Цветные картинки

Сюэ Ян прожил в лесу недолго. Даочжан считал, что под открытым небом он опять заболеет, и наотрез отказывался иметь с этим дело. Сюэ Ян в ответ смеялся. Он не был способен болеть, чувствовал себя как никогда полным духовных сил, быстрым и острым, как меч, почти неуязвимым. Он мог бы жить в лесу сколько угодно, как зверь, как дух, если бы даочжану того хотелось, но даочжан настаивал на другом. И даже если он руководствовался жалостью или привычкой, а не чистым желанием, Сюэ Ян не был привередлив. Он с щекочущим, почти болезненным наслаждением остался, в этот раз — как тот, кого даочжан позвал, кого выбрал. Любовь тоже была искусством со своими запутанными, интуитивно постижимыми законами, и Сюэ Ян чувствовал, что что-то сработало. Так они снова зажили вдвоем в доме у болот. Даочжан неустанно трудился: по утрам тренировался, потом сажал, сушил, измельчал травы, наведывался к больным. Слава о нем распространилась быстро, в деревню потянулись страждущие всех мастей. Селяне, не беспокоясь о благородстве, мгновенно ухватились за возможность приторговывать едой и ночлегом для путешественников — люди есть люди. Вся округа остервенело оздоровлялась и богатела руками даочжана, а тот, разумеется, почти не брал платы.  — Ну ладно, ты жалеешь бедняков, это я понимаю, — тянул Сюэ Ян как-то вечером, положив голову даочжану на живот. — Но этот сегодняшний толстый торговец богат. — Я не смог помочь ему. — Ты потратил время и травы. Да хватило бы уже того, что ты трогал его потное тело вот этими своими руками, — Сюэ Ян брал даочжана за запястье и совал пропахшие чем-то горьким пальцы в рот.  Даочжан хмыкал. — Тебе не хватает чего-то? Может, одежда прохудилась или заканчиваются дрова? — Н-т, — Сюэ Ян закатывал глаза и с сожалением выпускал даочжановы пальцы изо рта. — У меня все есть, кроме твоих поцелуев. Не закончились они, а? Даочжан усмехался и тянулся целоваться.  Не так на ней было и плохо, на этой его тропе покаяния. В деревне Сюэ Яна не любили. Но не было еще места, где его любили бы, поэтому он не возражал. Его забота была следить, чтобы любили даочжана, чтобы обходились с ним так, как он того заслуживал. Поэтому Сюэ Ян шатался по улицам опасной тенью, ел соседские яблоки и всем ласково улыбался, чтоб не слишком разбаловывались чрезмерной даочжановой добротой и не садились на шею. Люди опасливо обходили его по дуге, не поднимая глаз. Он был доволен. Впрочем, у Сюэ Яна тоже были дела. После успеха проекта с глазами он продолжал экспериментировать с вплетением темной ци в живые ткани, черпая материал для своих изысканий из болот, полных всяческой мертвечины. В перспективе это, несомненно, несло массу интересных возможностей. Но для начала хотелось восстановить руку — с ней было бы удобнее ласкать даочжана — эта мысль всегда мелькала первой, хотя двумя руками, разумеется, было бы удобнее делать что угодно, от подготовки углей для жаровни до разделки кабанов.  Увы, мертвая материя форму руки принимать отказывалась. На ее месте получались то жутковатые черные стебли, то какие-то щупальца.  — Сдается мне, надо искать чуть менее болотный источник ци, — щупальце слушалось Сюэ Яна плохо и то и дело само тянулось к даочжану.  Тот, занятый сортировкой трав, смеялся и уворачивался от прикосновений. — Эй, щекотно же. — Потерпи ради науки, изувер, — с деланым укором увещевал Сюэ Ян, хватая его за волосы, такие мягкие. С чувствительностью щупальца всё было более чем в порядке. Даже жаль, что в деревне эта необычная конечность вызвала переполох — и Сюэ Ян, с ленивым удовольствием напугав пару селян до полусмерти (в укоризненном даочжановом: “Ну что ты делаешь, А-Ян?” — дрожал сдержанный смех, как луч солнца в колодезной воде), все-таки отказался от нее и продолжил эксперименты. Иногда по вечерам даочжан замирал, его лицо становилось неподвижно, дымчатый потусторонний взгляд пуст, между бровями ложилась знакомая складка. Было ясно: он вспоминает. Хотелось извлечь из даочжана эти воспоминания, как сорную траву, сжечь, вышутить, сцеловать тьму с его лица, вот только она была слишком крепко сплетена, сращена с остальным даочжаном и поэтому тоже драгоценна. Чувство бессилия Сюэ Ян ненавидел. Хмурый и молчаливый, он садился у даочжановых ног, лениво вытягивался, откинув голову на его колени, и даочжан бездумно зарывался пальцами ему в волосы. Комната смотрела в бескрайнюю ветреную пустошь, в усеянное звездами небо. За алтарем Гуанинь скреблась мышь. Сюэ Ян с мрачным смирением думал, что власть даочжана над ним, вместо того чтобы ослабеть, когда желания исполнились, стала только сильней. Но твердые, искусные пальцы даочжана массировали висок — и это было лучше свободы.  