Ondinnonk

Перед ним стоят спокойно и без насмешки, отрешённо, глядя в потолок. По определению — это не может быть ничем иным, кроме сна. — Я тебя слушаю, — говорит Санеми, и Генья глотает комок. На секунду даже кажется, что это не просто ком, а — сердце, испуганное, остановившееся. Все слова чётко выговаренны, чётко протараторенны: — Я никогда на самом деле /так/ не думал. Ты ничего у меня не забирал, но ты — единственный, кто у меня остался. Генья отвлекается от нервов — замечает, что у Санеми шрамов больше, чем живой кожи, они бугристые и мягкие, и белые. Как облака. Но сам Санеми темнее тучи. — Ничего это не меняет, — брат круто разворачивается на рифлёных подошвах. — вали отсюда. Генья цепляется пальцами за его хаори, бежит вприпрыжку, почти роняя незастёгнутые сапоги. — Аники. Сегодня он по крайней мере выслушал. Генья не умеет просыпаться постепенно. Он лежит на полу, упавший во сне с футона, и о да, конечно, вот от чего его так колотило — одеяло в его руках, а не на его теле. Одеяло в реальности — край чужого хаори во сне. Всё будет так, как ты захочешь, но не в этой жизни. Не в реальной жизни. Техника осознанных сновидений сосёт у техники дыхания и искусства демонической крови. Наверное. Откуда ж Генье знать. Он же неспособный, слабый, жалкий и дальше по списку любимых братишкиных слов. «Ты как червяк» — сказал Санеми сегодня (вчера?) утром. «Я тебя слушаю» — сказал Санеми из сна. «Но почему даже не по-настоящему, даже там…». Если посмотреть сверху, Генья похож на картинки Кацусики Хокусая. Лежит в той же позе без движения, пронзаемый занозами и холодом полов без подогрева. Сон жены рыбака, сон брата мечника. Мир скорби. Ночь страданий. К чертям собачьим. Генья перекатывается обратно на футон, расправляет на себе одеяло. «Давай, — закрывает глаза. — через несколько часов тренировка. Постарайся заснуть». У него в голове — ноль, зиро, комната пустая и свет выключен, и собственный голос гулко отскакивает от стенок черепа, но тут к нему примешивается второй: «Тренировки тебе не помогут». Генья накрывает лицо подушкой и ждёт, пока от недостатка кислорода не начнёт кумарить. Попытка номер которая-уже-за-ночь. Этот сонный мир заволочен паром.

***

И Генья ничего не видит, кроме белых низких облаков. Точь-в-точь — полотнище кожи Санеми. Генье прижимается спиной к валуну и выдыхает. Он знает, даже с закрытыми глазами знает — Санеми где-то рядом. — Я давно хотел с тобой поговорить. Сценарий один и тот же, декорации разные. Генья думает о том, что скажет даже во сне — и никто, кроме брата ему не снится. И всегда всё следует алгоритму: 1. Встретиться. 2. Заговорить. 3. Быть посланным. И вернуться в мир, где ничего не сдвинулось ни на йоту. Санеми молчит. Генья открывает глаза и не видит его. Оратурствует в пустоту: — Прости, аники. Нужно сказать больше. О том, что хочет сражаться плечом-к-плечу. Что не хочет заводить семью — ведь это неправильно, ведь кровь любой женщины не будет подобна его крови, они не станут по-настоящему близкими, такими, как Генья /с Санеми/. Нужно сказать «я никогда не уйду, хоть глаза мне выдави, хоть руки мне вырви». Но Генья не может. Рот затыкает ладонь. То, что было камнем, стало Санеми. Санеми с очень острым взглядом. Санеми, к исполосованной груди которого очень страшно прижиматься голыми лопатками. — Ну и почему ты так мямлишь, будто хуёв полон рот? Генья, если честно, еле дышит. Генья, вот совсем начистоту, /задыхается нахрен/. И не то, чтобы ладонь Санеми играла в этом какую-либо большую роль. Но вот голос