сидели в кабинете и о чём-то мило общались, это как раз было в холодное время года. Приятные воспоминания. Однако сейчас будет далеко не так. — Можно? — Естественно, — ответил тот, отложив документы, и вновь откинулся. — Я ведь сказал, что скоро уйду. Почему я должен ждать, пока ты соизволишь заявиться ко мне? Ну вот, всё снова началось не с самой позитивной ноты. Россия опечалено выдохнул, почувствовав, как внутри всё сжимается и словно тяжелеет. Став перед отцом, как на расстрел, взгляд его опускался сам собой, а говорить вовсе ничего не хотелось, учитывая, что до этого его не связывающиеся в нормальные фразы слова вызывали в ответ ещё больше гнева. — Ты сказал, у меня есть полчаса… — Я сказал, что уйду через полчаса. Россия решил промолчать, дабы не усугублять, но спустя недолгую тишину поинтересовался: — Разве я давал повод так злится на меня? — Я не злой. Я справедливый, — затем в комнате снова нависло напряжённое молчание, на которое Союз не желал тратить ни своё, ни его личное время. — Так, ладно. Сейчас быстро разберёмся и я пойду. Вот только, что бы тебе такого дать? Упёршись о поверхность стола локтями, СССР сцепил пальцы и лег на них подбородком, слегка прищурившись, блуждая взглядом по полкам книжного шкафа, находившегося позади России, который являлся лишь малой частью из их домашней библиотеки. Почти все полки были забиты в плотную так сильно, что для того, чтобы оттуда что-то достать, следует действовать не только крайне аккуратно, а и приложить дополнительные усилия. Интересно, чего только стоит падение одной из этих опор и насколько это может быть травматичным. Проверять не хотелось бы. Россия припоминает, как однажды переносил большую стопку учебников, не желая носится дважды, разделив её. Было достаточно тяжело, но поначалу всё шло довольно не плохо, однако хватило лишь одного мгновения, чтобы это изменилось: где-то на полпути книги неожиданно съехали вбок и с грохотом попадали на пол, заставляя вздрагивать с падением каждой следующей и почувствовать страшнейшее волнение. России тогда повезло, ведь никто так и не узнал о том случае, а все учебники остались целы. — Как насчёт немного почитать? — находясь в том же положении, неожиданно выдал Союз. — Эм… — Россия обернулся к шкафу. — А что именно? Первое же, что попадало взору, это полоса из нескольких известных всем томов «Война и мир». Куда же без него? А ниже случайно заприметилась книга, название которой соответствовало познаниям России о ней — «Незнакомка». Подобные сборки замечались и на других полках, привлекая к себе скоплением в одном ряду одинаковых обложек среди разбросанных пятен, возле которых соседничали сборки стихов. На нижних рядах находилось основное скопление всяких детективов и коротких рассказов с тем же уклоном, многие из которых парню были хорошо знакомы, ведь раньше он частенько брал эти небольшие, тонкие книжонки в мягких картонных обложках и мог потратить целый день лишь на чтение, оставив игры и развлечения. Где-то с края, как он помнит, должны находится словари. — Ну, видишь тот сборник на верхней полке? Самый крайний. Вот его и достань. Думаю, он сгодится. Несмотря на долю волнения и большое разнообразие, в котором Россия мог бы запросто затеряться, он с лёгкостью нашёл взглядом нужную книгу. Республика слегка удивился одному факту, сопровождавшему указание его отца. — И чего ты ждёшь? Россия подошёл к высокому шкафу, которому до потолка не давали достать какие-то пять сантиметров, и поднял голову к верхней полке, не понимая, как он вообще должен что-то достать от туда, ведь даже визуально было понятно, что эта задача для него не из простых. Парень неуверенно глянул на отца, словно спрашивая: «Ты правда думаешь, что я смогу?», вернул слегка тревожный взгляд на шкаф и, подойдя ближе, чтобы взяться за нижнюю полку, начал тянуться вверх. Когда ему уже пришлось встать на носочки и это также не помогало, он счёл, что над ним просто издеваются, всё равно что перед животным в клетке поставить миску с едой. Спустя минуту парень уже пыхтел, опускаясь обратно, чтобы сделать короткую передышку и избавиться от болезненной напряжённости в ногах, а после вновь поднимался и продолжал, не понимая, зачем, ведь, как бы не старался, это всё равно являлось абсолютно бесполезной тратой сил. Это не только его выматывало, но и злило, однако, когда СССР, насмотревшись этим, вдруг вздохнул и встал со своего места, вся злость и всякая даже малая уверенность резко куда-то провалились. С привычно спокойным видом коммунист направился к сыну, который, пусть и знал тому причину, всё-таки чего-то боялся, хотя и это очевидно, он ведь провинился, и теперь отца можно было вывести любым пустяком. Однако боялся он, оказалось, тоже не зря. Не отводя от него взгляд, Россия замешкался, подумал, что стоит отойти, но его словно что-то держало на месте, а когда Союз подошёл, вновь повернулся к полкам, беспомощно опустив голову и вжавшись возле них, как уже наказанный, стоящий в углу, или чем-то запуганный. В этот момент, он и не догадывался, что его отцу именно это и нужно было. Так зачем же он здесь? Ах, да, помочь достать книгу. СССР подошёл ближе, не к шкафу, а к России, что, в принципе, аргументировалось тем, что тот стал прям перед нужной вещью, но этого оказалось мало (к радости Союза. Всё пошло, как он и хотел). Россия и тогда уже почувствовал сзади лёгкое трение ткани об ткань их одежд, что вызвало какую-то лёгкую вибрацию внутри, но когда Союзу пришлось придвинуться на шаг ближе, он вздрогнул и сжал пальцы, чуть ли не оставив на полках царапины. Голубые глаза широко распахнулись, он чётко ощущал, как тот плотно прижался пахом к его пятой точке. Плотно и чётко — это ещё мало сказано, ведь на какой-то момент его чуть не прижали к шкафу, но он сам, не заметив и не зная, зачем упёрся этому действию и выдержал толчок, а не спадающая плотность их соприкосновения приводила его в несказанный стыд, особенно потому, что он, кажется, чувствовал даже сам орган, что уже показался ему внушительных размеров. Щеки загорелись от сильнейшего смущения, ноги слегка слабели, а сердце билось в панике, не зная, как поступать. Такая близость была для него слишком непривычной, но ведь желанной, да? Россия был так растерян, что забыл обо всём на свете. Он просто застыл на месте, чувствуя всё это. Он не знал, как это понимать, но решил, что делать вид, якобы всё в порядке, это лучший вариант. К тому же, возможно, дело действительно в его разыгранной фантазии, а на самом деле всё не так уж и откровенно. В это хотелось верить (если это не самообман его скромности, пока где-то подсознательно он желал, чтобы это длилось ещё чуть дольше), но то, что происходит, всё же не походило на обычную случайность. Россия сполна ощутил жар, исходящий от тела Союза, который неспособна была скрыть даже одежда их обоих. Когда коммунист потянулся, Россия почувствовал, как его тело трётся об него, и по коже вмиг прошлись мурашки и приятный мороз, заставивший покраснеть его лицо ещё больше. Уже спустя секунду, спускаясь с нужной книгой назад, Союз приложил ладонь к его плечу. Он сегодня странный… И та улыбка, что была на его лице, пока Россия не зашёл. — Сейчас. Подожди немного, — мягко произнёс СССР, сделав шаг назад, наконец, освободив их обоих от такой жаркой плотности, и республика сразу же обернулся, скорее для того, чтобы проконтролировать ещё какой-нибудь возможный трюк своего отца. Союз открыл сборник, вытащив картонную полоску, служившую в нём закладкой, и начал шустро перелистывать страницы в поисках нужного раздела. Меньше чем за минуту коммунист сделал свой выбор и, вложив картонку, закрыл книгу и протянул её сыну. — Держи. — С-спасибо… Россия взял сборник и первым же делом глянул сверху на блок страниц, точнее, на то, в каком месте располагалась закладка. Парень вновь поднял взгляд на отца. — Можешь идти в свою комнату и уже начинать читать. Вечером чтобы добрался до отмеченного места. Приду — проверю. Румянец почти спал с лица России, а глаза открылись шире, высказывая своим полным блеска взглядом изумление, смешанное с лёгким возмущением. — Но здесь так много. — Радуйся, что я не заставил тебя это учить наизусть. — Союз развернулся и с равнодушной вальяжностью пошагал к своему письменному столу. — Будешь теперь хоть немного думать, перед тем, как где-то бродить без моего ведома. — Но всё ведь нормально. Что такого может случиться? — Ты всё ещё тратишь время зря? Тебе дополнительно дел подкинуть? Коммунист уселся в излюбленное кресло, но в этот раз принявшись складывать некоторые бумаги и папки, что делало вид того, что он действительно куда-то собирается уходить. В таком случае, всё стало на свои места. Конечно, не беря во внимание ту странную проделку. России больше не было чего сказать, ему оставалось лишь уйти и послушно приняться за выполнение задания, тем более, что его будут проверять и сачковать тут не получится. Республика прижал к себе книгу и, не привлекая никакого внимания, развернулся и пошёл к двери, уже не рассчитывая на продолжение разговора. — Россия, — неожиданно позвал его СССР, когда тот уже был возле двери. Парень обернулся, не зная чего ожидать в сей раз. Он боялся того, что Союз и впрямь даст ему сейчас дополнительных забот, но всё обошлось лёгкой фразой: — Будь впредь внимательнее. Прижав книгу к груди, Россия поспешил покинуть комнату, пряча вновь залившееся смущённым румянцем лицо, ведь его тело невольно вспомнило те чувства, в особенности, когда он смотрел на Союза. Однако он не пропустил мимо внимания вопрос, задавшийся у него в мыслях — вопрос о том, зачем это Союз попросил его быть впредь внимательнее. Чуть ли не забежав в свою комнату, по большей части, чтобы ни с кем не пересектись и никто не увидел его таким смущённым, что, кажется, можно было заметить даже из-за спины, Россия быстро и тихо закрыл дверь. Смотря на неё, ему стало чуть спокойнее, ведь он вновь оказался в своих личных владения, в своём укромном убежище, где мог себе позволить быть таким, каким его никогда не знали. Парень сделал шаг назад, всё также прижимая к себе книгу, а после, не особо того замечая, опустил голову, попутно подняв книгу так, чтобы её край слегка упёрся в его губы. Уставясь в дверь, Россия думал, не показалось ли ему всё то, что произошло в кабинете. Он знал, что это было на самом деле, но вот случайность ли это? СССР никогда не позволил бы себе такой неосторожности, но он стал там, прижался, потянулся — он всё это чувствовал и, наверное, что самое главное, не извинился, что должен был бы сделать с самого начала, как только почуялось неладное. «Что же это могло быть?..», — про себя рассуждал парень, уже прицеливаясь, чтобы слегка зацепить передними зубами тот край обложки в его губах, однако он вышел из гипноза первее, чем это успело произойти. Опустив книгу, республика развернулся и пошёл к столу. Подойдя к нему, он положил принесённое и бегло окинул поверхность взглядом в поисках тех вырванных листов, а после быстро вспомнил, что сам же их и спрятал. Отодвинув стул, Россия уселся на него, думая, вместо чтения, всё о том же. Что, если Союз на самом деле их видел, а это была такая себе проверка? И если так, то как он её прошёл? «Наверняка, плохо… Почему я не отошёл?», — как-то печально думал русский, пока не вернул себе надежду, вновь заметив не то. — «Почему он не отошёл?» Неужели, неприступному, вечно серьёзному и невозмутимому СССР на самом деле тоже есть что скрывать? Об этом Россия уже не подумал, ведь решил переключиться на задание или хотя бы открыть сборник, чтобы его раскрытые перед ним страницы постоянно напоминали о том, что он до вечера обязан добраться до указанного места. Видимо, весь день ему сегодня придётся просидеть здесь, чтобы прочесть заданное, но он не сильно расстроен. Терять ему от этого особо нечего, если заскучаешь, что-то интересное можно и дома найти, а вот нарушенные с отцом взаимоотношения — действительно проблема, при чём нескрываемая, судя по тому, как сменилась речь Союза по отношению к нему. С безоптимистичным вздохом Россия принялся быстро перелистывать страницы сборника, что заполнили своим шуршанием привычную в комнате тишину. Он просто хотел найти начало, но после решил полностью просмотреть, с чем ему придётся сегодня столкнуться. Листал он долго, для кого-то покажется, очень долго. И вот, он добрался. Взгляд опускается к нижнему углу, где располагалась нумерация, которая указывала число 153 — количество страниц, что ему необходимо преодолеть и на которых уместилось два рассказа: на 152 как раз заканчивался второй, а 153 находился следующий. Смотреть на это было тяжело, а тем более, если закрыть сборник обратно и посмотреть на толщину сложенных страниц; и Россию накрыло бы с ног до головы коварным чувством лени, но сам текст казался ему не таким уж большим. Видал он книги и с более мелким шрифтом, и текст в них был кучнее, что, если потеряешься в строках, то искать место остановки придётся долго, а отступление от краёв листа было, сравнительно с этим сборником, довольно мало. Так же парня немного подбадривало большое количество диалогов, может, это всего иллюзия или навеянный себе же стереотип, но Россия полагал, что диалоги уменьшают количество текста, они ведь не описывают сюжет в бесконечных монотонных абзацах. Утешив себя всем этим, парень всё же решил начать и вернуться к началу первой истории. Снова сомнения. Снова переборол себя. Подсел поближе и за чтение. Первая страница далась довольно легко, но перевернув её и оказавшись перед такими двумя заполненными текстами, снова захотелось отвлекаться на всякие мелочи. Однако парень полностью сосредоточился на поставленной задаче и продолжал, пока вскоре, наконец, не ощутил очень слабое, прям таки призрачное чувство заинтересованности в сюжете. Затем глаза быстро перебирали строки, даже особо не вникая в суть, во время чего одна из страниц неожиданно заставила его обратить на себя внимание одной странной чертой. Именно чертой — полосой, что была проведена