Интересно, думал Сюэ Ян беспокойно, есть ли в даочжане такая же неутолимая нужда? Хоть немного? Как узнать? В другие, более веселые вечера даочжан лежал на кровати, прикрыв новообретенные глаза ладонью, будто за день устал от зрения, а Сюэ Ян, усевшись рядом на полу, по старой привычке читал ему вслух, подшучивая над сюжетом. Даочжан смеялся. Потом они долго целовались в полумраке, в тишине. Горела свеча, танцевала на алтаре Гуаньинь, печь топилась хорошо и в доме было тепло, можно было раздевать даочжана медленно, неторопливо доставать его тело из белых тряпок. Можно было навалиться на него, покусывать, оставляя отметины, прислушиваться к смешливому пофыркиванию и рваным вздохам.  Дождь шумел за окнами, тарабанил в крышу — хорошо, что залатали. Оба они, вечно бездомные, были дома. Сюэ Ян любил ласкать даочжана ртом, долго и старательно нежить, впускать в горло член, пока такой вечно строгий, собранный Сяо Синчэнь не делался растрепанным и раскрасневшимся, пока не терял всё свое хваленое самообладание, нетерпеливо толкаясь глубже, что-то сбивчиво шепча. Сюэ Ян пьянел от наслаждения и власти, от вида обнаженных даочжановых бедер и пупка, над которым белела задранная рубашка. Он готов был задохнуться, захлебнуться, лишь бы не прерывать этот восхитительный ритуал до его естественного, желанного финала. Он уже и забыл, что когда-то считал подобное унизительным. С даочжаном ничего не было унизительным, всё было возвышающим, всё делало Сюэ Яна могущественней и больше. Интересно, что сказал бы мальчик из Куйджоу, мечтавший заполучить всю силу, все богатства, все конфеты этого мира, узнай он, что почувствует себя самым сильным, самым богатым и везучим из людей в простой комнатке с видом на топь, да к тому же с членом во рту?  Какая все-таки ирония. Что ж, вместо земных богатств он заполучил себе чудо. В деревню после тягучей зимы возвращалась весна. Нежная зелень брызнула по саду, задуло с болот сырым ветром. Частью Сюэ Ян был доволен — как и у всякого живого существа, у него поднималось настроение от солнца и тепла, — но частью жалел о зиме, когда вечера были длинней, беспокойный деревенский люд смирно сидел по домам и можно было много-много времени проводить вдвоем с даочжаном — на кухне, на циновке, в постели.  Теперь даочжан часами возился с болезными крестьянами, и Сюэ Ян, впервые получив некое подобие руки, сжимая и разжимая когтистые черные пальцы, размышлял, не припугнуть ли этих страждущих, чтобы страдали поменьше, не создать ли для них, так сказать, импульс стать поздоровей?   В свободное от визитеров время даочжан что-то сажал в саду. На его спокойное, строгое лицо падал солнечный свет, и он щурился, обтирал лоб тыльной стороной ладони, размазывая по нему грязь — и хотелось то ли повалить его в сырую траву, целуя, то ли стоять и смотреть, не дыша, на его дивное лицо с дурацким пятном, на свет в его отросших, уже не склеенных кровью ресницах.  Весной даочжан стал чаще хмуриться и уплывать мыслями куда-то далеко, будто что-то в нем заново обнажилось — так земля показывается из-под снега. Как-то перед тренировкой он попросил:  — Завяжи мне глаза, — и протянул свою старую ленту, от которой так и не отстирались до конца ржавые следы крови. Гуль знает, для чего ему это понадобилось: чтобы не потерять обострившихся за время слепоты инстинктов в бою или для чего-то еще? Но лента легла на его лицо как влитая, как если бы была его неотъемлемой частью, и он тихо выдохнул, будто терпел какую-то тяжесть, его плечи немного просели, заострилась складка между бровей. Сюэ Ян скривился от непонятного щемящего чувства, сжавшего горло, мотнул головой, чтобы стряхнуть его, и широко улыбнулся, обнажая Цзянцзай. В то утро даочжан дрался особенно точно и безжалостно. Сюэ Яну — без руки и талисманов — пришлось трудно. Наконец клинок Шуанхуа замер у самого его горла, сияя на солнце, лицо даочжана напротив было суровым и сосредоточенным, перечеркнутым белой повязкой. Это было чересчур знакомо, и какой-то нелепый порыв шатнул Сюэ Яна вперед, ближе, прижал кадыком к клинку. — Хочешь? — пропел он, улыбаясь. Шуанхуа дрогнул, и даочжан одним движением отдернул его и спрятал в ножнах. — С ума сошел, — выдохнул он.  