Давай останемся

«Когда проживаешь что-то до конца, нет места ни смерти, ни сожалениям, ни мнимому возрождению» — Генри Миллер, Черная весна. День был замечательный, голубой и солнечный. Лучи ломались и застревали в запыленном стекле, скакали с витрин и окон, припекали голые шеи. Они сидели на крыше, оба нараспашку. Лениво щурясь, Даби курил, наблюдая, как Ястреб наворачивает круги в воздухе: непонятно зачем — то ли рисуясь перед ним, то ли с высоты птичьего пытаясь разглядеть, не успело ли там внизу произойти что-то страшное, не нуждается ли в его помощи какая-нибудь заблудшая, попавшая в беду душа. Игнорируя его геройские замашки, Даби наблюдал, как тот приземляется рядом, раскачиваясь, словно на гамаке, оседая на бетон маленьким одиноким перышком. Дунет ветер — и унесет в неизвестном направлении. Солнце липло к черным волосам, нагревая голову, но весенняя прохлада не давала перегреться. Уносила мысли сквозняком, растворяя их в окружающей синеве вместе с дымом. Он задавил сигарету еще на середине, по правде говоря, курить в такие дни не хотелось совсем. Сигареты прикуривались бездумно, по привычке; две крепкие затяжки, чтобы осознать: ему легко дышится и без них. Еще парочка — потому что жалко выбросить. Удивительно. Рядом с Ястребом всегда так легко и приятно дышать. Просто дышать полной грудью. И этого так много и одновременно так мало. Как мягкое, почти призрачное прикосновение к щеке, на стыке дня и ночи, живого и мертвого, любопытными пальцами по линии скоб. Это как впервые стукнувшиеся под столом колени, упрямо оставшиеся прижатыми друг к другу. Чужой взгляд из-под ресниц, вязкий, затягивающий, бросающий вызов и одновременно уступающий, позволяющий отступить; словно ловушка для солнца, паутина из веток и сухой листвы, смола, в которую неосторожно угодила одна глупая-преглупая муха. Янтарь, сосны и песок. Даби видит отражение себя в глазах Ястреба; таким, каким он никогда не был, таким, каким вряд ли уже когда-нибудь станет. Он замирает. И вместе с ним замирает его сердце. Время тянется, словно все та же смола. Миг, застывший в янтаре. Моргнув, Даби прогоняет это внезапное наваждение прочь. Дряной запах кофе из забегаловки снова бьет в нос. Сладкий, залитый молоком, ставший почти одним оттенком с его волосами. И его — горький, продолжающий дымиться. Пока оно горячее, вполне терпимо на вкус. — Я пытаюсь понять, ты что, сейчас флиртуешь со мной? Бедная птичка так отчаялась возвращаться с пустым клювом, что готова пойти даже на это? Ястреб опускает глаза и прячет улыбку за стаканом с кофе, но его колено остается в том же положении. Вот ведь засранец. — Разве я флиртую? — переспрашивает Ястреб; игнорируя красноречиво вздернутую в ответ бровь, он беззаботно пожимает плечами. — Хотя не знаю, может, и флиртую. Профдеформация, не принимай близко к сердцу. — Мечтай. Крылья хлопнули в воздухе. Раз-другой. Снова солнце. Рядом с Ястребом в его жизни стало слишком много солнца. Даби почти отвык от него, а Ястребу оно чертовски к лицу. Теплые лучи подсвечивают кожу. Красиво. Небо и простор. И он снова сидит спиной к пропасти. Даби же по старой привычке занимает место у стены. Поближе к выходу. Расширяя обзор, и в случае чего готовясь к отступлению. Хотя если все станет совсем уж погано, у него есть Доктор, всегда готовый подсобить. — Ты все еще не сдаешься? — усмехается Даби. Взболтнув выдохшееся пиво, смотрит прямо в глаза. — О чем ты? — удивляется он в ответ. — Мы так много времени проводим вместе. Что такого в том, что я хочу узнать человека, с которым сотрудничаю, лучше. Именно как человека. Даби не отвечает. Хочет ли Ястреб узнать его лучше? Осталось ли в Даби еще хоть что-то от человека? Или он просто один сплошной концепт; функция. Собственная больная фантазия о себе. Или дурной сон ребенка. Сочинение на тему: «я без понятия кем я стану, когда вырасту, но я точно знаю, кем бы я не хотел стать». — Давай сыграем в игру, — неожиданно предлагает Ястреб и сбивает пером крышку. — Две правды и одна ложь. Что скажешь? — Может, лучше две лжи и одна правда. — Даже тут пытаешься сторговаться. Ради бога, не будь ты таким мелочным. Ладно, я начну. И он начинает. Но не с какой-то ерунды, что было бы очень даже предсказуемо. Он говорит про детство, про