В чёрной воде не место жизни

Запах крови щекочет нос, оседает металлическим привкусом на языке. Рот наполняется слюной, невыносимо ноют дёсны, и без того вечный голод становится сильнее. Где-то под рёбрами нестерпимо дерёт от неудовлетворённости, а в горле клокочет ярость. Недостаточно. — Что-то ещё? — Хэ Сюань наступает на грязный подол когда-то белого одеяния и склоняется над Ши Цинсюанем, пихая того носком ботинка. Чужая боль и страх сейчас такие явные, вязкие, в них хочется погружаться раз за разом. Ши Цинсюань, опухший от слёз и бледный, словно покойник, валяется изломанной куклой в обнимку с тем, что осталось от Водяного самодура, у его ног. Убогий, измазанный грязью и кровью, со всклокоченными волосами, без всех своих дорогих украшений и божественных сил, которых он не достоин. Он водит трясущимися пальцами по золотому поясу, тычется носом в живот брату, не смея поднять глаз, и произносит, почти не размыкая губ: — Я хочу умереть. Сладко. — И не мечтай. Хэ Сюань склоняется ещё ниже и тянется ладонью к его лицу, но Ши Цинсюань тут же закрывает глаза и откидывает голову назад, словно прося о смерти и игнорируя чужое решение. Умоляя. Братья никогда не умели просить, только бесцеремонно отбирать или капризно требовать, совсем не считаясь с чужим мнением и забыв о правилах приличия. Ничего страшного. Он напомнит. Когти впиваются в тонкую шею, Хэ Сюань грубо его встряхивает и заставляет оторваться от трупа, притягивая к себе. Такой беспомощный, жалкий, разбитый. Его страдания дурманят рассудок, обволакивая, а голод ледяными когтями раздирает изнутри. Ещё. Слёзы на вкус как морская вода — солёные и противные, но удержаться всё равно невозможно, и Хэ Сюань проводит серым языком от подбородка и вдоль щёк, касается самым кончиком языка уголков глаз. Длинные ресницы, совсем как у женщины, щекочут губы. Ши Цинсюань дрожит в его руках, трясётся так сильно, что он забывает дышать, а пульс так нервно бьётся, что можно почувствовать его подушечками пальцев. — Разве я разрешал тебе закрыть глаза? — У кожи вкус отчаяния, и он обжигает, разносясь приятным теплом по горлу. Ярость становится сильнее, и чёрные ногти входят в кожу, раздирая её до крови. Горячая кровь обжигает пальцы, и их хочется погрузить ещё глубже, почувствовать, как рвётся плоть. Где-то за их спинами противно воют и бьются о стены и пол безумцы со страшными судьбами, тело и голова Ши Уду всё ещё медленно кровоточат, а приторный запах железа щекочет нос, дразнит. — Прошу меня извинить, молодой господин Хэ, — голос Ши Цинсюаня звучит очень глухо, смиренно, а он сам даже не вздрагивает и не морщится, не замечая ничего вокруг, лишь отводит взгляд и смотрит на брата. Разбитый, сломанный, покорный. Потерявший всё. И всё равно невольно тянется к Ши Уду, самыми кончиками пальцев прикасается к кисточке с пояса, цепляясь за неё, словно она может чем-то помочь. Мерзость. Раздражает. — Мне не нужны извинения. Они — лишь пустые слова, которые ничего не изменят и ничего не стоят, — Хэ Сюань ногой упирается в плечо Ши Цинсюаня и отталкивает от брата — но тот даже не пытается сопротивляться, бесформенной кучей падая на пол, — а после наступает на грудь покойника с такой силой, что треск сломанных рёбер разносится по всему помещению. Грудина проседает под его ногой, западая внутрь, кровь, медленно струящаяся из шеи, начинает течь быстрее. Досадно, что голова у него одна: столько лет ожидания, а всё закончилось слишком быстро и легко. Ши Цинсюань вздрагивает, бледнеет ещё сильнее и подползает к нему на коленях, одновременно кланяясь и пытаясь заслонить собой изувеченное тело. Он не смеет прикоснуться к Хэ Сюаню, но хватается за изорванное ханьфу, тянет труп к себе, стараясь не смотреть выше живота, и бездумно повторяет: — Молодой господин Хэ, пожалуйста, не надо… Пожалуйста… Прошу