простым карандашом и выделяла среди прочих слов одно единственное «Я». России показалось это странным, но он не стал уделять этому какое-то значение и внимание: мало ли кому может взбрести в голову что-то подчеркнуть, возможно, книга уже давно была такой. Вопрос, конечно, возникает: какой смысл подчёркивать «Я»? Но никто не исключает детской дурости обрисовывать книги и что-то там наводить. Россия полностью посчитал это неважным, но одновременно с тем был зацеплен такой маленькой непоняткой, и не заметил, как потратил минут семь, просто смотря на выделенную букву. «Снова отвлёкся!», — вдруг сказало подсознание. Россия увёл от туда взгляд и продолжил читать всё, что шло дальше. Так он погрузился в это дело, больше не имея повода и желания отвлекаться, полностью отдавшись изучению текста. Даже редкие звуки за окном или дверью проходили где-то мимо его внимания, так, что даже тиканье часов, которые находились совсем рядом, словно заглохло где-то под водой и их стрелки бесшумно отсчитывали минуты, утекающие вне. Кажется, Россия заинтересовался. А может и нет. Через какое-то время кое-что одно всё-таки смогло вытянуть его на поверхность к реальному — боль в спине. Обычнейший стул, на котором особо не повертишься, был не плох, но спустя долгое нахождение в одном положении, пусть некоторое и менялось, спина начала предательски ныть, особенно в пояснице, а с ней за компанию ещё и где-то в плечах, и вся эта прелесть произошла практически одновременно. Точнее, Россия начал чувствовать боль в пояснице ещё минут двадцать назад, но терпел, пытаясь как-нибудь сменить наклон, опереться локтём или ещё что-то. Но пока он испробовал весь тот ограниченный список поз на стуле, боль распространилась, пополнив собственный список поражённых ею частей. И теперь, когда это уже стало нестерпимо, республика решил сменить место на какое-то более приятное и с более обширными возможностями смены положений. Не отрываясь от книги, парень покинул нагревшийся стул и направился к кровати. Сев, опёршись спиной о стену и слегка утонув в холодноватом одеяле, что было довольно приятно и располагало на продолжение чтения, Россия вновь погрузился в этот океан слов, с не быстрым, но успехом, одолевая страницы одну за другой. В течении этого процесса стрелки часов уже неоднократно успели навести круги, а самому парню приходилось делать перерывы и немного сидеть хотя бы просто так с закрытыми глазами или смотря куда-то в окно, чтобы зрение могло переключиться. Так резко и надолго засесть с книгами, не позволяя себе отвлечься, есть вредным, тело в любом случае будет давать свой протест, прося отдохнуть, потому Россия знает, что перерывов не избежать. Читая уже за пятидесятую страницу, он понял, что подчёркивание здесь на самом деле не просто так, но к чему они и какая в них связь, уловить не мог. В этот раз полоса была не одна и располагалась под «знаю», а на следующей странице под «чего». Может, это просто отметка, до куда кто прочитал? Тем более в таком доме, где полно ребят и у каждого есть или была необходимость проверять скорость чтения, так, может, это оно и есть? Что ж, если он угадал, это многое объясняет и всё намного проще, чем казалось, а ему просто нужно читать и не задумываться о подобном, ведь это только отнимает драгоценное время. От мыслей об оставшемся времени, о том, как много он мог бы сделать вместо этого и о том, что впереди его ждёт ещё не мало текста, чудным образом возникший интерес начал быстрыми темпами растворяться, как сахар в горячем чае, однако было это совсем не сладко. После ещё десятка, казалось, бесконечных страниц со следующим подчёркиванием снова пошло что-то не так. Гласило оно: «Ты хочешь». Россия уже нашёл вероятный ответ, для чего служат эти отметки, но он снова не смог пропустить мимо. Почему два слова, а не одно? Республика встряхнулся, не став уже гадать. Голова побаливала из-за большого количества информации, так ещё и эти мысли бестолковые постоянно лезут. Он слышал, как с улицы доносится смех других республик, немного младше него, кажется, их двое и они играют с мячом. Самое худшее, что теперь печалило Россию, это то, что он не успевает. Но как? В начале всё шло, как следует, практически попадая в график так, чтобы справиться с этими рассказами точно до возвращения отца, а сейчас ясно видно, что, как бы он не старался, график уже не догнать. Можно было бы начать «бежать» по строкам, лишь бы угнаться и успеть, но усталость держала его на месте, заставляя равнодушно смотреть в книгу, пока внутри он испытывал волнение перед тем, как его неудача может отобразиться вечером, когда СССР узнает, насколько плохо он с этим справился. Россия ещё не знал об этом, но даже его внешний вид указывал на то, как он уже замучился вникать в те диалоги, что теперь не казались ему такими лёгкими и он постоянно терял, кому из героев принадлежит какая фраза, попутно замечая, как его скорость постепенно угасает и тихонько замедляется, заставляя застревать чуть ли не на каждом слове. Веки налились тяжестью, и хотя он всё ещё старался читать текст очень внимательно, не пропуская ни слова, всё равно не имел ни малейшего представления о том, к чему клонит автор. Целые фразы просачивались сквозь его мозг, не застревая и не оставляя за собой абсолютно ничего, хоть какого-то намёка. Зато, как он считал, бессмысленные, подчёркнутые слова как раз таки хорошо запечатлелись в его памяти, тревожа какое-то чувство того, что в них есть какая-то суть; и это было очень не честно (хотя то, что мозгу почему-то легче запомнить то, что не просят — это реальный распространённый факт). «Какой же тогда в этом смысл?», — наконец подумал парень, когда понял, насколько ему это надоело, а ответом на вопрос являлось: не имеющая смысла трата сил. Он просто потерял способность понять, о чём речь в рассказе. Он готов поспорить, что, если его спросить сейчас, о чём он читал, то не сможет толком и одной фразы подобрать. Всё, на что он потратил время, включая все те мысли, просто прошло мимо, не принеся ничего. Вот и всё заключение — почти вся «мудрость», что он извлёк из этого урока. — Да простит меня мой отец, но на этом с меня хватит… — уныло произнёс Россия, закрыв и положив книгу рядом. Облегчённо выдохнув и отбросив прочь все тревожащие мысли, он, наконец, смог обрести настоящее спокойствие. Расслабив наболевшую спину, парень принял удобную позу и вновь откинулся к стене, после чего почти сразу снова смог услышать такое привычное и иногда надоедливое тиканье неугомонной секундной стрелки, что, казалось, больше не собиралась отпускать его из плена своего ритма. Несколько часов пролетели практически незаметно, лишь осознание того, сколько текста он прошёл, напоминало ему о том, как долго и нудно всё это тянулось. Подняв взгляд к белому циферблату, выяснилось, что уже шла вторая половина дня, а обеденное время закончилось примерно час назад. Неудивительно тогда, почему живот слегка начинало сводить от голода, но он был не очень сильным, поэтому парень не стал спешить с тем, чтобы отправиться на кухню, тем более, здесь так удобно и тихо. (В этом доме немало республик, но если кто-то решит засесть в комнате, его никто не будет трогать, разве что самые беспокойные могут спустя долгое время прийти, чтобы узнать, жив ли тот вообще). Одинокое молчание разорвал очередной тихий вздох. Спокойный и расслабленный. Наконец, Россия полностью остался наедине со своими мыслями и теперь можно свободно подумать о чём-то другом, о чём-то более приятном. Однако вместо тихой водной глади он резко вспомнил, что произошло возле шкафа в кабинете, что зажглось в его голове как-то само собой. Ох, эти чувства. Непослушное тело, словно по собственной прихоти, тут же само начало что-то вроде копировать те ощущения и пытаться их повторить. Конечно же, это далеко отличалось от реального, но Россия мгновенно залился краской от такой реакции и ярких картинок о том, как та ситуация выглядела со стороны. Он был смущён, снизу тело пробрала какая-то малозаметная дрожь, она была непривычна, но приятна, в чём пришлось признаться себе сразу. Республика опустил голову и, под прицелом всех этих чувств, вспомнил о своих постыдных, грешных желаниях. Нарочно всё прокручивая и прокручивая в воображении образ отца, те картинки о том, как Союз приблизился, почти прижал его, он начал открыто это понимать — ему нравится то, что произошло, случайность это или нет. И всё то, что было выложено на вырванных листах, даже если его выкрыли, ведь этого просто так не избежать, эта привязанность растёт в нём уже давно, а корни вплелись так глубоко, что вряд ли что-то способно их вырвать. Он писал все те слова, думал об этом, потому что на то была причина. Была и есть. Такие вещи необратимы. Он влюблён в СССР более, чем отца, и если кто-то и может проводить над ним такие действия и занимать первое и единственное место в его самых сокровенных фантазиях — это только Союз. Если бы это повторилось (уже мечтал себе Россия), он смог бы снова это ощутить и наверняка понять, действительно ли всё это так. Хотя, что тут проверять? Все доказательства сами лезут в голову. Россия закрыл глаза и представил тот же момент, когда Союз подходит сзади. Но в этот раз он стоял бы, нарочно дожидаясь действий отца, что не просто подойдёт, «случайно» зацепив его, а пристроится и смело, с чувством собственности ухватив за бёдра, прижмёт к паху, чтобы тот сполна ощутил его возбуждённый орган, кинув в добавок какую-нибудь вызывающую фразу. Ему было бы очень интересно испробовать такое. И никто из них не будет против всех этих игр. Россия понимал, что на самом деле его смелости для этого довольно мало, но это всего фантазия, и он желал знать, что будет дальше, насколько он и СССР готовы далеко зайти и тут… Тук-тук-тук — глухо раздалось в дверь комнаты. Россия мигом открыл глаза, что заболели так, словно вдруг открылся тёмный занавес, пуская к зрению режущий яркий свет, от которого он успел отвыкнуть. Парень повернулся к двери, не понимая, кому вдруг понадобилось его беспокоить, а все те чувства и мысли словно вспорхнули и разлетелись в разные стороны стаей перепуганных птиц, не оставив за собой никакого следа. Стук не повторился, но у парня возникло предчувствие, что лучше подойти как можно скорее. Первое, о чём он подумал, что это может быть Казахстан со своим напоминанием об обещании, но этого не могло быть, ведь он сейчас не дома. Заставив себя встать с кровати, Россия шустро пошагал к двери, делая это больше из-за интереса, кто же это оказался таким смелым, и какого-то страха, случись вдруг что-то серьёзное и теперь какая-то из республик тарабанит во все двери или конкретно в его, как к тому, кто занимает в советской семье немалое значение и может играть роль заместителя, пока отца нет дома. Открыв дверь, взгляду России пришлось опуститься чуть ниже от ожидаемой точки зрения. Перед ним несколько с растерянным видом стоял мальчишка (не совсем, чтобы ребёнок, но России явно уступал в возрасте и росте), что при виде самого парня сразу оживился и немного взволновано тёр ладони, пропуская пальцы сквозь друг друга. Это был Латвийская Республика — кажется, один из тех двух игравших во дворе. Он не выглядел так, словно случилось что-то страшное, но спокойным его точно не назовёшь. — Прости, что потревожил… — Чего тебе? — Можешь помочь? Неужели что-то таки случилось? Россию преждевременно пробрало лёгкой злостью, ведь ему также может влететь от отца якобы за то, что он не уследил за братьями, а брать на себя дополнительную вину никак не выглядело привлекательной перспективой. — Только. Не. Говори. Что вы что-то разбили, — сдерживаясь на каждом слове, сказал парень. — Нет-нет. Просто там помощь твоя нужна, — успокоил его тот и неловко добавил: — Если тебе нетрудно. Веки снова немного опустились, дополняя уставшее, безразличное ко всему выражение лица русского и, тяжело вздохнув, он неохотно согласился. Лучше уж самому посмотреть, что там стряслось, чем оставить всё так, а после ужаснуться полученному итогу. Вечером, когда, как некоторые друзья его называют, многодетный отец вернулся домой и все-все республики были давно в сборе, дом наполнился разговорами, редкими спорами между теми, кто что-то не поделил и прочими звуками, среди которых тишине уже не было места. Та просьба о помощи от Латвии подразумевала сделать что-нибудь с пораненной коленкой Эстонии: они играли на улице и тот побежал за мячом, споткнулся и упал. Пришлось доставать аптечку. Все трое решили, что случившееся останется только между ними. В этом, конечно, нет чего-то такого, но они подумали, что лучше не обобщать всякие проблемы, всем и своих вполне хватает. За оставшийся после того промежуток времени Россия ещё пару раз принимался за чтение, но оно уже у него никак не шло и завершилось всего пятью или шестью страницами, на которых он больше не находил подчёркиваний. Лишь когда он услышал голос вернувшегося СССР, сразу ощутил тревогу насчёт того, что ему стоило бы быть послушным мальчиком и выполнить задание, как бы бессмысленно и трудно оно ему не давалось. Он даже не попадался Союзу на глаза, несмотря на то, что обычно встречал его или хотя бы выходил поприветствоваться, что немного удивило коммуниста. СССР хотел было проведать наказанного сына, но его сразу же завалили вопросами, новостями и всей домашней суетой их большой семьи, потому ему пришлось разбираться со вторым. Тем временем за окном уже смеркалось. — Россия, почему ты не выходишь? — спросила Беларусь, нарушив его покой. Парень сидел за столом и, подперев рукой голову, переворачивал одну страницу со стороны в сторону, просто балуясь с грустным видом. При том, сидел он в темноте, а тусклое освещение давал ему свет из коридора и открытая нараспашку дверь. — А? А, это ты Беларусь, — очнулся тот и обернулся к проходу. — Да так… «Читаю». — В темноте? — Не читаю… — Знаешь, просто ты обычно выходишь, когда Союз возвращается. У вас что-то случилось? — Ну… Пф, сам виноват. Нет. Всё у нас отлично. Вот… Всё. — Ладно, — с