нарушения правил геройского кодекса, про то, как искалечил одного беспричудного мужика, отправив прямиком в реанимацию. Может, это и звучит немного наивно по сравнению со всем, что за свою жизнь успел натворить Даби, но и они тут вроде как не грехами меряются, так что вполне сгодится за чистосердечное. — Я знаю три языка, я никогда не летал на самолете, я не почувствовал никакого раскаяния, когда один человек умер по моей вине. — Последнее. Это правда, первое думаю тоже. Ястреб пожимает плечами, мол, очень жаль, но мимо; тему дальше он не развивает. И вот пойми, что из этого ложь, а что ложь только от части. Прелесть этой игры, что даже вводя правдивые факты, ты можешь легко их изменить, расставить неверные акценты и все, что казалось правдивым, переворачивается с ног на голову. — Твоя очередь. — То есть я не угадал, да? — Ястреб в ответ молчит. — Ну и неважно. Три факта значит, ладно, дай подумать, — Даби тянется за сигаретами и смотрит в небо. — Это мой настоящий цвет волос, двадцать минут я горел заживо, ты мне ужасно не нравишься. Склонив голову, Ястреб смотрит на него, будто оценивая. Прелесть этой игры в том, что всегда можно оставить решение за другим игроком. — Я думаю, что все сказанное — это ложь. Даби хватается за сердце и таращит на него глаза. Искреннему проявлению эмоций он предпочитает высокохудожественные кривляния. — Боже, неужели, ты увидел мои отросшие корни? Что ж, теперь мне придется убить тебя. Прости, но ты знаешь слишком много. — Значит, я угадал? — в победном жесте Ястреб вздергивает кулак. — Всегда знал, что в глубине души я тебе нравлюсь. Даби подходит ближе и почти нежно шепчет: — Умри. Он толкает его с парапета, и перед тем, как свалиться вниз, Ястреб делает страшные-престрашные глаза. За что, Джонни. За что? На одну секунду Даби забывает про причуду, и от этого внутри по-странному холодеет, но затем до слуха доносится хлопок крыльев. Еще и еще. Фигура Ястреба возвышается над ним, зависая в воздухе и закрывая собой солнце; и он вновь улыбается, широко и ярко. — Если ты хотел прикончить меня, амиго, ты выбрал не самый удачный способ. Против воли улыбка растягивает губы, и Даби ничего не может с собой поделать. — Позер. *** Даби свешивается через перила на его балконе, тянется, чтобы стряхнуть пепел. Ястреб поглядывает вскользь, осторожно следя за ним, пытаясь понять, не обдолбался ли он чем перед приходом. — Как думаешь, куда спешат все эти люди? — пытаясь отвлечь его разговором, спрашивает Ястреб. Но Даби будто и не слушает, словно он не здесь. Солнце клонится к закату. В то время как зима потихоньку отступает и дни становятся длиннее, небо тонет в каких-то невероятных красках, словно в агонии. — Ускользающая красота, — ветер доносит эти слова до Ястреба, и он не может понять, не ослышался ли он, шутка ли это. — Люди не умеют ценить простые мгновения жизни. — Сколько пафоса, ты меня пугаешь. — Бу. Взявшаяся будто из неоткуда нервозность застает Ястреба врасплох. Даже если это просто шутка или какая-то новая игра… Ястреб не уверен, что хочет знать правила. — Ты сейчас напомнил мне одного мальчишку с моей практики, который… Усмехнувшись на всякий случай, он вновь скашивает глаза в сторону Даби, но все слова застревают прямо в горле. Ястребу кажется, что он увидел что-то, чего ему не следовало видеть. — Ты теперь убьешь меня? — снова говорит он. Он сегодня слишком много говорит. Суета и смех, какие-то неуместные, лишние движения. И Даби, чертов Даби, совершенно точно не собирается ему подыгрывать. Он слишком спокоен, смотрит так, словно пытается хорошенько запомнить. Так смотрят самые близкие люди, перед тем как попрощаться навсегда. В последний раз солнце качнулось у линии горизонта и упало в холодный черный океан. Мечтательная и глупая улыбка перекатила сигарету в уголок рта. Даби отвернулся, но ничего не ответил. *** Пыльный свет и миллион оранжевых и желтых бликов. Даби жмурится, и солнце, надавив на веки, расплывается под ними бордовыми и белыми пятнами. Воспоминания проносятся перед внутренним взором, мелькают, словно выцветшие на солнце проржавевшие вагоны. Даби лет тринадцать, не больше. Он держит в руках маленькую мыльницу, игрушечный фотоаппарат сестры, с вложенными внутрь картинками. Волшебная