вас простить нас… Только не его, не надо больше... Отвращение смешивается с весельем и проходит тонкими иглами удовольствия вдоль позвоночника. Невозможно не улыбаться. — Бессмысленно. В этом мире нет ни жалости, ни сострадания, и тем более нет спасения. Особенно, когда нуждаешься в нём больше всего. — Он заносит ногу над ладонью Ши Цинсюаня, но тот, или не замечая, или же намеренно, не убирает руку, продолжая закрывать собой брата. — Почтенный демон пустых слов или же это? Но Ши Цинсюань не реагирует на вопрос и даже не замечает, когда ему наступают на пальцы, продолжая неосознанно повторять извинения и кланяться. Хочется свернуть ему шею. — Почему я должен повторять свой вопрос дважды? — Хэ Сюань нетерпеливо хватает Ши Цинсюаня за волосы и подносит к его лицу оторванную голову брата. Ошмётки кожи, мышц и трахеи едва колышутся от резких движений, виднеется позвоночник. Всегда аппетитные части сейчас вызывают лишь отвращение, и он суёт голову так, чтобы их носы смялись, а они — соприкоснулись губами. Редкие капли крови падают на грудь. Полные ужаса крики слаще мёда. Ши Цинсюань бьётся, словно израненная птица в силках, старается оттолкнуть его руки и голову брата. Он всеми силами пытается вывернуться и уйти от прикосновений, старается отвернуться и отгородиться волосами, лишь бы не видеть перекошенное мертвое лицо. Но Хэ Сюань только сильнее сжимает кулак, не позволяя дёргаться, и заставляет смотреть, прикасаться к нему. Опухшие красные глаза лишаются последних проблесков рассудка — безумие застилает их пеленой. Искривлённые в предсмертной агонии губы Ши Уду размазывают по бледным щекам слёзы. Крики медленно затихают, превращаясь в беззвучные рыдания. Мало. Голод ядовитыми клыками впивается в мёртвое нутро, истекает слюной и жаждет чужой боли. Его слишком долго сдерживали. Хэ Сюань отводит руку с головой и наклоняется так близко, что чувствует чужое дыхание. Животный ужас смешивается с безумием, бессильное отчаяние с удушающей болью, и всё это дурманит так сильно, что невозможно удержаться. Он шепчет в самые губы, едва задевая их: — Ты же всегда так жаждал моего внимания, а теперь отводишь взгляд, — обводит его рот языком и жадно вдыхает его горе. Упивается им. — Хочешь подарок? Ши Цинсюань не отвечает ему, а лишь трясётся и корчится в его руках, продолжая захлёбываться в немом крике. Хэ Сюань же захлёбывается от восторга. — Ну почему же нет? Ты же всегда так просил их, каждый раз так ждал, бегая вокруг, а в этот раз отказываешься. Не хочешь больше ничего от меня? — Хэ Сюань машет у него перед лицом головой брата, раскачивая её, словно маятник, взад и вперёд. И постепенно Ши Цинсюань затихает, обмякает и неотрывно следит за головой. Даже в приглушённом освещении зала его глаза кажутся неестественно яркими, а сбитое дыхание слишком громким. Его сердце бьётся так быстро, словно за них двоих. — Тебе перестали нравиться мои подарки? Он поднимает глаза, и нервная дрожь усиливается, он снова начинает задыхаться, а глаза становятся влажными, и Ши Цинсюань тут же опускает голову. Он нервно комкает трясущимися руками подол одеяния Ши Уду, и даже сквозь грязь на них заметны царапины и стёртая кожа. Чужая паника пьянит. Этого всё ещё недостаточно. Они оба совсем не страдали. Голод выкручивает внутренности. — Нет, что вы, молодой господин Хэ, — он произносит это сиплым, сорванным голосом, буквально выталкивая слова. Ши Цинсюань никогда не умел держать язык за зубами, а тут наконец-то смолк. — Простите... Этот ничтожный раб примет всё... Что так щедро решил дать ему господин. Кровь из покалеченной шеи и слёзы стекают вниз, скрываясь за воротом ханьфу. Кадык нервно дёргается, и в него очень хочется впиться ртом — лизнуть пару раз, почувствовав дрожь, кусать до нервной дрожи, а после вырвать вместе с