Санеми. Глаза Санеми. Кожа Санеми — тёплая, распаренная, убитая в хлам битвами и кровопролитием по самоволке, чтобы приманивать демонов. Вот это, конечно, серьёзнее. Вот это, конечно, даже начинает пугать. — Или тебе клыки мешают? Санеми лезет пальцами ему в рот, и становится не только страшно, но и больно — здоровые и крепкие зубы он откручивает от десны, как виноградики от ветки. Один за другим. Генья не может пошевелиться — кровь наполняет его рот, он чувствует себя бешеной псиной, безконтрольным демонюгой, диким, каким-то, животным. Мерзко-парализующе, хотя, казалось бы, должен уже привыкнуть к сырой плоти да свежей крови в пасти. А собственный скулёж унять — не то, чтобы великое дело. Подумаешь, четыре зубика — его и на куски рубили. Выжил ведь. Но дышать всё ещё тяжело. Санеми мажет окровавленными пальцами ему по щекам, держит его за подбородок, выдыхает: — Морда. Четыре острых зубика исчезают в воде источника. Будто растворяются. Новые появлятся не спешат. Рот до сих пор полон крови — она стекает по губам, по подбородку, по шее, хотя Генья честно-честно пытается её всю проглотить, даже через испуг, через спазм в глотке. Санеми собирает её большим пальцем. Генья не может вспомнить ни одной молитвы. Будда, упаси Генью. Пожалуйста. — У тебя морда демоническая, ниичан! Санеми ржёт, а у Геньи сдают нервы, сдаёт всё тело, подкашиваются колени, и он стелится на брата, как саван, как безвольная тряпочка. «Ниичан»? Правда? А ещё Санеми смеётся /беззлобно/, и под этот смех хочется умереть. — Ты такой слабый, ниичан. — Санеми прекращает собирать-размазывать кровь по его лицу, берёт Генью под подмышки, пытаясь поставить на ноги. — будто невесомый. — Прости, — изо рта летят красные капли. — я стану сильнее. — Не сейчас. — Генью разворачивают и прижимают брюхом к камню. К настоящему камню. Он и вполовину не такой тёплый, как Санеми. — Я ведь тоже должен извиниться перед тобой, ниичан. Ты очень многое пережил, пока я вёл себя, как мудак. Так что у тебя есть право немного побыть ничтожеством. Генья заходится в кашле. Честно, честнее некуда, он не понимает… Ну, если совсем честнее некуда — пиздёж. Генья понимает абсолютно всё. И то, что значит братов подбородок на своём плече, и братов колено под своей задницей, и даже чёртовы /бабочки/ в животе, без вмешательства Шинобу Кочо-сан. «Будда, — думает Генья. — пожалуйста…» Его мысли прерывает укус. Сразу за загривок, приподняв волосы — Санеми кусает так, будто это он тут матёрый пожиратель живого. Санеми царапающе проводит руками к чужой выпирающей тазобедренной кости — хватается так, будто хочет сломать. Свои же руки Генья заводит за голову, просяще приближает чужую бошку к своей шее — удивительно, но его слушают. Санеми мог бы зубами демонюгам глотки перекусывать. Генье так больно, что он открывает рот, и красная слюна кажется, что литрами вытекает — красит блядской дорожкой грудь и живот, расходится узорами паучьей лилии, достигнув воды, и это так отвратительно, так ужасающе-грязно, если подумать, что по шее, по спине, тоже бежит кровь, и Генья лишь может радоваться своему сегодняшнему статусу ничтожества — порядочный охотник не может такого себе позволить. Одна ладонь Санеми касается поясницы, через секунду — давит на неё. Без отрыва от производства новых укусов-меток на чужой шее. — Обернись, — голос у Санеми смеющийся, Генья честно-честно хочет сдохнуть, чтобы тот мог по-настоящему дожрать его, продержал у себя внутри как можно дольше, но может лишь подчиниться и повернуться. — Хах, видел бы ты себя, ниичан! Генья