штука, посмотрев в которую, можно увидеть заснеженные шапки гор, пустыню и каньоны, океан без конца и без края, а затем моментально переместиться на экзотические Филиппинские острова или прямиком во влажные опасные Джунгли. Переместиться куда-то очень далеко, неважно куда, главное — подальше от дома. Картинка с Джунглями была его любимой. Даби часами мог пялиться на старый затертый полароид и представлять себя то бесстрашным охотником, то гигантским тигром-людоедом. Сестра ревела, когда он отбирал у нее фотоаппарат, звала на подмогу среднего. Поэтому он предлагал им игру. Дети смотрели на него с любопытством и недоверием: он все еще был для них чужаком, все равно что соседский ребенок за забором. Он предлагал им поиграть в Сафари, где он был тигром с бесшумной крадущейся походкой, с огромном зубастой пастью, от которой тянуло жаром и кровью. Он был огромным хищником, он был сплошным сплетением мышц, чистой мощью, перекатывающейся под гладкой полосатой шкурой. Сестра и брат поднимали визг и разбегались, а он ловил их. Ловил и рвал на части. Папина гордость… Отец никогда не говорил, что Даби его подвел. Но он почувствовал это сам, как чувствуют все дети, когда они больше не к месту, когда не нужны. Он увидел это в его недовольно нахмуренных бровях, в повороте головы, он услышал это в его удаляющихся шагах. Эта дверь закрылась для него навсегда. Он больше не к месту, он не нужен. Все меньше времени отец уделял их тренировкам. «Тебе лучше оставить эту затею», — говорил он. Даби уже знал, как справляться с ожогами, и где в их доме лежит аптечка — тоже. И он тренировался, тренировался, тренировался, как проклятый. Но становилось лишь больнее. Теперь он был тем, кто живет в правом крыле дома, в то время как в его бывшей комнате ползал, учился ходить, говорить и пользоваться причудой совсем свежий, появившийся недавно на свет ребенок. Теперь он почти не видел отца, зато стал чаще видеть мать. Красивая, молодая женщина с печальными глазами. Незнакомка. Когда-то давно он еще называл ее мамой, но с каждым годом это слово все меньше просилось на язык, да и повода обращаться к ней напрямую вроде как не находилось. А ей словно было неловко оставаться с ним наедине. В ее движениях сквозила какая-то неуверенность, какая-то недостаточность. Перед тем как лечь спать, она заходила в комнату, чтобы недолго посидеть рядом. Словно она не знала, нуждается ли он в ее присутствии, не слишком ли он взрослый для сказок и поцелуев на ночь. Нуждается ли она в присутствии этого ребенка в своей жизни. Даби притворялся, что засыпает, а затем выходил в коридор и шел по ее следам. Еще теплым, босоногим. Она заходила к другим детям, а Даби садился у закрытой двери и слушал, как она читает им, как ласково и тихо переговаривается с младшими. — Ты так похож на своего отца, — Даби замер, попытавшись убедить себя, что глубоко запрятанный испуг в тихом голосе матери ему только послышался. Он лежал с закрытыми глазами, боясь пошевелиться, выдать себя из-за дыхания. Она вставала и уходила (всегда уходила), будто пыталась сбежать из горящего дома. Будто… *** «Эй там на задних рядах» Даби вздрагивает, когда телефон вновь вибрирует в ладони. «Не спи» Он поворачивает голову и ловит сияющий взгляд Ястреба. Он прорывается сквозь толпу, словно яркий луч софита на сцене, ослепляя, погружая все вокруг в кромешный мрак. А затем Томоясу наклоняется к Ястребу, шепчет на ухо, отвлекая — переманивая внимание на себя. Даби хочет избавиться от всех этих людей. Томура никчемный оратор, но ему это мероприятие до лампочки, еще больше чем самому Даби. Все уже доказано на деле. Толпа от него без ума, Ре-Дестро давится слюной от восторга, гигантский монстр укрощен и едва не виляет перед ним хвостиком, а он плюет в них всех с недосягаемой высоты собственной ненависти. Празднует свое торжество мир недочеловеков. Даби вновь пытается поймать взгляд Ястреба, но он ускользает от него; остаются лишь неясные обрывки: мех, перья, волосы. Толпа ломает Ястреба на части, дробит. «Посмотри на меня, посмотри, я прошу, оглянись». Даби с удовольствием избавился бы от каждого в этом зале. Чтобы они остались только вдвоем, чтобы Ястреб смотрел только на него. И не отворачивался. Никогда не отворачивался. *** — Отметим