гортанью. Услышать, как хрустят кости, рвутся мышцы, булькает кровь в разорванном горле. Багряное марево застилает глаза. Хэ Сюань откидывает голову Водяного самодура в сторону безумцев, и те моментально подбегают к ней, громко крича и завывая. И Ши Цинсюань тут же подхватывается и тянется в её сторону, но ему этого не позволяют, хватая за волосы и вжимая лицом в изломанную грудину. Запах крови становится сильнее, она хлюпает от резкого толчка, пачкая бледное лицо. Уродцы пинают и подкидывают голову, смеясь громче обычного, а Ши Цинсюань начинает скулить. Он всегда был очень хрупким, но теперь, распластавшийся на брате, кажется, и вовсе уменьшился в размерах. Сжался от боли. Хэ Сюань собирает вьющиеся больше обычного из-за влаги волосы и убирает их в сторону, обнажая тонкую шею, на которой уже начали появляться синяки от его прикосновений. Проводит когтём вдоль выпирающих позвонков, едва проникая под ворот ханьфу. — Простите нас… Молодой господин… Пожалуйста… — безостановочно шепчет Ши Цинсюань. Он до побелевших костяшек хватается одной рукой за одежду брата, а второй тянется к безумцам, не сводя глаз с головы. — Мы виноваты… Всё из-за меня… Прошу, простите… Тихие мольбы тонут в громком смехе. Сожаления не существует. Хэ Сюань склоняется над ним и проводит носом вдоль шеи, жадно вдыхая аромат боли и отчаянья, скользит языком, проникая самым кончиком в раны, и слизывает кровь. Плоть у демонов очень жёсткая, кровь горчит, у небожителей же она пряно-сладкая, её легче рвать. А у Ши Цинсюаня нежная кожа, и кровь, несмотря ни на что, едва отдаёт приятной сладостью. В нём, разбитом, с изувеченной душой, лишённом всего, всё ещё есть что-то от небожителя. Хэ Сюань захлёбывается. Теперь дёсны ноют с удвоенной силой, а зубы сводит от дикого голода. У долгожданной мести цветочный аромат. Рука скользит вдоль позвоночника, и острые когти вспарывают ткань, едва задевают холодную кожу. Он срывает и откидывает в сторону ненужные лоскуты, обнажая изящное тело. На плечах россыпь веснушек, а на пояснице, у самых штанов, виднеется родинка причудливой формы, Хэ Сюань пару раз видел её раньше. На белой спине расцветают длинные алые царапины от его ногтей, а мольбы и извинения всё не затихают, хотя Ши Цинсюаня вжимают лицом в раскуроченную рану. Его сестре было одиннадцать, когда её продали в рабство зажиточным, испорченным вседозволенностью старикам. Хэ Сюань кусает его в шею, трётся пахом о бёдра и вдавливает лицом так, чтобы захлёбывался в чужих внутренностях и наконец-то смог рассмотреть гнилое нутро брата. Всхлипывания звучат теперь намного тише. Отравляющий жар бежит по всему телу и скручивается угрями внизу живота. Ши Цинсюань под ним такой податливый и мягкий, наконец-то умолкший, а то, как он сотрясается от страха и боли за всё содеянное, — пьянит. Наконец-то. До отвратительного прекрасная беспомощность. Покорность судьбе. Говорили, что его жена так и не смогла повеситься — её сняли в последний момент, и хозяева задушили собственноручно, а после осквернили её труп. Колени скользят в лужи крови, натекшей из разорванной шеи, это неудобно, но желание, подхлёстываемое ненавистью, куда сильнее. Багряная пелена застилает глаза, а весь его мир сузился до одного единственного «ещё». Хэ Сюань скидывает верхние одеяния и припускает свои штаны, рывком стягивает остатки одежды с Ши Цинсюаня и разводит его бёдра пошире. Красивое, лощёное тело с проступающими на нём уже чёрно-фиолетовыми, уродующими синяками, которое давным-давно должно было сгнить в сырой земле. Он скользит руками по бокам, оглаживает ноги и поясницу, заставляя их расцветать новыми царапинами. Вылизывает спину, покрывая её грубыми укусами, каждый раз вынуждая Ши Цинсюаня вздрагивать и всхлипывать, сбиваясь с монотонного повторения извинений. Пустые звуки, как, впрочем, и вся