смотрит вниз, в воду, и мутная розоватая вода передаёт его лицо, как на картинке. Залитые чёрным глаза, окровавленная пасть, капельки испарины на лбу и под губой, румянец, как у подвыпившей шлюхи, и сплошно алые уши. И слюни ещё. И слёзы. Генья утирает их косточкой запястья и касается языком дырок, на месте которых стояли клыки. Ему чуточку больно, но уже не страшно — ладонь на пояснице шершавая и тяжёлая, даёт знак «ты не один», как и витающий в воздухе братов слабый запах железа и оттдраенной до чистоты кожи, до скрипа — ткани. Быть с кем-то — просто охуенно. Санеми берёт его за загривок и бесцельно тянет голову назад, а Генья только и может глухо стонать своё «ммм». — Пиздец. Рука, оставшаяся на уровне тазобедренной кости, резко скользит вниз — Генья глотает свои вопросы и инстинктивно пытается свести ноги, потому что, ну, это действительно пиздец — как бы Генья не хотел этого. Но Санеми всё тянет его за член — будто молоко выдаивает. Генья в замешательстве — можно ли в такой ситуации называть аники «аники», или лучше обратиться по имени? Санеми всё ещё держит своё колено приподнятым, чтобы не дать чужим ногам съехаться. Генья цепляется за это ощущение, (практически) игнорирует руку, откровенно по-блядски потирающую его уретру. — Аники, пожалуйста, хватит. Генья давит на жалость, Санеми давит на пульсирующую венку его члена. — Врёшь, — говорит Санеми. И начинает двигать рукой быстрее. Генью колошматит, он уже не знает, кем себя, блядь, чувствовать — у бабочек в животе крылья железные, они скребут по кишкам, но внизу живота так тянуще-сладко, порой — прошибающе до искорок. Генья не знает, кто он, и зубы брата, вцепившиеся в его плечо, пониманию не помогают. Кровь на губах запекается мгновенно и опадает белковой коркой. Генью предоргазменно трясёт. — Хват-тит. — Ты это кому? — Санеми. И бабочки, эти ёбаные железные бабочки, не принадлежащие Кочо Шинобу, будто взрезают брюшину — Генья взрывается и пытается унять скулёж, потому что стыднее быть не может, и с рук Санеми в грязную воду капает горькое белое. — Мало же тебе нужно для счастья. Санеми разворачивает Генью к себе лицом, и на секундочку его глаза становятся большими и круглыми, как блюдечки, потому что Генья невероятный — красный от ушей и до шеи, искусанный, с глянцево-блестящими глазами на мокром месте, сухой солёной кожей на губах и кровяными подтёками по подбородку. Санеми завороженно тянет его за щёку. Завороженно гладит по волосам и чешет за ухом. Генья не знает куда себя деть, и поэтому без оглядки падает в эти ласки — лучше, чем проваливаться в стыд. — Извини, — улыбается Генья. — но ты и вправду единственное, что у меня есть. И я не отпущу тебя. Не уйду. — Конечно, — откликается Санеми. — но ты тоже единственное. И если ты умрёшь, я тебя нахуй убью, обещаю. Генье становится легче — он может держаться на ногах и закидывает их на брата, скрещивая на его пояснице, прижимается всем телом. Ощупывает белую, бугристую, облачную кожу на его плечах, трётся щекой об щёку. Источник, камешек за камешком, капелька за капелькой, начинает рассеиваться. — Аники, я не хочу, чтобы ты уходил. Генью царапают ногтями по спине, он чувствует братово дыхание, слышит братово сердце. Он цепляется за иллюзию всеми конечностями, и она растворяется медленно и мягко, будто английское масло тает. — Без клыков ты и вправду лучше говоришь. Санеми проникает в его рот языком и долго, покуда позволяет время, вылизывает кровавые дырки от зубов. Генья хочет расплавиться вместе с этим миром. Но просыпается.