удивлением ответила она, начав поворачиваться. — Тогда я пойду? — Стой! Стой, Беларусь! — Да? — Он что-то говорил? — О тебе? Ни слова. Но я более чем уверена, что он тебя ищет. Потому что ведёт себя так, словно кого-то ждёт, а единственный, кто не пришёл — это ты. — Значит, нужно идти… — сказал себе парень, развернувшись к столу и закрыв сборник. — Желательно. Советую так и поступить. Ну, а теперь я пошла. Удачи. Россия вновь повернулся к двери, собираясь ответить, но там уже никого не было и он просто смотрел на проход — прямоугольник, окружённый чёрными стенами, за которым было светло и намного уютнее этой тьмы. Решено! Он идёт туда и не важно, как он справился. Они должны увидеться, как это всегда было, и о чём-то спокойно поговорить. Это придало бы России чувство того, что их с отцом отношения всё ещё хорошие и тот не будет упрекать его о надуманной себе самостоятельности, достаточной для ухода из дома без спроса. Выйдя из комнаты, республика по привычке оглянулся по сторонам. В коридоре было пусто, но из-за приоткрытой двери одной из комнат слышалось, как кто-то с кем-то общается. Один из голосов точно принадлежал Белоруссии, второй же был еле слышен и Россия не смог распознать, чей он. Он не смог понять, о чём идёт речь, но ему это было даже неинтересно, ведь он не из тех, кто вслушивается в чужие разговоры, к тому же сейчас он сосредоточен чётко на своей цели. Обычно в такое время Союз может сидеть в гостиной, поэтому это первое место, куда отправится Россия. Где-то глубоко внутри он начал чувствовать что-то странное, душевно — не физически. Какое-то особое поднесённое ощущение, от которого становилось легко. Вместе с тем это чувство, словно говорило о том, что совсем скоро его ждёт что-то поистине особенное. Зачарованный такой неизвестностью, республика неспешно шагал хорошо знакомым маршрутом, всё же будучи в плену волнения перед встречей с отцом, приход которого впервые за долгий период решил проигнорировать (точнее, ему просто было боязно показаться тому). До того как Россия успел дойти к гостиной, Молдавия, спешивший куда-то, перехватил его в коридорчике и известил о том, что завтра с утра Союз собрался отправить всех на экскурсию или что-то вроде того. Отправить собирался всех, а Россия почему-то об этом совершенно не знает. «Ну и всё равно» — сказал он себе, не в первый раз уже им придётся куда-то отправляться всем своим большим, «дружным» сбором, и продолжил свой путь. Как и предполагалось, Союз находился в гостиной. Удобно усевшись на диване и читая газету, скрывавшую за своими широкими страницами его лицо и не давая возможности видеть, что происходит в комнате прямо перед ним, в том числе стоящего на пороге Россию. Застыв на месте с неуверенным взглядом, нацеленным на СССР, он трудно сглотнул, а после посмотрел в сторону невысокого широкого столика, за которым Эстония тихонько что-то рисовал. Половина поверхности была засыпана всякими карандашами и листами бумаги, что указывали на то, что вместе с ним было ещё как минимум две республики. Заметив приход России, Эстония поднял на него многозначный взгляд, в котором в особенности выражалась сейчас какая-то благодарность, но она не могла до конца скрыть ту обычную настороженность, с которой на Россию смотрел не только он, а и многие другие. Когда парень собрался с духом и направился к отцу, Эстония опустил голову и вернулся к своему делу. — Привет… — осторожно начал он, став перед диваном. Союз тут же перевёл всё своё внимание на него. — Ну, наконец. Я уж думал, тебя сегодня не увижу, — России слегка стало стыдно, мол, то он уходит, то пропадает; но голос Союза звучал спокойно, даже с облегчением после его появления и парень был за это рад. — Если что-то не так, ты можешь мне об этом сказать. — Да нет-нет… Как день прошёл? — Ничего особого, пока что. Есть кое-какие планы, но всему своё время. А твой? — Очень увлекательно, — не скрывая сарказма, произнёс тот. — Да? Тогда расскажи, как же ты справился с рассказами? — Я прочитал… — Россия так и не решился продолжить о том, что прочитал далеко не всё. Намного больше половины, но… не всё. Союз откинулся на спинку с добродушным взглядом. Почему-то Россию даже спугнуло это, на его лице в этот момент была тёплая улыбка, лёгкая, как пёрышко, и теперь парень побоялся больше всего испортить ему настроение. — Молодец. — И… Ты не будешь проверять? — Буду, не сомневайся, но немного позже, — вмиг у России промелькнула мысль о том, что ему придётся сейчас же бежать обратно в комнату и быстро всё дочитывать. План действий был сформирован и парень хотел было немного успокоиться, но тут Союз продолжил: — Что ж, в таком случае можешь вернуть мне книгу прямо сейчас. — Россия впал в заметный ступор. — Тебе не составит труда? Ты ведь всё равно прочитал её, ведь так? — Да… — безрадостно ответил тот, уже готовясь уйти. — Ты знаешь, куда её отнести. Можешь положить на стол. Последнее заметно смутило Россию и он с немногим удивлением глянул на отца, а после сразу поспешил на выход. Что было самым скрытным и незаметным среди всего, так это улыбка, норовившаяся показаться на лице Союза, вызванная упоминанием о том, что тот не дотянется без его помощи, но он с успехом смог подавить это желание, хоть какой-то проблеск всё же успел прорваться, однако Россия его так и не успел заметить. Уже через несколько минут сборник лежал на столе в кабинете, а сам Россия отправился к остальным республикам, с волнением ожидая, когда отец позовёт его на проверку — беспрестанные переживания, составившие ему компанию на всё оставшееся время. Легли сегодня все немного раньше обычного, чтобы хорошо выспаться перед завтрашним подъёмом. Никому не хотелось спать, но указание есть указание, которое Союз повторно аргументировал тем, что завтра с самого раннего утра республик ждёт мероприятие. Долгое волнение России ничем в итоге не вознаградилось. К его же облегчению, Союз так и не вызвал его к себе, может, забыл или ещё что-то, напоминать ему об этом уж точно не хотелось. Казалось бы, можно расслабиться и отдохнуть, но когда он лёг в кровать, готовясь ко сну, не мог даже заставить себя закрыть глаза. Что-то сильно не давало ему покоя. Парень долго вертелся с боку на бок, но это ни к чему не приводило. Время медленно тянулось, невольно перебирая минуты, мучая его так же неспешно, как и его неожиданно появившаяся бессонница. Так шёл час… второй, Россия всё не тратил надежду на то, что его вот-вот отключит, но за ним следовал третий, пока они не добрались полуночи. Кругом царила темнота окутанная почти гробовой тишиной. Если бы ей не мешали, то парень точно услышал именно его — чистое звучание тишины. Вскоре Россия просто сдался и, оставив бесплодные попытки уснуть, лёг на спину и привычно уставился взглядом в потолок, вслушиваясь в тихое монотонное тиканье настенных часов, которое иногда, казалось, раздваивается, пока он медленно сходит с ума из-за всего случившегося за сегодняшний день. Он немного устал от всего этого, а мысли тяготили его ум ещё больше, но если он переставал думать, то всё внимание забирали на себя эти не умолкающие часы, стеклянная крышка которых ярким бликом отражала тонкую полосу света от фонарей. России никак не удавалось пойти против собственного тела, несмотря на то, что он уже перешёл ту границу времени, за которой обычно уже давно бы крепко спал. СССР сейчас так тем более что-то делает. Его распоряжения не распространялись лично на него. Пока большинство республик уже успешно спало, он либо выполнял работу, либо сам же нагонял себе депрессию и пил, каждый раз надеясь, что никто об этом не узнает и что он не будет к этому больше возвращаться, но всё брал и брал алкоголь, повторяя для себя последствия «прекрасного» утра с головной болью. «Пил… Только бы не это», — подумал Россия. — «Ему тоже нужно спать… Может, проверить? А что? Ничего ведь такого не случится, если он узнает, что я не сплю? Впрочем, как и он тоже. Я ведь беспокоюсь о нём. Надеюсь, он знает об этом…» Республика продолжал лежать, сцепив на груди ладони и любуясь тёмно-серым полотном потолка. Он всё ещё сомневался, стоит ли снова нарушать правила, но почти через минуту сказал себе: «Нужно проверить!». Не так уж он этим что-то нарушит. У него есть причина так поступать, и не одна, и он вполне сможет объясниться перед отцом насчёт своего полуночного визита. Но честно говоря, Россия просто знает, что тот не спит и хочет, если не сказать напрямую, то хотя бы намекнуть на то, что по-настоящему волнуется за него. Такого с ним ещё не было: решить пойти ночью, чтобы показать своё небезразличие к этому человеку. Будет страшновато, но не настолько, как сдача рассказа и это точно должно положительно повлиять на настрой Союза, что немаловажно во всех аспектах, потому как: всё хорошо у СССР — всё хорошо у всех республик. Набрав себе кучу аргументов и оправданий, Россия, наконец, встаёт с кровати. Голова слегка закружилась, а внутри появилось неприятное ощущение, словно всё не на своих местах, возникшее из-за несколько часового горизонтального положения. России никогда не нравилось испытывать это, но всё время о нём забывал. Совсем скоро тело привыкло к новому положению и всё прошло, будто и не было; хотя парень помнит, как не мог избавиться от такого несколько часов. Тем же и лучше. Взяв шорты, висевшие на быльце его кровати, он быстро принялся натягивать их на себя, заполнив ненадолго комнату, казалось, громким шуршанием ткани. Оделся, встал, подправил сзади майку. «Ну… Можно идти» Старательно тихо открыв дверь, Россия вышел в коридор и закрыл ту обратно. Все остальные двери были закрыты, республик не слышно — значит, все они мирно спят. И пусть Россия испытывал ко всем определённое безразличие, почему-то эта умиротворённость вызвала у него очень неприметную, но доброжелательную улыбку. Может, ночь на него так влияет? Неизвестно. Он знает одно: он идёт к СССР и это то, что действительно его сейчас радует. Можно сказать, они никогда не виделись ночами и эта первая. Гостиная дремала, укрывшись кромешной тьмой. Там точно никого нет. С кабинетом было то же самое, но то, в чём парень был уверен, являлось исключительно правдой. Со спальни Союза бил тусклый свет торшера, а если прислушаться, то можно услышать какое-то редкое движение. Россия нашёл его. Однако тут ему стало страшновато и он остановился. Он побоялся, что всё может оказаться далеко не так сладко, как он считает, и вообще неизвестно, в каком состоянии сейчас его отец, ведь чаще всего бессонную ночь он тратил не на работу или какое-то важное дело. СССР никогда бы ему не навредил, но… Достаточно этих мыслей! Россия точно знает, что тот его любит, а он любит его. Плохой поворот событий просто невозможен при такой взаимности и сильной привязанности друг к другу. Республика делает вдох и смело, бесшумно пошагал к открытой двери. Оказавшись возле неё, его слегка качнуло от волнения, что даже пришлось ухватиться за её край. Дверь от этого немного сменила поворот и издала почти незамеченный короткий скрип, который донёсся до Союза. Теперь он точно обязан зайти, дверь ведь не могла скрипнуть сама по себе. Зажмурившись на мгновение, Россия делает решительный шаг и в открытую оказывается на пороге, от куда уже нет дороги назад, оставшись незамеченным, что сделал специально, чтобы больше не мучиться сомнениями и выбор был совершён, к чему бы теперь его это не привело. — Пап? — сразу же произнёс он, боязно открыв глаза. Союз с немногим удивлением смотрел на сына, сидя в кресле возле включённого торшера. Россия опустил взгляд к его руке, в которой тот держал только начатую бутылку водки, что выглядела так, словно к ней вообще ещё не успели притронуться, разве что только, если она не уже вторая по счёту. Но и этого хватило, чтобы опечалить парня, и, уныло приопустив веки, он вздохнул: — Снова?.. — Прости, что ты вынужден это видеть. Мне тоже обидно, но, может, однажды ты меня поймёшь. Оба говорили тихо и очень спокойно. — Перестань уже это делать. — Россия помолчал, а после добавил: — Это далеко не лекарство от всех твоих бед… С каким-то полным понимания взглядом и даже трезвой серьёзностью Союз сразу же поставил бутылку на пол рядом с быльцей кресла, от чего Россия чуть удивился и почувствовал, что его слова имеют хоть какое-то значение для его отца. После коммунист выровнялся с таким внимательным видом, словно приготовился выслушать очень важную речь, но Россия уже и не знал, что говорить. Он сбился с мысли, а неловкая обстановка не давала проникнуть в его голову даже самым примитивным, нетрудным мыслям, потому, со всем своим уважаемым видом в желтоватом, слабом освещении, Союз первым разорвал молчание: — Почему ты всё ещё не спишь? — Не выходит… — Россия сложил руки за спину, не зная от волнения уже, куда деваться, но это был хороший момент, чтобы сказать: — Я за тебя переживал. — Хэх, неужели есть какая-то причина тревожиться из-за меня ночью? Республика легко махнул рукой в сторону поставленной бутылки. — Ну, вот хотя бы одна причина. — Интересно, какие же другие? — Союз откинулся на спинку, сменив внимательность усталым видом и затуманив былой блеск в глазах, но интерес к ответам явно не угасал. Однако из-за молчания ему пришлось немного сменить тему. — Будь добр, закрой дверь. Только плотно. Боюсь, разговорами можем кого-то разбудить. — Эм… Л-ладно. Парень зашёл в комнату и послушно выполнил указание, и хоть он понимал, что разговоры действительно могли бы помешать, он видел это исключительно с той стороны, что он закрывается с Союзом в одной тёмной комнате, ночью, где они абсолютно одни. Тут злосчастная память вновь подарила ему отрывок из произошедшего у шкафа, да и много другого: случайные касания, взгляды, его улыбку, когда всё хорошо. От этого Россия на мгновение опустил голову и приложил ладони к двери, словно упираясь, как тот раз. Он почувствовал слабый прилив жара и ему казалось, что он покраснел, но понадеялся, что в темноте этого не будет видно, и обернулся к отцу, предпочитая