Три цвета и 50 оттенков не-Алисы

Шляпник был сумасшедшим, сколько себя помнил. В нормальном мире, где люди пьют чай без сахара и читают нудные газеты по утрам, ему пришлось бы трудновато. Но здесь, в Стране Чудес, где с каждым новым днем вокруг всё чуднее и странноватей, он не особо то и отличался от остальных. Тем более, что его здесь уважали почти все, с кем он был знаком и с кем знаком не был, но кого уважал сам. Его безобразные по степени идиотизма рассуждения казались вполне рациональным плодом философии, глупые фальшивые песенки выдавались шедеврами искуства, а разбитая об пол прямо во время чаепития чашка — верхом манер и приличия. Разумеется, обряд, подразумевающий надевание кастрюли на голову и расхаживание по заваленному всяким хламом столу, размахивая канделябром, словно шпагой, покажется любому среднестатистическому человеку совершенно неприемлемым. Но стоило только посмотреть в счастливые зеленые глаза, и ты был готов смириться с любым его безумством. Находясь рядом со Шляпником, Алиса и сама не замечала, как глупа на самом деле его вечная загадка про стол и ворона, как дика и безобразна сама суть их бесконечного застолья, и какими безумными идиотами является всё её богатое свихнувшееся окружение, пока не вернулась в Лондон. Среди нормальных людей в привычной серой обстановке прокручивая старые диалоги в голове, она удивлялась собственной наивной доверчивости, которую проявляла чуть ли не каждую минуту там, в Подземье. И как только можно было понимающе кивать, слушая душераздирающую историю про раздор со Временем? Как можно было согласиться, что посуду вовсе не обязательно мыть, если стол наполовину пуст от гостей? И как только не сошла она с ума вместе со своими чокнутыми знакомыми за компанию? Но, даже во время пребывания в Лондоне, Алиса не прекращала верить правилу шести безумных чудес, которому её еще в детстве научил отец. Первое — выпила микстуру — уменьшаешься. Второе — съела расти-булку — растешь. Третье — звери разговаривают. Четвертое — коты испаряются. Пятое — Страна Чудес существует. И, наконец, шестое — она обещала ему вернуться.

***

Я вернусь, не успеешь опомниться.

Но ты меня позабудешь.

С чего ты взял? Как тебя забыть? Два года он повторяет себе эти слова и беззвучно плачет, потому что, похоже, она всё-таки забыла. Два года он смотрит в окошко по вечерам и оставляет на подоконнике чашку с чаем, мятный — её любимым. Два года подряд он рисует её такой, какой запомнил в самое последнее мгновение, и каждый раз она получается разной, потому что память безумца — штука довольно сомнительная. Спустя два долгих года он уже не может с уверенностью назвать точную длину её волос и тембр голоса. Не может поклясться, что таковая, как Алиса, вообще существовала на самом деле. Но он точно помнит, что Алиса, будь она хоть настоящей, хоть плодом его безумных грез, обещала к нему вернуться. Пятая чашка чая за это утро сводит его с ума. Сегодня на бумажной Алисе пышное пунцовое платье, рубиновые серьги, голые коленки в синяках и злые, шоколадные глаза. Эта Алиса метает гневные взгляды на всех, кто посмел родиться на свет, каждого без жалости велит казнить и больно впивается пальцами в его беззащитное фарфоровое горло. Эта Алиса ему не нравится, но не ему решать, что именно изобразит его больное воображение, предварительно подло сговорившись с руками. Потом наступает завтра. Чашечка с чаем на подоконнике снова не выпита. У Алисы волосы собраны в круглый, лохматый пучок, длинное черное платье без шлеек обнажает белые плечи. Руки по локоть в бархатных перчатках, и зеленый перстень на тоненьком пальце такой огромный, что кажется, вполне может его сломать. Губы припухшие, а по подбородку размазана помада, будто она всю ночь с кем-то целовалась. Пошлая, вульгарная, она чуть ли не доводит Шляпника до слез, но он не может её уничтожить. Он лишь нервно прячет рисунок в ворохе других желтоватых бумаг, страшась, как бы кто случайно не увидел этого извращения. Следующую неделю он совсем не берется за грифель и настойчиво отказывается от чая и сна. Ему надоело видеть в грезах новые и новые образы, которые не приносят ничего, кроме разочарования. Надоело раз за разом прощаться и слушать лживые обещания, верить им, а потом терзать себя за то, что не удержал силой. Но, натыкаясь случайно на салатовый пастельный мелок, он решает попробовать снова. На бумаге рождается еще одна Алиса — с огромным бантом за спиной и в платье из тысячи бусин и кружева. Каблуки делают её выше на несколько сантиметров, а вот волосы куда короче и, почему-то, прямые. Такая Алиса совсем не похожа на храбрую фантазерку из Лондона с душой авантюристки из Страны Чудес. Такая Алиса избалованная и упрямая, капризная и эгоистичная, она скорее сама нуждается в защите и заботе, чем может оказать их другому, и это хуже всего. Но даже этот рисунок не попадает в камин. Алиса у Шляпника каждый раз получается совершенно разной — то похожей на страшного черта, то не сравнимой даже с самым прекрасным ангелом. Но не было ещё такой Алисы, которая бы ему действительно понравилась. Которая не вызывала бы чувства неправильности. Которая не напоминала бы ему с упреком, что никаким рисунком не заменить настоящего, живого человека. Все они казались чужими, были так далеки от того, что глубоко полюбил и без чего теперь изнемогал сам художник. Не было ещё такой Алисы, которая была бы похожа на Алису. Не было его Алисы. Уже целых два года с ним нету его милой, доброй, любимой Алисы. И за эти два года он почти свихнулся во второй раз. Он плачет по ночам, он бьет фарфоровые сервизы, он растирает глаза до разноцветной ряби и отрывисто чеканит «Звездочку с небес», громко стуча каблуками по паркету. Бесплотных воспоминаний недостаточно, чтобы заполнить пустоту внутри. Он не сможет жить без своей Алисы. Он без неё умрет.