И, ухватив Сюэ Яна обеими руками за шею, поцеловал.  Развешенные по саду простыни взлетали и опадали на ветру. Губы даочжана были сухими и мягкими, прикосновения — лихорадочными, настойчивыми. Даочжановы волосы лезли в рот. Было солнечно, было счастливо, жизнь на краю света полнилась такой красотой, о какой и не слыхивали в роскошном Ланьлине. Той весной Сюэ Ян еще видел плохие сны, вскидывался ночами от тошнотворного запаха отсыревшей соломы. Даочжан ловил его, обхватывал ловкими руками, тянул обратно. И Сюэ Ян опрокидывался на него, тяжело дыша. Мир кружился перед глазами — приоткрытое в ночь окно, пятна лунного света на дощатом полу, даочжан — от ощущения рядом горячего и живого тела в тонкой рубашке насквозь прошивало звериной какой-то жадностью. — Только попробуй опять умереть, клянусь, я здесь настоящий конец света устрою, — мурлыкал Сюэ Ян, припадая губами к даочжановой шее. — Никаких умираний, — соглашался тот, чуткий, как всегда. — Ну, тише, А-Ян. Сюэ Ян кусал даочжановы губы едва не до крови, наматывал на кулак его шелковые волосы, шипел, пытаясь хоть ненадолго ощутить себя хозяином этого немыслимого положения, в котором вся его жизнь зависела от биения чужого сердца, ужасающе негромкого. Сюэ Ян раздраженно сдирал с даочжана рубашку, чтоб прижаться кожа к коже, всем собой ощутить его рядом. Сознание плыло, дом качался, как корабль в море весенней ночи. Волосы даочжана растекались по простыням черными реками, длинное поджарое тело льнуло к Сюэ Яну, и он ткнулся рукой туда, куда прежде не осмеливался, все еще полагая, что благородного, праведного даочжана можно этим оскорбить. Но даочжан, кажется, не был способен оскорбляться, он только вздохнул, легкий, сам как весенний ветерок, раскинул колени шире и шепнул: не забудь про масло.  Сюэ Ян не забыл. Он навсегда запомнил, как целовал косточку на даочжановой щиколотке, как терся щекой о голень и касался языком родинки на бедре. Как луна светила на даочжанову шею, высвечивая ее зацелованную цельность, будто и не было там никогда кровавой раны, которую Cюэ Ян пытался заткнуть руками. Глупо: знал же, видел тысячу раз, как работает смерть. И он снова сжал шею даочжана, так же, как тогда, и всей ладонью ощутил тепло, быстрые толчки пульса — жизнь. А потом даочжан был его — самое чистое, самое сладкое, — и он забыл о прошлом, забыл о внешнем, в сознании осталось только: даочжан-даочжан-даочжан, мой. Луна уже нырнула в болото, и было темно. Сюэ Ян лежал на даочжане обессиленный, дрожащий, мокрый от пота — надо же было так размякнуть, — но даочжан обнимал его крепко, касался носом уха, и слабость казалась позволительной, казалась соблазном, которому можно поддаться — ненадолго.  Какая неосторожность. — Я как-то раздел тебя, чтобы обмыть, — заскрежетало что-то изнутри Сюэ Яна, что-то, что не могло быть им, что-то жаждущее и жалкое. — И лег к тебе в гроб. Не помню зачем. Помню, как обнимал тебя, вот как сейчас, только сильней, у меня тогда было больше рук. Ты был голый и жутко холодный. И в доме было как-то грязно и тихо. Помню, лежал у тебя на груди и думал: хоть бы мышь какая заскреблась… Но нет. Хотелось выть, лишь бы не было так тихо.  Даочжан вздохнул и поцеловал его в макушку.  — Всё это закончилось, А-Ян. Слышишь? Хочешь, расскажу что-нибудь? — Валяй, — фыркнул Сюэ Ян снисходительно. Он нисколько в этом не нуждался. И даочжан, мелко целуя Сюэяновы волосы, заговорил про травы, которые посадил. Про землю, в которой они зрели, и ветер, который касался ростков. Про листья, которые после долгой зимы снова начинали шуметь в саду. Про весенние созвездия. Про деревенскую девчонку, которая после смерти брата онемела, и про то, что за лекарством для нее нужно будет идти в город. Вот только потеплеет немного. Чудной он был, даочжан: говорил ни о чем и обо всем, его голос покачивал и убаюкивал, уносил куда-то над болотами и в то же время крепко держал рядом.  Но то ушедшее, страшное не закончилось, оставалось в Сюэ Яне, сплеталось с другим, новым, блаженным, прорастало в нем и меняло его незаметно и неотвязно, куда-то вело. Он сам был будто зловещая топь, после чудовищного пожара вдруг поросшая слабенькой нежной зеленью. Он порой чувствовал ее едва ли не в горле, едва ли не на обратной стороне глаз, раздражающую, щекочущую.  Что ж, даочжан любил выращивать траву. Кто ему запретит.