остаться на том же расстоянии. — Всё… На лице СССР появилось что-то вроде сдержанной улыбки, выражающей подобие того, когда человек о чём-то хочет сказать, но не знает, как правильно сформулировать свою мысль. Однако этот хитроватый взгляд лишал его трезвого вида, что затруднило России задачу нахождения здесь. Трезвым Союз ему нравился больше. — Ты обычно никогда не ходил ночами. Последнее время ты и правда очень меняешься. Странно, что я не замечал всего этого раннее. И всё же, какая ещё причина, чтобы прийти сюда в такой поздний час? — Я просто пришёл… — Неужели? Всё это заставляло Россию мяться у двери, уводя всё больше наполняющийся смущением взгляд. Сердце колотилось, отдавая по всей груди чувством сильной взволнованности, от чего он не заметил, как ускорилось и углубилось его дыхание. Парень пытался придумать что-то в ответ, но ничего так и не шло. — Может, ты хочешь получить что-то? Признание. Объяснения. — Я… Я не понимаю, о чём ты. Обратив внимание на то, что Россия, как ему казалось, пялился на него, на лице коммуниста появилась слабая презрительная улыбка, которую он уже никак не скрывал. Парень не притворялся, он действительно не понимал, о чём речь, но и Союз был прав: Россия осторожно, пытаясь не подавать виду, поглядывал на него, проходясь взглядом абсолютно по всему, совсем позабыв о чувстве скромности. Это был тот момент, когда, несмотря на всё происходящее, его внутреннее «я», которое он скрывает, больше не видит преград: перед ним сидит предмет его обожания и ему хотелось исследовать всё его тело. Долго… Без чувства опаски… Доходить и ломать всё самое запретное. Однако его прервал тот самый взгляд Союза, что словно был тому нисколько не удивлён и даже ожидал этого. — Что? Что такое? — вдруг вздрогнул парень с ангельской невинностью. Улыбка Союза стала шире, но не такой наглой, а словно от того, что его забавляет пугать лишь этим своего дорогого сына, на которого так и хотелось сказать: «Бесстыжий». Россия продолжал смирно стоять, с тревогой, внимательно следя за развитием событий и волноваться от понятия, что он здесь не беззаботный зритель, а участник. Ему хотелось прильнуть к двери, открыть, уйти и забыть, хоть его спина и так находилась от неё уже на расстоянии всего-то пяти сантиметров, а, может, и меньше. Однако он и не думал от сюда уходить, сам не понимая, что же его здесь так держит. Хотя, нет. Он знал, что его держит. Лучше отношений, чем у него с СССР не было больше ни у одной республики. Ничто и никогда этого не изменит. Но насколько глубоко может зайти эта связь? Россию уже изнутри рвало от этого мучительного молчания, а тело постепенно ныло и слабело. — Ты хоть что-то скажешь?.. — Что ж. Вообще-то… я трезв. Ну, может, совсем немного и выпил, но не до того состояния. — И кто бы мог подумать. России от этого заметно полегчало, но ненадолго. — Ладно. Раз мы уже собрались здесь, то, может, и не стоит откладывать? Хоть в моих планах всё было чуть иначе, — неожиданно для парня Союз встал с места, неспешно направившись к нему. — Но всё, что делается — к лучшему, верно? Значит, ты пришёл сюда не зря. И сама судьба велела сбыться этой ночи. — О чём ты? — Помнишь? Твоё наказание. Я тебя ещё не проверил. Он был всё ближе и ближе… Россия тем временем упёрся в закрытую им дверь. — М-может, завтра с этим разберёмся? Знаешь, уже поздно и… Голос и взгляд коммуниста были очень успокаивающими и не должны были вызывать излишней тревоги, но на Россию это мало действовало. — Не волнуйся. Для тебя у меня есть особый способ. Тебе понравится. — Как наказание может нрав… — когда Союз подошёл очень близко, голос словно не сел, а сразу же рухнул от страха и Россия просто не смог продолжить предложение, вжавшись в дверь, с недоумением подняв на того взгляд и прижав к себе руки. — Неужели ты до сих пор так и не понял? — спросил коммунист, поглаживая того по плечам и нежно поднимаясь правой рукой к его шее, пока Россия весь уже залился краской и еле стоял из-за дрожи в ногах. — Ты ведь тоже этого хотел, ведь так? — нежным, манящим голосом продолжал он, наклонившись к сыну. Россия был поражён: Союз знает о его желаниях. Более того, его шокировало слово «тоже». Это было самым невероятным, что ему только приходилось слышать, наверное, за всю свою жизнь, но это казалось слишком невозможным. Слишком, чтобы быть правдой, но именно Союз держит его сейчас у двери, находясь на непозволительно близком расстоянии их лиц, и это не сон. — Ты точно трезв? — робко спросил парень, смотря тому прямо в глаза, боясь, как бы ему не рухнуть от такой близости. Конечно, он трезв! Слова звучат чётко и уверенно, движения отлично координированы и каждое имеет свою цель и значение в том, что он начал творить. Казалось, он абсолютно не пил, и Россия бы в это запросто поверил, но тот уже признался, что немного успел принять, но, видимо, это никак не успело на него повлиять. Всё, крича, указывало: он полностью в своём уме! Но Россия должен был спросить об этом. — Ты всё ещё сомневаешься? — Обе руки уже дошли до лица республики, а СССР глядел на него исключительно с любовью и тёплой улыбкой. Он слегка наклонил голову и тихо спросил: — Разве книга не помогла? Россия резко озадачился тем, как книга могла ему помочь, но тут Союз приблизился, разогнав все мысли прочь, и смело поцеловал его с намёком, чтобы он открыл свой ротик. Глаза тут же округлились в какой-то панике, столько мыслей, фантазий, но нет — он не был готов к такому в реальной жизни, точнее, так спонтанно. Глаза забегали от растерянности и мигом закрылись. Однако Россия подумал, что заставлять кого-то ждать — это показатель лишь его неуверенности, и это единственное, что заставило его сейчас потянуться в ответ, приглушив чувство застенчивости. Он не осмеливался на глубокие манёвры, но со всей своей неумелостью попытался взаимничать, копируя проведённые над ним действие, так сказать, учится на ходу, хоть и знал как ужасно у него это получается, попутно заставляя себя не пугаться пустить того в свой рот, как это подобает нормальному взрослому поцелую. СССР был польщён тем, как тот старается угодить, несмотря на то, как сильно ему было всё это непривычно. Решив наградить своего мальчика, он провернул новое движение, заставившее пройтись языком по языку, но это мигом спугнуло смущённого Россию и он с причмоком и слабой одышкой резко разорвал их не начавшийся поцелуй. — Я прочитал не всё… — тихо сознался он, малость разнервничавшись от такого и ощущая влагу на своих губах. Сердце бешено колотилось внутри, но почему-то было уже не так страшно. Союз выпрямился в полный рост, словно слегка разочаровавшись. (Да, он оставил подчёркнутые слова не зря, и они усвоились бы лучше, связались в целое, если бы находились ближе друг к другу, нежели на расстоянии пяти или девяти страниц, и у него была возможность сократить интервал, однако Союз никогда не забывал о провинностях, и Россия должен был прочитать заданный им текст в качестве наказания). Лишь из-за особенности своего характера СССР слегка обозлился на то, что его указ не был выполнен, но он не подавал на то вид. Сейчас главное не это. Он уже успел дать себе волю и зажечься, чтобы желать и дать им обоим большего, то, от чего они тайком всё время сдерживались. — Жаль, — коротко ответил коммунист, смотря на того со своего высока. Россия виновато опустил взгляд, но Союз не собирался портить им настрой и завёл одну руку ему за талию, а другой бережно поднял голову, для показателя того, что он сейчас зациклен лишь на нём и том, что они начали. Коммунист вновь наклонился. — Но этого стоило ожидать. Давай, не бойся. Уверившись, что он нормально отдышался и не сдастся очень быстро, Россия взялся за отцовские широкие плечи и, закрыв глаза, потянулся за продолжением их прерванного поцелуя. В этот раз парню практически и делать ничего не пришлось. Сразу после первой попытки скопировать действие СССР решил действовать сполна, не давая тому возможности сильно стараться для всего этого и одерживая полный контроль над своей дорогой республикой, что в этот раз покорно терпел, как по его языку проводит другой. Углубляя поцелуй и всё изощрённей переплетая их языки, попутно заводя ладонь за затылок сына, Союз наслаждался происходящим, что даже позволял себе моментами открывать глаза, которые, быть он демоном, светились бы от удовольствия и радости. Ну теперь-то его точно святым не назовёшь. Разгорячившись и весь дрожа, Россия сильно сжал его плечи, чувствуя, что ему нужен нормальный глубокий вдох и это становилось всё невыносимее. Парень дотерпел до последнего, а после отстранился и, опускаясь, уткнулся тому в шею, что-то, вроде, спрятавшись, чтобы у него было больше времени набрать воздуха, но Союз, как он и предполагал, не собирался останавливаться. Отдав ему несколько секунд, чтобы прийти в себя, коммунист пару раз поцеловал его в щёку и единожды добрался до шеи. Республика ощутил внизу жар и какое-то странное сводящее с ума чувство, из-за которого в зоне паха не было покоя и хотелось тереться, что-нибудь, но хотелось с этим немедленно разобраться. Это было невыносимо мучительно и приятно одновременно. Но что с ним? После он всё же вернулся, позволяя снова и снова проводить над собой возлюбленному отцу все эти развратные игры. России уже даже казалось, что он привык, однако, помимо ноющей боли в выгнутой пояснице, он почувствовал, что не сильно-то ему одышка и помогла. Потому ему снова пришлось пойти в отказ, помалу игнорируя действия Союза, чтобы в этот раз закончить постепенно, но Россия с опаской полагал, что отец всё равно будет недоволен тем, как слаб он оказался (хотя он и не думал, что на самом деле справлялся довольно-таки неплохо). — М… Мн~ Всё. Всё, стой, — тихо произнёс он, ослабляя руки. Не став перечить, СССР немного отстранился, так же пытаясь отдышаться и продолжая держать того в своих жарких объятиях, но вопреки неприятным ожиданиям России, он явно был доволен, что хорошо читалось в его взгляде. — Молодец. — Н-но я думал, ты категорически против отношений подобного рода. Все те запреты и грубые правила, — говорил парень, затуманенный всем этим удовольствием и пониманием, что это творится на самом деле. — Ты ведь не мог просто так взять и переосмыслить своё мнение на этот счёт. — Так и есть. Это были меры предосторожности, — согласился коммунист и они встретились взглядами. Союз объяснился: — Это происходит со мной уже давно и, пусть я против того, я принимал те меры, лишь чтобы быть уверенным, что ты не достанешься никому, кроме меня. Но теперь этого можно не скрывать, к тому же, когда мы оказались взаимны. Видимо, ты уже готов к таким шагам. — Не уверен, готов ли… Ты… Всё так неожиданно. — Брось. Ты тоже давно обдумывал всё это. Интересовался, представлял. Я знаю~. «Я», «знаю». Наконец, Россия понял, к чему всё это было и огорчился в себе, из-за того, как много он пропустил и не понял из книги и прочего, но это же и дало эффект неожиданности и полной неизвестности, признания на словах друг перед другом, а то, что произошло здесь, стало для него настоящим сюрпризом (ну и для СССР, тот ведь пришёл раньше положенного). Из мыслей его вывело чувство того, что к его животу приложили горячую ладонь, тепло которой вмиг начало проходить куда-то внутрь тела. Россия опустил голову, глядя на это и зная, что может быть дальше, но старался реагировать вполне спокойно. После Союз заговорил и ему пришлось вернуть внимание на него. — Ты неоднократно спрашивал себя, как это будет. Вот и пришло время узнать тебе, что ты ощутишь. — Неужели ты правда всё это читал, — со стыдом протянул парень и снова опустил взгляд к его ладони, что начала медленно опускается, заставляя его почувствовать очередную волну преждевременной тревоги. — Ничего особо страшного там не было. Как и в этом. Без резкостей, рука с лёгкостью забралась под шорты и исподнее, от чего республика чуть не подал голос, но смог сдержаться и слегка выгнулся, пытаясь не сильно податливо дёргаться в бёдрах. Союз проводит по низу живота, спускается к лобку, и только кончики его длинных пальцев добрались самого органа, Россия содрогнулся снова, на мгновение с громким вдохом выровнявшись в спине, а после вернулся в исходное положение жертвы столь сладких мук. Трудно выдохнув и сглотнув, он постарался расслабиться, но дико напряжённое тело не давало такой возможности. — Ты поразительно чувствителен. Ещё ни разу не тронутый… не опороченный, — продолжил себе СССР с какой-то загадочностью, уделяя этому какой-то свой отдельный смысл. Рукой, продолжающей надёжно держать того, обвив за талию, он пробрался под майку и начал осторожно поглаживать его, заставляя снять напряжение. Когда любопытство Союза заставило его опустить руку ниже и охватить ещё мягковатый член, а Россия начал слегка дрожать и закрывать глаза от сильного смущения столь непривычной перед собой картины и ощущениями, тот вдруг понял, что Россия ещё никогда не кончал, по крайней мере от чужих рук (но Союз уверен, что вообще). Это было бы очень интересно. Он просто обязан сделать первый раз своего сына как только можно лучше. Коммунист чуть сжал орган, попутно проведя по нему, и, остановившись, продолжил держать в плотной хватке, при этом совершая небольшие движения парой пальцев, слегка потирая и надавливая ими по тонкой коже. Республика начал издавать тихое мычание и всё пытался держаться под контролем, но неимоверные чувства просто переполняли, и его бросило в жар то ли от этих пристрастий, то ли от того, как ему становится стыдно с непривычки такой близости, а, может, и всё вместе. «Я совру, если скажу, что не думал о таком», — успокаивал он себя. Сделав ещё пару незамысловатых лёгких движений, чего России хватило для возбуждения, Союз достал его член, а после приспустил шорты с исподним для большего удобства, в итоге чего с тихим шорохом вещи просто съехали по дрожащим ногам на пол, что после не позволяло парню часто переставлять их, ведь так они были словно связаны. Россия очень стеснялся, когда его лишили внизу