***

Шляпник был сумасшедшим, сколько себя помнил. И ничего такого в этом не было, да и быть, собственно, не могло. Вот только с недавнего времени это кажется ему неправильным. Он чувствует себя чужим среди вечно веселой чайной компании, словно не в своем блюдце. У него теперь язык не поворачивается шутить и нести чушь, а слова на букву «а» не подбираются вовсе. Он не может ответить на глупый вопрос с улыбкой, как раньше, а лишь незаметно закатывает глаза и думает цинично «Ну что за ерунда?» В стране, где с каждым новым днем всё чуднее и странноватей, безумец Таррант слишком быстро становится нормальным. В его глазах с пугающей стремительностью появляется всё больше серьезности, строгости, рассудительности. Словом, они теперь холодные, как кусочки льда из морозилки, и колючие, как сухой незаваренный чай. А какими прекрасными его глаза были раньше! Сколько света в них было, сколько невинной радости и тепла. Нет уж той булатности. Здесь маловато стали. Неизбежно наполняясь душным, тяжелым воздухом шумного Лондона, в котором он и не бывал то никогда, но отпечаток которого столько бесконечных раз видел во взгляде крепкого чайного цвета, Шляпник чувтсвует боль. Что-то ломается внутри него, так, что уже нельзя починить и заменить нечем. И, что самое ужасное, ему кажется, будто это правильно. Будто он всегда был таким. И никаких дурных загадок, никаких идиотских песенок и в помине не вертелось в его шальной голове. Время действительно лечит, только не так, как хотелось бы. За длинным столом постепенно утихает хохот и звон бьющейся посуды. Сочаёвники прячут от него глаза, боясь заразиться этой страшной, чуждой для их мира нормальностью. А ведь его самого ею заразили однажды. Пресвятая честь Её Величества, как такое могло произойти? Он же совершенно случайно и всего на секундочку глянул в шоколадные глаза пришлой девочки, лет десяти еще тогда. Она тоже была чуточку того, но выросла в месте, где не случается чудес. Она, сама того не подозревая, принесла с собой в волшебную страну придирчивую циничность современного человека, испорченного культурой, модой, наукой, техникой и дымом. Алиса поверила в шесть безумных чудес. Алиса победила Бармаглота и свергла Красную Королеву. И потом Алиса вернулась домой и ненароком прихватила с собой кое-что еще, кроме шрама на руке. Теперь Шляпник, как и она раньше, считает своих друзей странными, а сам уже не улыбается, не плачет и не ложится спать. Он только смотрит на горизонт в окошко по вечерам и печально позвякивает ложкой, размешивая остывший мятный чай.