победу? — предлагает Ястреб. Его перья разбросаны по всему салону, солнце припекает через лобовое, а в багажнике раскачивается пара трупов. Даби должен был избавиться от них еще утром, но забыл, отвлекся. Опять. Ястреб открывает окно, Ястреб включает радио, Ястреб болтает о еде и каких-то понтовых ресторанах доставки. Даби едва не вписывается в шлагбаум на переезде, но успевает резко затормозить. Глухой стук отвлекает Ястреба от болтовни. — Что это было? — Ничего, — Даби делает радио громче, портить аппетит и настроение не хочется совершенно. — Кстати, знаешь, живу тут всю жизнь, а никогда не был у океана. — Шутишь? — Неа. И плавать я не умею. — Я тоже, — признается Ястреб и улыбается. Одно из его перьев ласково скользит по коже, и Даби думает, что если Ястреб сейчас заострит его и вонзит прямо в горло — он даже не обидится. Лишь бы не в спину Он умрет счастливым. С его рукой на колене. С воспоминаниями о том, как Ястреб целовал его этой ночью, доверчиво прижимаясь всем телом. Кажется, что теперь этот образ навечно выжжен на обратной стороне его век. Такой же яркий, как и он сам, почти осязаемый. Впервые за долгие годы он вновь ощутил, что такое настоящая жадность. Хотелось еще — больше, ближе. Сердце Ястреба колотится в грудь. Так близко к его собственному, но все еще недостаточно. Вывернуться бы им обоим наизнанку, и крепко сплестись в объятиях. Как мышцы обнимают кость, как внутренние органы тесно вжимаются друг в друга. Маленький красивый мужчина в его руках. Пьяный, чувственный и задыхающийся. Хотелось овладеть им полностью, обнять и сложить — как кошка, складывает под себя лапы, как ловко складывается в руке любимый перочинный нож. Сверху он весь — мех, замша и перья. Волосы, заглаженные ветром. В них приятно зарываться лицом, пропускать сквозь пальцы и тянуть на себя. Под слоями одежды подтянутый живот, колени, локти, плечи, бархатистая и вкусная кожа, сливочная и одновременно терпкая. Даби хотел бы найти источник этого запаха: он вжался бы в него лицом и дышал им до обморока. *** Так много вещей, которые Даби никогда не пробовал, но теперь, когда сердце в груди отсчитывает последние удары, хочется испытать все. Разделив каждое мгновение на двоих, растянуть время до бесконечности. Он слышит, как стонет и вздыхает океан, бескрайняя громада воды, подступающая пеной к его коленям. Здорово. Нужно будет передать Доктору спасибо, что так лихо перенес их сюда. Но, наверное, уже не успеет поблагодарить лично. Во вторник после полудня Ястреб предает Лигу. Даби ничуть не удивлен. Единственное, на что он надеялся, что в этот момент Ястреб будет уже где-то очень-очень далеко. Однако все сложилось иначе. Суета и бойня. Шигараки направляет распад прицельно на Ястреба, но Даби оказывается быстрее. Бросившись к нему, прикрывает спиной. Ему не жаль. Под ребрами (там где раньше были ребра), как и в глазах Ястреба, пустота. Даби хотел бы снова увидеть в них небо и простор, все дни и ночи, проведенные вместе, и бесконечную бездну вариантов. Что, если... Вспенивая кровь, вода под ними окрашивается в розовый. Он умирает. Но это ничего. Это ерунда. Он ничего не стоит. И его жизнь — тоже. Но он был счастлив, недолго, но так абсолютно и беспамятно, что, кажется, так было всегда. Как же глупо было думать о том, чтобы убить его. У Ястреба дрожат губы. — Эй, ладно тебе. Как глупо было сопротивляться. Только время зря потратил. Хочется сказать что-нибудь, но больше услышать. Но что? Что все будет хорошо? Вранье. Он умрет, а Ястреб останется. И ему придется с этим как-то жить. И все же… Хочется сказать ему, чтобы он постарался. Чтобы он, блять, изо всех сил постарался. Живи-живи-живи, пожалуйста, живи. — Скажешь что-нибудь хорошее напоследок? — Даби кашляет, закончить сил уже нет, жизнь так стремительно вытекает из него, но он продолжает из одного лишь упрямства. — Нет? Ну и ладно, тогда я попробую… Чтобы сразу, за двоих. Хотел бы Даби сказать, что Ястреб, предатель и гнида, разбил ему сердце (возможно, эти слова облегчат Ястребу душу). Хотел бы Даби остаться с ним еще ненадолго, вдвоем и в полной темноте. Сложить его и обнять, прижав еще ближе. Даби хватается за ускользающее тепло: берет за руку и в последний раз переплетает их пальцы. — Прости меня. И спасибо за все.