прикрытия. Он то закрывал глаза, то смотрел куда-то в угол комнаты, то изредка осмеливался и поглядывал на то, как Союз умело управляется с его телом. Наконец, СССР принялся ласкать член в открытую и смело приходовать головку всякими круговыми и другими движениями. Ноги подкашивались сами собой, а сдержаться от постанываний стало просто невозможным. Республика всё больше ощущал, как его орган наливается и приходит в твёрдое состояние, что Союз часто проверял, дополнительно сжимая ствол в разных местах и получая от своего сыночка тихие вздохи и попытки переставить ногу, но шорты сковывали его, как настоящая связь верёвки или ремня, что давало чувство беспомощности и усиливало все остальные. Член словно приятно покалывало изнутри, давая знать о том, как уже не терпится получить должное, и когда СССР принялся водить рукой сверху вниз, стало ещё приятнее. Республика тут же прикрыл рот ладонью, стараясь уменьшить этим громкость и частоту своих стонов, но признавал, что ему очень хочется сказать: «Не останавливайся». — Я странно себя чувствую, — произнёс он, еле удерживая ослабшее тело, доверяя эту задачу Союзу и полностью отдаваясь в его руки. Возбуждённость нарастала, всё больше и больше заполняя собой его тело. Россия раздавался в тихих протяжных мычаниях и вздохах, издавая их себе в ладонь. Парень уже весь покраснел, а от жара дыхание стало до боли пылким. Оба чувствовали, как внизу становилось всё влажнее, попутно чему Союз увеличивал давление и скорость, от чего и шорты почти не помогали тому, как иногда вздрагивали ноги, желая переставиться или приподнять одну. СССР был доволен смущённым видом своего сына, но не более: он тоже хотел прочувствовать этот момент, не только наблюдать, но и получить отдачу. Поэтому коммунист решил отдаться тому взамен. Союз наклонился к России, из-за чего дверь за спиной второго скрипнула под всем тем весом запретных пристрастий, совершающихся в то время, пока в других комнатах дома остальные республики в своих кроватях мирно смотрели сновидения. Парень сразу же оставил попытки придержать стоны ладонью и обнял того, крепко обвив руками шею. СССР тут же ощутил заметную разницу между тем, чтобы просто стоять и быть обнятым, прижавшись и ощущая дыхание, дрожь, перемены между моментами расслабления и новыми волнами переполняющего удовольствия. Теперь Союз действительно доволен, и чем дальше, тем становилось только лучше. Для них обоих. Плотно закрыв глаза, республика удовлетворённо ахал и, уткнувшись, почти вдавливаясь, тёрся от удовольствия тому в плечо. Коммунист даже немного улыбнулся, пока парень справлялся с учащённым дыханием и сдерживался от того, чтобы вцепиться в отцовские плечи или спину, царапая их в возбуждённых порывах, от чего Союза всё равно спасла бы его форма, покуда он её не снимет. Обжигая дыханием, Союз чмокнул того в щёку, а после припал к шее с влажными поцелуями, не далёкими от засосов. Россия коротко и неразборчиво что-то произнёс и прогнул спину, придвинувшись к нему в этот раз своим членом, будто с намёком на то, чтобы его взяли в своё полное распоряжение, на что СССР решил ускориться. — Пап! Ах! Стой… Мг~ Россия снова уткнулся ему в плечо и Союз почувствовал, как тот всё же впился в него ногтями, понимая, что тот на пределе и уже просто ждёт, в какую секунду с ним случится разрядка. Коммунист лишь продолжил целовать его шею, что-то вроде покусывая, но не делая этого сильно. Ещё немного, вздрог, и парень прижался к нему сильнее, раздавшись в ином протяжном стоне — не ждущим конца, а получающем уйму удовольствия. Горячее семя стекало ладонью коммуниста, но это не уберегло от нескольких капель, испачкавших его штаны. Промычав напоследок тому в плечо, Россия немного унял свою дрожь и, прикрыв глаза, смог расслабиться. — Вижу, понравилось, — усмехнулся СССР, поглаживая чистой рукой его по спине, а после опускаясь ниже, тем самым прижимая его к себе крепче. Вытерев с ладони сперму об платок, что вовремя оказался в кармане, Союз обнял республику и медленно повёл руки к низу. — Отхлестать бы тебя хорошенько… — задумался вслух коммунист, сжимая ягодицы парня, иногда до боли впиваясь в них ногтями, что было не столько больно, сколько возвращало к России рассудок и обычную чувствительность. Хорошо ощущая внизу, что Союз уже тоже возбуждён, парень лишь шумно выдохнул и, отпустив его шею, продолжая держать голову у того на плече, опустил руки к груди и сжал ткань лёгкой шинели. — Ох, Боже, — тихо вздохнул он, пытаясь отдышаться. — Неужели это правда?.. — всё не верилось ему. — Более чем, — с довольной улыбкой ответил коммунист и поцеловал того в висок. России было и этого достаточно, чтобы оставить в памяти множество ярких впечатлений, и пойти отдыхать, но не для того Союз, да и сам Россия, так долго ждали всего этого, чтобы так просто взять и остановиться лишь в начале их более крепкого объединения. Как минимум, СССР должен был получить что-то взамен. Что-то настолько же впечатляющее и дающее подобные ощущения; пусть с первым могут возникнуть трудности, но со вторым Россия вполне сможет справиться, это даже не обговаривается. Союз уже настроен испытать способности своего сына и он знает, как. — А теперь я рассчитываю на взаимность, Россия, — сказал он, отстранившись и оставив того у двери, неспешно направился к креслу. Парень слегка в недоумении глянул на него, а после сразу же поднял упавшую одежду обратно, но не дотягивал её до положенного уровня из-за того, что член был измазан спермой и не особо хотелось всё ею пачкать, но чувство стыда не позволяло не прикрыться, пусть и не полностью. Когда СССР обернулся и сел, шорты с исподним уже были на республике, который пытался всё это поддерживать, ведь ниже бёдер одежда не особо хотела держаться сама. Парень был очень растерян, но более-менее спокоен, словно считал, что на этом самое удивительное и непознанное на практике для него закончилось, хоть и знал, что Союз такого не допустит. Парень не мог и пары слов связать, не зная, что в такой ситуации сказать в ответ. — Ну… Хэх, что… Что мне?.. — Как насчёт поработать ртом? — стало явным, что это был не вопрос, а озвученное желание, к исполнению которого Россия был не готов, но, вроде как, и не был против. — Ты имеешь в виду… — сомневаясь начал парень, идя к отцу, а после боязно, с осторожностью присел перед ним на колени, меж пригласительно раздвинутых ног. — Да, именно. Коммунист так и излучал спокойствие, будто ничего необычного сейчас не происходит. Россия тем временем был в сильном замешательстве и не знал, как начать, что ему делать, а для начала, как вообще собраться с мыслями. — Не знаю даже… Я ведь не… Мх, ладно… Очень несмело Россия потянул руки к его паху и еле заставил себя без дрожи, словно перед экзаменом, расправить края шинели, чтобы та не мешала, но после стало труднее… Чуть приподнявшись, республика хотел было начать расстёгивать сами штаны, но резко накинул мыслей, что сразу ничего не делается, а проводят всякие настраивающее на процесс движения. Он мало знал об этом, но пытался стараться, как может. Парень приложил ладонь к ноге возле области паха и повёл ею вверх, пока другой неуверенно попытался расстегнуть штаны и провести по выпирающему холмику. Благо Союз был уже возбуждён и одной сложной задачей у него было меньше. Россия смутился, ощущая ладонью твёрдый орган преимущественно больше за его, и сглотнул, не представляя, как должен будет его обслужить. — Тебе помочь? — разорвал молчание коммунист, наблюдая за тем, как долго России приходится настраиваться на каждое следующее действие. Названый с каким-то удивлением поднял взгляд на отца, но не осмеливался что-либо сказать, так как даже не мог выбрать, нуждается он в помощи или лучше самому постепенно всё делать, однако из-за этого же молчания в итоге СССР сам быстро всё решил и расправил перед ним ладонь. — Давай сюда руку. Сначала республика не совсем понял, зачем это, но покорно положил свою ладонь на его, после чего другой рукой Союз сразу полез к расстёгнутым штанам. Он оттянул резинку исподнего и опустился чуть ниже, чего парень не выдержал и шустро увёл смущённый взгляд куда-то вообще в другую сторону, немного закрывая глаза. Сердце вновь гулко застучало в груди. С непривычки он даже попытался вернуть руку к себе, но Союз несильно сжал пальцы, достаточно для того, чтобы тот не смог выбраться. Больше Россия не пытался освободить руку и просто поникал от сильнейшего волнения в ожидании того, что задумал его отец, вслушиваясь в тихий шорох одежды, но ещё несколько секунд и ждать не пришлось. По телу вмиг прошлась волна дрожи, а глаза широко распахнулись, когда СССР повернул, раскрыл его ладонь и приложил её к своему стоящему, влажноватому члену. Весь залитый краской, республика обернулся обратно к Союзу, продолжая держать горячий орган, хоть тот уже и убрал свои руки, вновь разместив их на подлокотниках, сидя всё с тем же невозмутимым видом, ожидающим, когда всё начнётся. Пусть Россия и думал, мечтал о таком, но на практике смириться с таким оказалось куда сложнее. Опустив взгляд к полу, он глубоко вздохнул, но напомнив себе о том, как ожидание лишне отягощает, вновь стал на колени, при этом приблизившись к органу и, подавляя стеснение, обратил на него всё своё внимание. Секунда на мысли и парень всё же опускается к члену, немного приоткрыв рот. Первым, на что он решился, это провести языком от середины до самого конца, но в итоге отстранился, лишь дойдя до головки. После он решил повторить, чтобы сделать это, как было задумано, проходясь языком в этот раз с большим давлением. И у него получилось. Обхватив член у основания обеими руками, Россия осмелился попытаться взять его в рот. Он знал, что зубы не желательны в этом процессе, однако соотношение размера и его рта не давали никаких гарантий, что всё пройдёт гладко. Республика широко прошёлся языком по головке, а после взял её в рот. Глаза рефлекторно норовили закрыться, но он не позволял себе этого. Даже сейчас, в начале, он чувствовал, как его зубы непослушно слегка упирались в чувствительную плоть, что возле головки, так тем более неприемлемо и, кажется, Союз чувствовал это точечное давление, оно слегка беспокоило его, но пока что он не подавал на то виду, отвлекаясь больше на основные действия своего сына. Пытаясь сделать всё крайне аккуратно, Россия уменьшил давление зубов и насколько смог, опустился ниже, стараясь взять глубже. К сожалению, так он не мог наблюдать, нравится это его отцу или нет, однако тихий выдох и отставленная пошире нога в тот самый момент свидетельствовали, что всё не зря и у России всё же есть шанс выплатить хотя бы часть за принесённое ему удовольствие. Было сложно держать рот в настолько открытом положении, потому, хотел он или нет, но челюсти постепенно смыкались, увеличивая внутреннее давление и сжатость в этом скользком пространстве. Не замечая всего этого, республика перешёл к движениям. Понятно, что быстро и глубоко он брать не мог, но то, как он сжал его внутри, очень хорошо ощущал СССР. Наверное, даже сам мужчина не ожидал, что может обернуться такой ход событий. Было очень приятно, хотелось втолкнуться ещё, ускориться; он не позволял себе всего этого, но Россия заметил его напряг. Желания к большему овладевало коммунистом сильнее. Тем временем республика продолжал своё неумелое дело, чрезмерно дразня того особым давлением языка, не оставляя чувствительную уздечку без внимания, что так же делал неосознанно. Почти касаясь головки губами, парень совсем немного отстранился, чтобы набрать воздуха, а после всё с той же завзятостью опустился, старался взять ещё глубже, испытывая собственные способности к такому делу, что явно давалось ему с трудом, о чём свидетельствовали трудные выдохи и невольно вырывающийся откуда-то изнутри голос. СССР даже с каким-то интересом наблюдал за этим, наклонив голову и подперев её рукой, хоть по его виду скорее можно было бы сказать, что он заскучал, каким он мог часто казаться из-за своей поразительной сдержанности. Однако сейчас он был далеко не в спокойном состоянии, подтверждением чего служили короткие моменты того, когда он поворачивал голову так, чтобы пальцами, поддерживающей её руки, прикрыть рот, попутно с чем он на несколько секунд хмурился и закрывал глаза. Видимо, в те моменты, если бы не его самообладание, он легко сдавался чувствам и издавал какой никакой, а стон, чего не мог позволить и обходился лишь частыми выдохами, не лишаясь собранности эмоций. Чтобы постоянно оставаться на шаг вперёд и напоминать о том, кто всё-таки здесь является главным, Союз, теряя последние проблески своих стыда и совести, решил не тратить время попусту и подразнить Россию взамен. Это было что-то вроде и поощрения за старания, и местью с возглавлением небольшой справедливости, за то, что только коммунисту приходится сидеть и сдерживаться. Но теперь это изменилось. Союз подстрекал своего дорогого сыночка, осторожно заведя ногу меж его, и иногда проводил по области паха, в которой быстрыми темпами возвращалось чувство тесноты и твёрдости. Россия вздрагивал при каждом таком прикосновении и словно был возмущён, но не отвлекался, а наоборот, в добавок к тому, когда член уже практически весь был мокрым от слюны и естественной смазки, решил помочь усилить эффект, приведя в действие одну из рук. Россия старался не обращать внимание на жидкость, небрежно стекающую по его подбородку. Неуверенными движениями водя ладонью по влажному, упругому стволу, он посасывал головку, но из-за ноющей боли в челюсти, что была с ним на самом деле уже давно, скоро ему пришлось прекратить это. Но поскольку оставить член без внимания было бы прерыванием удовольствия — преступлением в подобном роде действий, — он продолжал целовать и облизывать его. Это не становилось для него чем-то привычным, просто он уже настолько был уставший, мокрый и испачканный слюной со смазкой, что было всё равно, как и где ему придётся измазаться ещё. — Так стараешься, — словно с удивлением, подметил Союз, на что