***

Он не рисовал уже целых два месяца. Третий год медленно подходит к концу, за окном осень. Шляпник разглядывает в зеркале свое осунувшееся лицо, притрагивается кончиками пальцев к огромным синякам под глазами и тихо вздыхает. — Выглядишь неважно, приятель. Он снова сошел с ума, только на этот раз по-другому. Теперь его безумие печальное, одинокое и очень горькое на вкус. Никто из его друзей не решается пробовать, поэтому в дверь не стучит. К горлу опять подступают слезы. Этот чертов вечер нужно просто перетерпеть. Хоть днем не станет легче. При закрытых шторах день и ночь вообще не отличаются друг от друга. Сколько таких вот невидимых ночей он уже не спал? Сонной голове плохо думается… Он просто боится спать, чтобы снова не увидеть Алису. Он сейчас как никогда близок к тому, чтобы её возненавидеть. А вдруг, не было никакой правильной Алисы? Вдруг она просто ему приснилась, как и тысячи остальных? И это что же получается, ему теперь мучиться вечно? Потому что забыть её он не сможет, а Алиса, если она из сна и не настоящая, так и не придет… Неужели, он ждет лишь необычно яркий плод своих сновидений? Неужели ему могла присниться девочка, которая думала, что он снится ей? Ерунда какая-то… Всё вокруг сплошная ерунда! Шляпник остервенело трет больные глаза, потом поднимается и молча бредет к постели. — Я только на минутку прилягу… — обещает он себе, при том понимая прекрасно, что раз минутка — одна из скоростей времени, то она столь же относительна, как и само время. Столь же относительна, как Алиса. Но ему действительно нужно прилечь, чтобы не свалиться от бессилия. И он, сквозь липкий страх и волнение, ложится на мягкий матрац и закрывает глаза. И падает глубоко в бесконечность сквозь ветер, года и годы. За это время можно много о чем подумать, но мысли в голову лезут самые дурацкие и отвратительные, вроде ворона с письменным столом и слов, начинающихся на литеру «а». Падает, падает, падает… Рядом уныло тикает стрелками тысяч часов время. Нет смысла его считать, ведь он безответно ждет уже целых три года. В н и з в с ё н и ж е н и ж е н и ж е…