Россия, получив такую себе похвалу, облегчённо выдохнул. Не зря. — Ладно, можешь остановиться. — А как же?.. — Ты достаточно поработал. Ну, это подтверждает твою нетронутость. И это меня радует. Россия был настроен продолжать, но ещё сильнее он был рад получить это освобождение, ведь уже весь измотался угождать каждому местечку детородного органа своего отца, и, немного расслабившись, присел на ноги. Рот предательски продолжал болеть, хотя он рассчитывал на то, что эта неприятность пройдёт довольно быстро. — Даже если бы не те запреты, я всё равно думал бы лишь о тебе, — с одышкой и лёгкой болью ответил парень, вытирая подбородок. Лицо Союза как-то смягчилось в еле заметной улыбке, после чего он утешительно погладил того по голове, пока уставший, затуманенный взгляд России медленно блуждал где-то понизу, а его возбуждённый член легко упирался в шею парня. Республика тихо сглотнул и опустил руку, прекратив оттирать лицо от всякой влаги. — Неужели ты устал? А как же твой главный вопрос? С улыбкой СССР наклонился к России так близко, словно был готов страстно поцеловать. Игривым взглядом он будто подзывал парня к себе, чтобы тот сам всё начал, но когда республика тянулся за «обещанным» поцелуем, коммунист немного отстранялся, всё с той же хитрой улыбкой и интересом наблюдая за сыном. Глаза его прям-таки сияли каким-то изощрённым задумом, к осуществлению которого ему не терпелось приступить. После пары неудачных попыток соприкоснуться губами, Россия вопросительно глянул на отца, не понимая, что за игру он затеял на этот раз. — Что? Ничего не объясняя, Союз опустил к республике руки и, придерживая их плотно телу, повёл вниз, пока не дошёл до пятой точки и, широко растопырив пальцы, подсунул ладони под его ягодицы, пересадив таким образом его с собственных ног на свои руки. Россия немного напрягся, ощущая под собой горячие ладони отца, что не так давно обходились с его органом, пока он был прижат к двери. Это заставляло его думать лишь о самом непристойном — проникновении внутрь. Ещё и шорты эти небрежно еле держащиеся ниже бёдер, для которых было достаточно самого лёгкого движения, чтобы они спали вниз, снова оставив его оголённым. Парень чувствовал какой-то напряг и в руках Союза, словно тот к чему-то готовился, но он не имел понятия, к чему именно, и только хотел задаться очередным вопросом, Союз надёжно подхватил его, поднимая на себя, при этом ещё и встав с кресла. Россия только и успел в панике сообразить раздвинуть ноги, расположив их у отца на пояснице, и крепко ухватиться за его плечи. Всё произошло одновременно так плавно и резко, а главное так быстро, что бедняга парень был потрясён таким спонтанным действием. Стоя так у кресла, коммунист выровнял спину, что всё равно хоть немного, но выгибалась под чужим весом, и чуть сместил руки для большего удобства и надёжности. Встревоженный республика, что крепко вцепился в его плечи, пытался прижиматься как можно ближе, но после СССР слегка отстранился специально для того, чтобы поглядеть на его реакцию, и, увидев это удивлённое, полное растерянности лицо, издал тихий смешок и широко улыбнулся, слегка наклонив голову в бок. — Испугался? Россия опустил взгляд, где их тела плотно прижимались друг к другу, особенно там, где парню пришлось держать ноги раздвинутыми. Союз ведь не прятал свой орган обратно, а просто наклонился, взял сына и встал, расположив его так, чтобы давление паха на пах не было до боли сильным, а его возбуждённый влажный член находился между ними, уставясь вверх (в общем, ни его шортам, ни тому, что под ними, не было суждено остаться чистыми и сухими, что так же касалось и его тела). Это добавляло особой накалённости в, казалось, почти обычной позе и не позволяло России отойти от чувства смущённости. — Хэх, скорее, не ожидал, — неуверенно произнёс он, вернув взгляд к Союзу. К тому моменту лицо мужчины стало более хитрым и серьёзным, и чёрт знает этого коммуниста, о чём на самом деле он думает, когда вот так внимательно вглядывается, чего никогда прежде не делал с Россией. Его взгляд был, можно сказать, буквально пронзительным. — Тц… Тебя нужно разработать, — наконец, спокойно заявил он, неся того к кровати. И тут, несмотря на все пристрастия и фантазии, Россию словно окатили ледяной водой из-за неготовности к такому, от чего даже самая ничтожная уверенность окончательно покинула его. — Что? С-стой, — занервничал он и заметил, что у него даже руки слегка задрожали. — Пап! М-может, не всё сразу? У республики сработала защитная реакция и на его лице появилось что-то вроде нервной улыбки, которая не скрывала всего того волнения, что он чувствовал в этот момент. Россия начал немного упираться, не желая оказаться на кровати, но делал это словно наигранно и очень слабо, потому его действия были абсолютно бессмысленны. СССР с лёгкостью и заботливой аккуратностью уложил того на ещё не тронутую заправленную постель и навис над ним, любуясь его стеснительностью, которую совсем скоро будет ломать на части. Глаза парня тревожно блуждали по Союзу, но он не осмеливался как-либо пойти в отпор. — Боже, что за щенячий взгляд? Россия, — с неким недовольством заметил коммунист, после чего сел и принялся снимать с себя шинель и рубашку, быстро справляясь с её пуговицами. — Всё не так страшно. — Откуда мне знать?.. — Разве не этого ты хотел? Избавившись сверху от одежды, оставив свой торс обнажённым, Союз решил продолжить на России. Без трудностей сняв с него майку, отвлекая на короткие поцелуи, коммунист выровнялся в спине и с той же целью потянулся к оставшимся на нём вещам. Шорты с исподним снялись особо быстро, легко соскальзывая с покорно приподнятых ног. России стало очень неловко находится перед кем-то полностью голым. Это давало ощущение полной беззащитности: он был весь открыт перед Союзом и тому хватало лишь выбрать, какое уязвимое место на теле обработать первым, достигая нужного ему эффекта, что также возбуждало парня, и он снова чувствовал то покалывание. После, придерживая его за бёдра, коммунист пододвинулся ближе и, приняв нужную позу, пристроился возле промежности своего сына, что крайне того взволновало. — Вдруг, я окажусь не готов к этому? — Шутишь? Ты серьёзно хочешь просто остановиться после всего этого? — как-то саркастично спрашивал коммунист, широко раздвигая его ноги, в чём парень нисколько не сопротивлялся, хоть было жутко не по себе. — Ох, Россия, перестань это. За твою подготовку возьмусь я. И я буду делать это до тех пор, пока не почувствую, что уже можно. Одновременно с тем Союз поглаживал его по ноге. Становилось всё жарче. Парню было нечего сказать, потому он лишь увёл взгляд в сторону, при этом шумно выдохнув. — Ну так что? Сами справимся или лучше смазку? Россия удивлённо глянул на отца, будто подумав, что вопрос был не к нему, но даже при понимании, что от него ждут ответа и он знал свой выбор, сказать его язык не поворачивался. Ему было трудно говорить на такую тему, потому, когда он пытался что-то сказать, у него словно пропадал голос. Однако Союз проявлял понимание и терпеливо ждал. Много времени на это не понадобилось. — Я думаю… Мх… Смазать, — еле выдавил из себя он последнее, смущённо смотря куда-то вниз. — Так же… легче, да? Союз усмехнулся, видимо, ожидая именно такого ответа. — Знаешь, никакая вещь тебе не поможет, если ты будешь продолжать с тем же настроем. Оставаясь внизу всё в той же позе, коммунист потянулся к прикроватной тумбочке. Благо, до неё было близко. Выдвинув средний ящик, он открыл небольшую коробку, исполняющую роль что-то вроде аптечки, а точнее склада подобных вещей, которые нужны были лично ему или просто оказались здесь забытыми. Накопав между разбросанными по её дну блистерами с таблетками и прочими пластиковыми баночками, которых там было не так уж много, какую-то мазь, СССР закрыл ящик и вернулся к республике. Краем глаза тот мельком успел увидеть название, наверняка известное всем, — «Вазелин». Россия тихо сглотнул, предвкушая начало кое-чего более непривычного для него и немного тревожным взглядом наблюдая за отцом, который тем временем уже откручивал крышку. Так же он заметил, что упаковка была новой (ну, или ему так казалось). — Ты готовился? Знал, что это будет? — робко спрашивал парень, улёгшись и смотря в потолок, скорее, пытаясь отвлечь себя разговорами, что вновь вызвало у Союза улыбку, и тот, не отвлекаясь от своего дела, ответил: — Нет. Чтобы ты знал, его придумали не для таких целей, но его часто используют и для смазки, — Союз, не жалея, нанёс на пальцы полупрозрачную мазь и отложил тюбик подальше. От тепла горячих рук вещество начало размокать, быстро становясь пригодным для применения и мужчина не стал ждать. Он вновь наклонился к сыну и с требующим понимания взглядом спокойно сказал: — А теперь мне нужно, чтобы ты расслабился. Несмотря на повышенную сейчас температуру, по коже республики вмиг пришёлся мороз, когда он ощутил, как пальцы во влажной и скользкой жиже прикоснулись к его заднему проходу, пробно надавливая на него, от чего глаза парня слегка напугано округлились. Легко потирая сжатое колечко, оставляя за собой мокрый блеск, СССР готовил его к проникновению, чтобы не создавать сильного стресса для тела «неожиданным визитом». Россия пытался держать ноги нараспашку и быть спокойным, как только мог, но стоило его отцу надавить чуть сильнее, он тут же немного выгнулся в спине и, отвернувшись, податливо ахнул. На этом его дыхание безвозвратно сбилось, став заметно глубоким и учащённым, только сильнее возбуждая Союза, который, не будь это его любимейший сын, давно бросил бы все те прелюдии и перешёл к главному. Россия полагал, что после этого отец ещё немного будет оставаться на поверхности, но вместо того СССР был решительно настроен проникнуть внутрь. Средний палец усилил давление и плавно вошёл в плоть, тревожа девственные мышцы. Россия вздрогнул и терпеливо промычал. Союз продолжал медленно погружать конечность, проходя всё глубже в горячее нутро, от чего парень окончательно начал выгибать спину и, до слёз зажмурившись, стонать о том, чтобы тот остановился. — Пап!.. Пап, подожди! Высунь, прошу! Тогда коммунист остановился, ведь уже вошёл до конца, но чувство дичайшего дискомфорта, которое даже не было с чем сравнить, не покидало Россию ни на миг, и он со стыдом осознавал, что тот буквально пробрался внутрь него. — Что-то я сомневаюсь, что ты на самом деле хочешь прекратить это. — Но мне же… Мне… — Так и должно быть. Не волнуйся. У всего есть свои минусы. — Союз приложил ладонь к его бедру и надёжно прижал, как Россия правильно понял, во избежание каких-то резких движений; но что их могло вызвать, пока и не подозревал. Коммунист неспешно вынул палец наполовину, а после вернул обратно и так пару раз, что сопровождалось характерным мокрым звуком из-за всей той мази. Для России же это стало маленьким, но чувственным испытанием, выдернувшим из него очередной приглушённый сквозь зубы стон, а на его глазах выступили небольшие слезинки. — Но ведь и плюсы можно найти. Не так ли? С этими словами СССР подогнул палец и начал исследовать переднюю стенку мышц — мягкую перегородку, отделяющую самые чувствительные места. Слегка массируя, коммунист слишком уверенно надавливал подушечкой пальца в нежную плоть, проходясь в разных областях для поиска нужной точки. Парень дрожал и издавал глубокие вздохи, скуление, иногда закрывая рот ладонью и чувствуя, как его тело беззащитно слабеет. Союз выглядел уверенно, но действовал с осторожностью (хоть и сильным нажатием), ведь упор не на то место мог вызвать даже боль. Он сместился немного ниже и… Республика дёрнулся в бёдрах, с чем помогло то, что отец его придерживал, и, задрав голову, резко подал голос в удовлетворённом мычании, которое, почти не успев начаться, переросло в возглас. Давление всё продолжалось, а вместе с ним и приятное постанывание. — Пх, видимо, нашёл, раз такие звуки. Это здесь, верно? — словно издеваясь, спросил СССР и, чтобы убедиться, размеренно скользил, массируя нужную точку. — Перестань! А-ах… Ты ведь… Мг… Сам знаешь! — из-за действий отца, направленных к передним органам, России казалось, что он снова готов кончить, но то, что этого не происходило, мучило его чувством переполненности собственного семя и для него это было слишком. — Прошу! Хватит! — Ч-ш, ч-ш, ч-ш. Ты просто не привык. Неужели хочешь, чтобы я сделал то, что должен был? — Мгх! Да куда уж труднее за это?! — Уверен? — Я не могу так! — Ну, всё. Сам напросился, милый. Получай удовольствие. Мужчина принялся активно двигать рукой, разрабатывая узкий проход, и пусть тот не был расслаблен, смазка способствовала лёгкому скольжению. Непривычное чувство дискомфорта мигом усилилось в множество раз, пленя тело бедного парниши, что изгибал спину, жалея о своём выборе, несмотря на то, что ему всё равно пришлось бы это испытать. Он запрокинул голову и с силой сжимал в руках одеяло, при этом участив своё дыхание, почти попадая в ритм действий, звук чего заполнил комнату. Республика отчаянно позвал отца, но тот продолжал делать своё, не сбавляя скорости, в добавок начав целовать его ключицы и иногда шею. Но Союз не проявлял безразличие, он знал, что делает. Он просто ждал. Совсем скоро недовольные ахи и вздохи девственника дополнились протяжным мычанием, пока почти не заменились им. Прорывающийся между тем стон стал более удовлетворённым и Союз чувствовал, как там, внизу, становилось намного свободнее и мокрее, чем в начале, потому он решил, что это именно тот момент, чтобы перейти дальше и добавить второй палец. СССР остановился и, не вытаскивая средний палец, начал пытаться втолкнуть указательный. Тело немного сопротивлялось, но коммунист был настойчив и уже через секунду от республики послышался новый стон. После мужчина вновь привёл руку в действие, но уже не так быстро, а более плавно, давая тому ощутить внутри каждое движение и найти в этом своё удовольствие. Да, Союз сбавил скорость, что кажется неправильной поочерёдностью, но у каждого свои методы. — Па-ап~ — удовлетворённо тянул тот. «Жизнь не будет такой, как прежде», — каким-то образом успел подумать Россия. Он чувствовал, словно внутри него что-то ломалось, не болезненно, но что-то такое, чего уже не починишь и точно не вернёшь. — Мх… Как же трудно всё-таки сдерживаться, видя тебя таким… — искусно, однако с некоторым трудом, произнёс коммунист. Его возбуждение доходило уже до состояния пытки, а пробирающее тело удовольствие чуть ли не до ложной боли. В любом случае это было мучительно. Он хотел было попутно заняться и своим членом, дабы избавиться от этого, к тому же одна из рук была свободна, но он держался, мотивируя себя тем, что придержит такое добро для своего сыночка, чтобы он тоже ощутил всё это, а его ожидание поощрилось лучшим оргазмом. — Кстати, ты уже почти готов, — дополнил он, сумев вернуть себе самообладание. Союз сел ровно, продолжая медленно растягивать анал России. Парень смотрел в потолок затуманенным взглядом, послушно держа ноги расставленными. Глаза его были немного мокроваты от слёз и моментами почти закатывались. Неужели он начал получать удовольствие? Он не понимал, как, но весь этот дискомфорт от движения внутри преображался каким-то особым чувством, перекрывавшим всю эту неприязнь чем-то более смиренным. Глубокие вздохи и постанывания становились спокойнее, что также свидетельствовало о том, что скоро Россия дойдёт своей готовности. Закончить коммунист решил несколькими простыми движениями, немного раздвигая пальцы внутри, вжимая их в мягкие стенки, растягивая их тем ещё больше. Лёгкая дрожь пробрала тело и, неожиданно для Союза, республика бросил сжимать одеяло и взялся за его колени, не сильно, медленно впиваясь в ткань неснятых штанов, словно прося уделить ему больше внимания. СССР довольно улыбнулся и, остановив движения, наклонился к сыну, нежно целуя его в губы, однако Россия не позволял ему пробираться в свой рот, ибо на нём заключалась важная задача частого дыхания и стонов. Он был не способен прервать этот процесс и Союз это понимал, но не остался в долгу. Россия обнял его и ровно в этот момент мужчина резко углубил пальцы, всадив их внутрь на полную, от чего парень вздрогнул под ним и сладко простонал, закрыв глаза. — Надеюсь, тебе понравилось, — ласково, вызывая мурашки по коже, прошептал коммунист, почти касаясь губами его виска, а после оставив и там поцелуй, обняв одной рукой, прижал дрожащего к себе, на что парень обвил его крепче. — Давай, дорогой, тебе пора просыпаться. Ты уже готов. Коммунист осторожно вынул пальцы, измазанные в прозрачной, вязковатой жиже, какое-то время продолжая массировать колечко мышц, чтобы держать эффект. Проход был весь мокрый от смазки и поразительно мягкий — видно, Союз очень постарался. Ему уже не терпелось и он возгорал сильнейшим желанием утонуть в эту девственную плоть. Республика трудно выдохнул ему в плечо и Союз отстранился в явном предвкушении получить желанное. — Теперь сделаешь приятно своему папочке? Но, боюсь, тебе придётся для этого встать~. Немного отойдя от состояния пережитого, республика более-менее ясно посмотрел на отца. Не то, что встать, ему было трудно даже просто подогнуть ногу: где-то внутри анальное отверстие, особенно у самого его входа, пронзалось непонятным ощущением, словно в нём до сих пор что-то находится. Тем не менее Россия через силу поднялся на руках и осторожно сел бочком, чего хватило для новой порции ощущений, что в этот раз он стерпел, принимая за удовольствие, хоть и сжал зубы, озадаченно опустив взгляд. Ему было жутко жарко, так, что он на мгновение позабыл, что полностью голый. Тем временем, СССР сел рядом, вытирая об свой член остатки вазелина на пальцах, попутно принеся себе немного удовольствия, а после откинулся назад, чтобы лечь, оставаясь приподнятым на локтях. Россия в малом недоумении внимательно следил за тем, как он расположил ноги ровно, явно готовя всё это не просто так. — А… Что я должен?.. Союз усмехнулся. — Посмотрим, как долго ты продержишься. Россия ещё раз окинул тело возлюбленного отца любопытным, оценивающим взглядом и мигом осознал, что Союз пристраивал местечко именно для него. Парень насторожился. Сверху. Он должен будет сесть на него. Самостоятельно оседлать его непомерный член своим неопытным, дрожащим телом… Да, это то, чего Союз хочет, а сейчас так, как никогда. Россия тоже имел к этому своё пристрастие, но всё-таки ему было страшно. Это его первый раз и он просит остановиться при одном лишь пальце входящем в него, чего уж там говорить о члене. — П-подожди. Ты хочешь, чтобы я сам это сделал? Союз пригласительно протянул и расправил перед ним ладонь. Республика глянул на неё и вспомнил, к чему привело предыдущее приглашение, однако быстро ответил взаимностью и согласно положил свою руку, после чего коммунист сразу потянул его к себе. Парень нерешительно перекинул через него ногу и осторожно присел на низ живота, при этом легко упираясь в торс руками, не осмеливаясь сесть полным весом. — Какие-то трудности, мой милый? — Мх. Н-нет… Нет. Ничего… — Ох, ну что за взгляд? Давай, всё хорошо. Но только не медли. Немного задержишься и вставить будет сложнее. Уже через пару секунд, практически сам не осознавая, что творит, Россия, словно по приказу, приподнялся и расположился над органом. Робко протянув руку под себя, он взял член своего отца, направляя его головку к своему проходу, одновременно с тем расценивая, какой он твёрдый. Парень уже приоткрыл рот, готовясь жалко произнести о том, что он не уверен, сможет ли такое, но его обогнала собственная мысль: «Я хотел это попробовать. Так чего я жду?», — может, он и это бы произнёс вслух, но решил, что любая фраза сейчас была бы лишней и, вдохнув, закрыл рот обратно, а когда он вернулся к тому, чтобы насадиться, его губы снова разомкнулись, словно знают, что ему сейчас придётся активно дышать и несдержанно тянуть стон, и рот его закроется нескоро. — Ладно… — тихо сказал он пустоте и, взяв орган покрепче, чувствуя, как головка упиралась в колечко мышц, что слегка дразнило коммуниста, привергся к попытке опуститься. Первым и самым пробирающим оказалось, когда головка вошла внутрь, испытывая терпение их обоих. Бедняга слегка ссутулился, пытаясь сдержать голос, чуть ли не рыча при этом. Его ноги ослабели ещё больше, из-за чего задача удержания тела значительно усложнилась и он был весь напряжён, соответственно, сильнее сжимая орган Союза. Однако второго, кажется, устраивал и такой вариант. Пока Россия пыхтел, прикладывая все свои усилия, чтобы побороть растекающуюся по телу ноющую боль, СССР прикусил нижнюю губу от опьяняющего наслаждения. С короткими возгласами, слезами на глазах Россия всё же смог погрузить в себя половину и, решив на этом остановиться, болезненно выдохнул. И хоть казалось, что Союз преследовал единственную цель, на самом деле он был обеспокоен его состоянием. — Россия? — Я сейчас продолжу, — с усталостью и одышкой ответил тот, хотя очень хотел отстраниться. — Постараюсь… Республика упёрся руками об его пресс и слегка выгнулся, пытаясь продолжать насаживаться. Внутри член казался ему ещё больше, а его упругость и твёрдость ни на секунду не собирались уступать мягкой плоти, безжалостно растягивая её. Послышался ещё один утробный скулёж, вырывающийся наружу, а руки сами сжались прямо на теле коммуниста, слегка оставляя царапины. СССР приложил руки чуть ниже бёдер, сам не зная, куда деться от такого блаженства, и не он один: Россия и не заметил, как начал возбуждённо стекать естественной смазкой, пачкая живот отца, сильно желая разрядку, особенно после тех манипуляций пальцами. Глаза норовили зажмуриться и уже наполнились слезами, так, что перед ними была или тьма, или размытые образы из реального. — Неужели, даже не остановишься? — с неким удивлением поинтересовался Союз, но тот лишь помотал головой, не желая тратить остатки сил на слова. — Ну-ну. Коммунист отнёсся скептически к уверенности своего сына, который, очевидно, сам не ожидал такой завзятости, что, в принципе, логично, учитывая, что он даже не удосужился дочитать рассказы. Но сейчас он переступал самого себя. И его старания служили лучшим доказательством тому, что он действительно желал, мечтал об этой ночи. Принимая эту правду, становилось несколько легче и он решился продолжить начатое. Россия начал медленно подниматься и Союз полагал, что он собирается просто слезть, но как же он удивился, когда его порой вспыльчивый, холодный и насмешливый сыночек с пошлым стоном опустился вниз, вновь углубляя член внутрь. Немного наклонившись вперёд, республика продолжил в том же духе. Полумрачная комната наполнилась постанываниями парня, пока он двигался в размеренном темпе, а после прогнул поясницу, пытаясь как-то улучшить эффект. Парень тут же ощутил, как усилилась давка в переднюю часть, подгоняя его к эякуляции. Внизу всё ныло, но он уже почти перестал это замечать, сосредоточившись на том, чтобы дать должное им с отцом удовольствие. Он не смотрел на Союза, но хорошо почувствовал, как тот сжал на нём руки, видимо, пытаясь сдержаться. Россия всё старался ускоряться, но это было для него трудно, тем не менее, внимательно следящий за ним СССР видел, что он начал действовать не в разнобой, а более продуманно и с определённой целью, даже направляя тело в нужное направление. Однако его финиш (скорее фальшфиниш) неожиданно оказался слишком близко: горячее семя в малом количестве начало выплескиваться на живот Союза и с блаженным ощущением разрядки Россия поднял голову и не думая останавливаться. — М-мф~ Рано… Хах… — Сейчас для тебя это норма. К тому же вышла лишь часть, так что готовься, что будет ещё. Это объяснило для республики, почему, несмотря на разрядку, он не ощутил полного облегчения, а его член оставался всё таким же возбуждённым. — Насаживайся глубже, — вдруг приказал Союз, сместив правую ладонь на его бедро и заставляя сесть полностью, как это только позволяет длина его собственного члена. Россия настороженно посмотрел на него. Он, конечно, старается на полную, но всё же в грани своих возможностей, и оседлать орган целиком казалось для него непосильным. Республика не сопротивлялся, пока Союз медленно насаживал его, надеясь, что всё окажется не так страшно, однако не тут-то было. Проходя в новую, ещё неизведанную глубь, Россия вдруг вздрогнул с преждевременным вскриком, широко раскрыл глаза и затрепешился, отчаянно пытаясь убрать с себя руки отца, что, оставаясь при своём, продолжал его крепко держать и заставлял сесть. — Я не могу! Пап! Слышишь?! — громче прежнего восклицал парниша, изгибаясь и дрожа за каждый новый сантиметр в себе. — Ты не можешь, потому что ты так думаешь! — перебил его СССР и, выдохнув, продолжил более спокойно. — Просто расслабься. Полностью. При всей той боли Россия всё равно не мог не кориться и не довериться ему. Если он намерен продолжать, рано или поздно ему пришлось бы испытать это. Закрыв глаза, Россия решился ослабить ноги, ощущая, как чужие руки, что до этого насильно его опускали, теперь предавали какую-то уверенность и надежду на успех. Учащённо дыша, парень испытывал получаемый результат, один раз даже уловив еле слышный вздох отца. Ещё немного и он ощутил нечто, удивившее его: он практически сидел на Союзе, умещая в себе его член. Россия открыл глаза в неверенье происходящего и даже, когда увидел, всё так же не верил, хоть и чётко ощущал эту заполненность и собственный пульс. Союз глядел на него очевидным взглядом, он ведь говорил, что Россия оседлает его и он это доказал. — Никогда не думал, что буду гордиться тобой за подобное, — сказал он, и парень слегка покраснел, представляя, какое же такое благородное достижение он достиг, но коммунист продолжил, и дальше он краснел уже вполне заслуженно, словно от лучших комплиментов. — А внутри тебя до безумия хорошо. Такой тугой… Правда, в начале уж сильно ты напряжён был, но ладно. За такие старания пора мне переключить ответственность на себя, — Россия принял озадаченный вид. — Ты этого заслужил. Это точно должно понравиться тебе больше. Союз особенно крепко прижал его промежность к себе, удерживая так надёжно, что не помог бы даже резкий рывок. — Зачем ты… — Нам обоим будет очень хорошо, поверь. Главное расслабься. Один раз он уже оказался прав (ну и до этого, разумеется, множество случаев) и проявлять повторное недоверие у России не возникало желания. И это было совершенно верно: лишь одного первого движения было достаточно, чтобы вызвать тот всплеск чувств и эмоций, от которого парню аж дух перехватило. СССР начал размеренно плавно двигаться, что явно ему нравилось, ведь из-за погружения во весь размер одновременно ласкалась абсолютно каждая часть его органа и всё, чего ему могло не хватать — это только скорости для достижения точки пика своего кайфа; а вот у республики это вызвало совершенно иные, новые ощущения — когда от него ничего не зависит и вся власть движений принадлежит только партнёру. Россия сполна смог это ощутить и так было лучше, ведь ему ничего не нужно делать, чтобы заполучить эти чувства. Союз снова оказался прав и парень был готов стонать это ему в подтверждение. Ему было невероятно хорошо. Член тёрся о простату, но не давил на неё, даря исключительное удовольствие. Парень лишь податливо выгнулся, пытаясь найти ещё более чувствительные места, и искусно мягко стонал между постоянным глубоким дыханием. И чем дальше, тем его отец делал это более глубоко и чувственно. — Н-нх, думаю, если бы я… лёг… Аф~ Было бы… легче. — Уже стратегии выдумываешь? — с малым удивлением спросил коммунист и остановился. — Быстро ты присвоился. Россия тут же вспылил, начав сквозь сбитое дыхание оправдываться и с жалостью объяснять: — Я просто предложил. Я больше не могу держаться ровно. СССР был этому рад и даже не скрывал, ведь с этой просьбой лечь, ему предоставится прекрасная возможность закончить это всё качественной работой, перестав баловаться всякими пробными попытками. — Хорошо, милый. Тогда дальше я сделаю всё сам. Союз сам же первым начал аккуратно