***

Шляпник снова хватается за грифель, когда видит во сне силуэт Алисы. Видит и осознает в ужасе, что почти окончательно её забыл. Он помнит жестокую червовую даму в красном платье, помнит вульгарную красавицу с обнаженными плечами, помнит прямые волосы эгоистичной девчонки и ещё много ангельски прекрасных и чертовски ужасных Алис. Но свою Алису, настоящую, живую и любимую, возвращения которой безнадежно ждет, даже, если она сон, он не помнит. Шляпник хватается за грифель, яростно стирает с глаз слезы и пытается нарисовать желанный образ. С чего ты взяла, милая моя? Как тебя забыть? Действительно, как забыть её такую — с длинными милыми кудряшками из золотистого шелка, горячими шоколадными глазами и нежными зефирными пальчиками? В голубом платье без корсета и белых туфлях без чулок. Как забыть её ласковый взгляд, её сиреневую улыбку, вкрадчивый голос? Глупая, считала всё сном сначала. Успокаивала, когда глаза желтели, когда безумие накрывало с головой. На шершавом листке рождается еще одна, совершенно новая, прекрасная, сказочная, волшебная Алиса. Последним штрихом Шляпник придает её улыбке чуть больше простоты душевной и, затаив дыхание, откладывает карандаш. Медленно отводит руки и, как заколдованный, смотрит на свое творение сверху вниз. — Получилось просто восхитительно. Он едва заметно вздрагивает, самыми кончиками исколотых до крови пальцев, и медленно поднимает голову. Прямо посреди комнаты, шагах в двух от стола, стоит с чашкой мятного чая на светлом блюдце и рассматривает свежий рисунок сама натура. Потом поднимает голову и улыбается. В её глазах, как и прежде, струится жизнь, на щеках играет уютный румянец. Шляпник смотри на неё, как на призрак, не зная, радоваться ли долгожданной встрече, или возопить от горя, если перед ним мираж. — Ты выглядишь таким уставшим, — Алиса делает шаг вперед и ставит чашку на стол. — Хочешь чаю? Он качает головой. В шоколадных глазах появляется беспокойство. Алиса обходит стол и останавливается прямо напротив него. — Что с тобой? Её лицо так близко, что Шляпник может чувствовать чистое, как утренний воздух, дыхание, стоит лишь чуть ниже наклонить голову. — Я не спал… Боялся увидеть тебя, — говорит он шепотом, рассматривая то губы, то глаза, то волосы, и не в силах остановиться на чем-то одном. Он так сильно по ней соскучился! — Мы попрощались лишь единожды по настоящему, но я прощался с тобой еще миллион раз, всегда, когда просыпался. Ты говорила, что вся Страна Чудес, всего лишь сон, — к горлу снова подступают слезы, — и что это единственный сон, который снился тебе каждую ночь, — голос едва заметно начинает подрагивать. — Теперь я понимаю, Алиса, что это значит. Это как дежавю, только в тысячу раз сильнее. И хуже. Алиса жалостливо улыбается и сияет глазами еще больше. — Но сейчас-то ты не спишь. Я действительно здесь. Ну же, улыбнись. Она протягивает руку и осторожно, самым кончиком зефирного пальчика касается того уголка лиловых губ, который обычно поднимается выше другого. Шляпник послушно выполняет её просьбу. Голова всё еще кружится, то ли от счастья, то ли от потрясения, руки беспомощно висят по бокам. Но вот, он медленно поднимает одну руку и обхватывает пальцами нежную ладошку. Щупает, проверяя, настоящая ли она. Алиса так отчаянно верила, что спит. Даже, когда огромный зверь чуть не убил её и расцарапал руку. Её не разуверила боль, от которой стоило бы проснуться. Даже, когда в Бравый День пришлось примерить доспехи. Сердце колотилось так, что вот-вот могло выпрыгнуть из груди, сломав сталь и лишив её пульса. Даже, когда «по утру мне будет тебя не хватать». Шляпнику хочется верить, что Алиса просто сдержала свое обещание. Что нет подвоха. Что не будет очередного прощания. — Тебя не было три года. Так долго… — на белых ресницах подрагивают влажно и устало крохотные пылинки. — Знаю, — она виновато сжимает губы. Все эмоции на этих мягких губах и на бровях тоже. — Нужно было закончить некоторые дела и ответить на неотвеченные вопросы. Шляпник понимающе кивает. — Но теперь я вернулась и больше никогда не проснусь, — она смотрит на него глазами цвета «верь мне» и снова улыбается. — Рисунок и правда очень красивый. Быстро, как во сне, он обхватывает её за узенькую талию и прижимает к себе. — Это ты. Ты настоящая, — горячо шепчет в душистые волосы с запахом Лондона и микстуры. Это правда та самая, его Алиса. Без злости в больших шоколадных глазах, но с теплотой и пряностью, совсем, как в горьком чае с бергамотом. Без уродливых синяков на шее, оставленных чужими поцелуями, но с нежными, словно лепестки роз, губами. Без пышного наряда и пустая внутри, но будто она одна нужна ему, чтобы быть счастливым.

***

Шляпник был безумным, сколько себя помнил. Он прекрасно понимал, что вовсе не единственный такой в Стране Чудес, где с каждым новым днем всё чуднее и странноватей. Но это ведь наоборот хорошо, знать, что ты не одинок, верно? А еще у него было много рисунков Алисы, многие из которых он никогда никому не покажет, и, конечно же, сама Алиса — абсолютно настоящая и живая. Его Алиса. И еще грифель. И пастельные мелки — желтый — для волос, голубой — для платья, и светло шоколадный — для добрых-добрых, лучистых и самую малость безумных глаз. Три цвета для единственной правильной и прекрасной, которая ему себя обещала. Три цвета, по одному на каждый год. Желтый — для года ожидания и надежды, голубой — для года печали и отчаяния, и шоколадный — для той сладко-горькой встречи по утру. Ему, наверное, предстояло найти ещё один, четвертый цвет. Возможно, розовый или сиреневый. Для чего-то такого, что он пока еще не нарисовал, а может и не нарисует никогда. Но всё это было совершено не важно, ведь главное — Алиса, та самая, существует по-настоящему, и она рядом.