поднимать с себя Россию, которого удивила такая простота решений. Орган без труда освободил его проход и парень облегчённо выдохнул, наконец ощутив освобождённость, хоть это было совсем не на долго. Не тратя времени, коммунист поднялся и уложил его на предыдущее место, буквально вжимая в постель своим весом, чтобы тот оставался почти обездвижен. Крепко удерживая республику при себе, Союз сразу начал вводить член. Россия хотел вскрикнуть, но тот сразу заткнул его поцелуем. Коммунист, можно сказать, резко изменился на глазах: больше никаких поблажек и подготовок с жалостью, только решительные движения. Парень упёрся в него руками, болезненно стонал в поцелуй, пытался отвернуться, но всё бессмысленно и лишь когда СССР полностью вошёл, вернувшись в горячее узкое нутро, довольно отстранился. — Вот видишь, он легко здесь умещается. Тебе стоит доверять своему отцу. — Нелегко это было! — возмущённо возразил парень, с болью подгибая ноги и пытаясь хоть немного отстраниться от паха. Чувства в этой позе оказались совершенно другие. Он еле смог привыкнуть к той, а теперь он даже не имеет права двигаться в свой такт или как-то его направлять. В общем, как Союз и сказал: он всё сделает сам, и от России сейчас мало, что зависит. — Прости, разве я не делаю то, чего ты хотел? — нависши над ним, властно спросил мужчина, излишне подчёркивая свою доминантность. — М? Напомни мне, что ты там писал? — Ах…хм-м, пап! — дрожащим голосом заскулил тот, когда коммунист начал двигаться в пол длины. — Удовольствия сразу не получают, мой дорогой, для такой награды нужно потерпеть, — возвращал его к реальности родной голос. — Вот тебе один из ответов. Можешь не говорить. Мы оба всё равно прекрасно знаем, что там было. — Да ты тоже… Ах! Не… Не так прост. Союз слегка усмехнулся, качнув головой, признавая свою не безгрешность, а после, словно в подтверждение тому, ускорился, подгоняя желаемый ритм. Дыхание заметно участилось, лишая его привычного невозмутимого вида, но он отвлекал от этого внимание, увлечённо целуя шею и ключицы парня, при этом подняв его бёдра так, чтобы иметь его было удобнее. А ведь Союз считался некоторыми настоящим примером для подражания, примером благоразумия и порядочности, он всегда поступал исключительно обдуманно — именно так, как сейчас трахал собственного сына. По согласию обоих, конечно, но всё-таки. Вот и весь его примерный вид на самом деле: держит под собой Россию, заставляя того, давясь слезами, краснеть и громко стонать, хоть и сам парень был ничуть не лучше. Это было их семейное согласие. — Подожди! Пап! Не… Ах! — Тебе стоит вести себя тише, если не хочешь, чтобы твои братишки или сестрёнка услышали нас. Из-за слишком долгого ожидания, Союз быстро набирал скорость действий, вследствие чего Россия неосознанно нарушал тишину, ведь соответственно грубости повышалась и громкость стонов. Звуки их ночного «воссоединения» и впрямь становились всё более откровенными и несдержанными, уж не говоря, что помимо их голосов и прочих пошлых звуков кровать под ними начинала тихо скрипеть в такт, что повышало риск выдать себя, учитывая так же замечающиеся иногда у республик проблемы со сном. Прискорбно было бы выдавать о себе настолько тяжкое, и с пониманием этого Россия всеми силами старался сдерживать голос. — Ты же сказал, что не будешь делать мне больно! — Видно, ты забыл о том, что провинился. Или считал, раз обнаружится такое дельце, я передумаю? — с серьёзностью спросил коммунист, оставив в покое шею парня. — Скоро привыкнешь. Знаешь, сегодня утром ты очень расстроил меня. Скажи, ты ходил к кому-то? Тебя кто-то там ждал? — Ах… Гх… О чём ты?.. Подожди. Ты меня ревнуешь? — постепенно останавливаясь, Союз тут же почти выровнялся в спине, и Россия впал в изумление, увидев, что так оно и есть. И даже одышка не помешала высказать ему цельные фразы. — Так вот почему ты меня почти не выпускаешь. И сердишься, когда я нахожу новых друзей. Союз замолк, с высока смотря на того каким-то виноватым и одновременно обозлённым взглядом, при этом трудно дыша и хотя отвернуться. Через пару секунд холодный, лишённый всякой нежности голос разорвал тишину: — А что, ты когда-либо любил так же сильно? Мокрый, красноречивый взгляд парня так и говорил: «А разве ты не знаешь?», что Союз чётко прочёл и его агрессия снова погасла. Как он смеет требовать доверия, пока сам же его не проявляет? Это было нечестно и его начала гложить совесть, что на удивление явно наблюдалось на его скупом на эмоции лице. Ни один из них больше не нуждался в объяснениях. — Чёрт!.. — тихо выругался мужчина, когда после утихнувшего гнева почувствовал, что зря остановился, прервав удовольствие. Союз почувствовал неприятный дискомфорт и это нужно было немедленно исправлять. Россия без слов понял, что что-то не так, потому, когда СССР вернулся в исходную и, сильно сжав пальцы, снова приподнял его нижнюю половину тела, не считал его действия эгоцентричными. — Прости, но я должен… — произнёс он и, стиснув зубы, резко втолкнулся, за чем сразу вернул утраченную скорость, выбивая из парня голос, а из кровати тихий скрип. Когда внутренний огонь вновь вспыхнул пожаром, а Союз удовлетворённо активно дышал, догоняя то наслаждение, к нему вернулась способность высказывать всякие повинительные фразы со своим опошляющим смыслом, которые, возможно, как-то помогали ему быстрее достичь нужного эффекта. — А знаешь, ты всё равно очень плохой. Ты нарушал дисциплину, не выполнил моё задание. Так что сейчас я не должен буду тебя жалеть, мой дорогой. Тем более, ты же у нас «давно уже не маленький». — Нет! Нет! Не над… Гх-ах! Н-н… Снова. Постоянный беспрерывный стон, быстрые глубокие движения с которыми имеют уже давно опытных. Союз не забывал о взаимности и, помня в какой точке республика отдавался больше всего, решил направить давление именно на неё. Память ему не изменяла, и он практически с первой попытки чуть ли не вбился в простату несчастного. Неожиданно Россия вскрикнул и тут же закрыл рот, сильно прижав рукой, когда ему захотелось просто кричать. Слёзы ручьями лились с его зажмурившихся глаз, а после того «столкновения» он даже ударил рукой по одеялу и сильно сжал ладонь, изгибая тело до боли в позвоночнике. Однако невзначай на прорывающиеся приглушённые вскрики СССР продолжал в том же жёстком темпе. — Останавливаться уже поздно. В какой-то степени «наказание» являлось даже просто прикрытием тому, что Союз уже находился на прямой к тому, чтобы довести дело до конца. Даже спустя весь этот путь, в девственном, молодом теле было довольно узко, но СССР был заинтересован в ещё более ярких ощущениях, пусть от такого будет трудно им обоим. Коммунист сжал ягодицы сына, затрудняя проходимость и заставляя проход стать уже, от чего Россия начал чувствовать его член ещё чётче. В бедрах заныло ещё больше, сводя почти все мышцы, что вызывало болезненные ощущения, — и, Господи, как же парень уже устал их испытывать, ему казалось, всё длиться очень долго, и он не понимал, как его угораздило попасться в этот капкан, — однако неожиданно он получил свой труднозаслуженный подарок. Снова тот сладкий стон~. Да, он всё равно заливался слезами, держал руку, громко стонал и вскрикивал в неё, но делал это из-за приятного, переполняющего чувства, что топило и душило в себе всю ту боль. Парня пробирала дрожь и он снова был готов кончать. Достигая своего личного пика удовольствия, Союз оттрахивал республику с такой завзятостью, будто они делают это уже раз в пятый, но Россия пожертвовал силами, чтобы потратить их на очередные умоления: — Пап, так… быс… Слишком быстро! — Сам виноват, солнышко. И ты сам этого хотел. — Не так сильн… — слова обрываются болезненным всхлипом, и Россия откинул голову назад. Он закрыл глаза, из которых продолжали стекать слёзы, но ему становилось легче: у него произошла разрядка, полная, в отличие от предыдущей, а значит, максимально приятная, без мучительного чувства незавершённости. Парень поражался самому себе: даже сейчас он не злился на отца, более того, он поймал себя на том, что сам виновен в своей былой, теперь, как и его девственность, уверенности, ведь за время всех тех фантазий и одержимости Союзом забывал учесть пару фактов. Первое: сами размеры Союза. Второе: его выдержку и силу, мощь которых тот сам не всегда рассчитывает. А даже если он сейчас осознаёт, что груб для первого раза, всё равно не остановится: Россия должен быть сильным, он должен терпеть. Россия наслаждался. Ему уже стало почти безразлично, что происходит вокруг и что будет дальше. Он просто чувствовал, как его же сперма стекает по талии, иногда прокатываясь вниз по спине, а оттуда уже оказывалась на ткани постельного белья, и откровенно стонал, так, что его могли бы поставить в сравнение, но всё, о чём он сейчас беспокоился, это, чтобы не делать этого слишком громко. С влажным звуком, шлепками, стонами и сбитым дыханием их обоих, коммунист продолжал своё постыдное дело, пока вскоре резко не остановился, сместив руки на бёдра и всадив орган так сильно, как только смог, при этом крайне крепко прижимая тело сына, создав невероятную плотность их наружной близости. С трудным, но облегчённым мычанием СССР замер на месте, сильно наклонив голову, так, что его лица не было видно. Это был момент его наслаждения, такого, что его самого пробрала восхитительная лёгкая дрожь. Горячее семя струёй влилось вглубь парниши, что вздрагивал и тихо ахал, подгибая ноги, от дарованного им наслаждения. Грань между гадким и зачаровывающем между тем была слишком тонка, однако и Союз, и даже принявший в себя Россия единомышленно находились на грани удовольствия этого аморального, грешного, неприемлемого поступка. Всё равно. И весь мир не имеет никакого значения, чтобы как-то на это повлиять. Всем всегда было известно: отношения Союза с Россией — самые тесные; и теперь всё только усугубилось. На них могли бы смотреть с непониманием, презрением, но они нашли. Нашли то, чего желали — друг друга. Когда всё закончилось, сам уже уставший Союз позволил себе снова двигаться и, аккуратно опуская таз сынишки, медленно вынул орган. Россия смог убрать руку от лица. Всё закончилось, наконец и к печали одновременно. Парень запрокинул голову, глотая слюну и глубоко, самоуспокаивающе дыша. — Это чудо, что мы пришли к согласию. Я и надеяться не мог, что однажды такое произойдёт, — с усталым удовлетворением произнёс СССР, собираясь лечь рядом, но успел лишь только присесть бочком, когда Россия, с более измученным видом, заговорил с ним. — Мы бы могли не скрывать это так долго… Если бы знали. — Исключено. Тогда было бы рано. Видно, самой судьбой был предрешён этот день. Подсунув одну руку под спину, а вторую под колени, Союз взял Россию, решив переложить его соответствующе кровати. Моментом парень прорычал от боли и ему пришлось извиниться за принесённый дискомфорт, хоть это и не поможет от дальнейших проблемок-последствий. Когда коммунист положил того на новое место и затылок парня утонул в мягкой, холодноватой подушке, ему явно полегчало. Упёршись руками по сторонам от него, Союз продолжал держаться, нависая над ним и внимательно проверяя, действительно ли всё хорошо и тот без осложнений приходит в нормальное состояние. Союзу было крайне трудно удержаться, видя в тусклом освещении торшера своего республику с одышкой, румянцем, обнажённого и мокрого. Это было слишком. А ведь всё это его рук дело. Почти неожиданно мужчина закрыл свои светлые глаза и потянулся за поцелуем. Россия вздрогнул, как в первый раз, когда тот поцеловал его в губы, но, быстро сообразив, ответил взаимностью, и тот смог смело углубить поцелуй, собственно играя и распоряжаясь, куда скользкий язык завернёт в следующий миг. Однако из-за усталости и одышки длилось это совсем недолго, потому скоро с причмоком им пришлось разорвать поцелуй. — Прости, что так вышло. — Что? — Я про грубость. Парень опустил измученный взгляд, чувствуя, что щёки и виски уже почти высохли от слёз. — Н-нормально всё… Ничего ведь не случилось. В этот же момент в головах обоих отдалённо раздался тот приглушённый в руку, ничто иное, как крик, плачь, умоляющий протяжный стон. «Ничего не случилось». Но парень вернул себе оптимизм, с усталым смешком спрашивая: — Я ведь сидеть смогу? Мне ещё перед всеми как-то находится с этим нужно. — Хэх, прости, не могу сказать, — улыбнулся в ответ коммунист, а затем вернул виноватый вид. — Но спасибо, что стерпел. И… Если ты начнёшь меня опасаться, я всё пойму. — Нет-нет. Всё хорошо. Союз сам всё видел, потому не особо верил в слова сына, но всё же обвинять во лжи тоже не мог и, поглаживая того по щеке, продолжил: — Россия, я знаю, что делал и я всё слышал. Не пытайся меня оправдать. Если всё в порядке, так оно и будет. Хорошо? Парень согласно покивал головой и Союз немного отстранился, вернув руку вниз в качестве опоры. Затем комната погрузилась в неловкое молчание. Россия повернул голову в сторону, где всё это начиналось, оглядывая затуманенным взглядом мебель и тому подобное. Союз же продолжал осматривать сына, стараясь подсчитать лично для себя все те нанесённые убытки. Он испытывал стыд, ведь, открыто говоря, сорвался. Где же тогда были его известные сдержанность и холодность? Видимо, они были для всех. Всех, но только не для России. С ним возгорали самые пылкие чувства и непозволительные мысли. — Теперь я точно не высплюсь… — неожиданно разорвал молчание тихий, монотонный голос парня. — Так устал. Надеюсь, никто не узнает об этом… — Зачем тебе высыпаться? — Но завтра же рано вставать. Ты говорил, мы все куда-то… Союз айкнул, махнув рукой. — Я это планировал, чтобы выпроводить всех из дому и мы остались одни, но, как видишь, пошло всё вне плана. — Оу… Неожиданно. Значит, всё отменяется? — Ну что ты, мы ведь не можем всех подвести. Но отблагодаришь за это меня именно ты. СССР вновь наклонился к любимому сыночку и заботливо поцеловал в лоб, как всегда делал это в его детстве. Ностальгия… Но уже совершенно под другим смыслом. — Спокойной ночи, мой дорогой.