его болтовня. Его родители, подкошенные страшной участью, постоянными переживаниями, насмешками и болезнями, умерли в нищете и полном одиночестве, потеряв самое дорогое, что у них было. Они так и не успели попрощаться перед смертью со своими детьми. Постоянно голодная тварь внутри скулит от восторга, тянет скрюченные лапы, хватаясь кривыми пальцами за свежую плоть и упивается приторно-горьким безумием. Хэ Сюань приподнимает Ши Цинсюаня за волосы, давая себе доступ к трупу, и засовывает руку в грудину. Сломанные кости царапают кожу, а пальцы погружаются в горячее, влажное месиво, раньше бывшее органами. Скулёж становится громче, но он всё равно тонет в диком хохоте играющих с головой безумцев. Ши Цинсюань дёргается в его руках, пытается вырваться и прикрыть лицо руками. Прекрасно. Кровь не заменит масло, но за его неимением — это лучший вариант. Хэ Сюань знает по себе: в тюрьме никто и никогда не церемонится с заключёнными. Он толкается пальцами внутрь, совершенно не пытаясь быть осторожным, резко разводя и сгибая их, грубо разминая напряжённые мышцы. Внутри Ши Цинсюаня очень горячо, неподатливая плоть плотно обхватывает его, сжимая. После непродолжительной подготовки Хэ Сюань отпускает Ши Цинсюаня и медленно размазывает кровь по напряжённо стоящему члену, нажимая на головку и рассматривая покрытые следами от зубов лопатки. Ши Цинсюань не пытается отползти, прикрыться или свести ноги вместе, он смиренно ждёт своей участи и всё так же молит о прощении. Он всё ещё цепляется за брата, будто ищет спасения. Неужели он забыл, как часто боги бывают глухи и безразличны к чужим страданиям? Член проникает очень тяжело и медленно: Ши Цинсюань зажимается и постоянно дёргается, сотрясаясь в рыданиях. Но подгоняемый голодным безумием Хэ Сюань не может больше терпеть — слишком много веков он жаждал этого дня, безостановочно, из года в год, прокручивая в голове различные варианты развития событий. Болезненное возбуждение выкручивает всё его тело, раздираемый неконтролируемыми желаниями Хэ Сюань хочет, чтобы чужие крики никогда не смолкали. Ему мало. Он упивается местью, впервые за много веков чувствуя что-то отдалённо похожее на облегчение. Он уже забыл, каково это. Хэ Сюань хватается за бёдра, сжимая их до хруста, и грубо насаживает Ши Цинсюаня до самого конца. Тот выгибается в его руках, бьётся и сотрясается от боли, кричит и заходится в рыданиях. Хэ Сюань делает несколько толчков, ощущая как тесно и жарко внутри, а после, схватив за волосы, притягивает к себе Ши Цинсюаня, прижимая его к груди и заставив наконец-то оторваться от брата. У него опухшие от безостановочно льющихся слёз ярко-зеленые глаза, а большая часть лица и шеи выпачкана в крови, он захлёбывается в беззвучных рыданиях. Ши Цинсюань всё ещё молит о чём-то, возможно, о смерти, но гул возбуждения заглушает всё вокруг. Разъедающее безумие и отравляющая горечь, бессмысленное сожаление и невыносимая боль, никому не нужное раскаянье и подкупающая покорность отражаются на его лице. И это так терпко и желанно. Хэ Сюань грубо сминает искусанные губы, задевая их клыками, проникает длинным языком внутрь, наслаждаясь мягкой податливостью и пряно-сладким вкусом. Гладит по животу и бёдрам, впиваясь в них когтями и царапая кожу. Болезненные стоны и хрипы лишь разжигают аппетит, и острые иглы возбуждения впиваются в позвоночник. Он толкается так быстро и резко, раздирая вслед за хрупкой душой неподготовленное нутро. Он чувствует жар ненавистного человека, его дурманящий аромат, разбившееся вдребезги счастье, и этого слишком мало. Каждое его движение ломает и выкручивает, каждый его укус клеймит и унижает, втаптывая в грязь. Его прикосновения очерняют и лишают света то, что никогда не должно было принадлежать Ши Цинсюаню. Мёртвые вновь не станут живыми, и его прошлое не сотрёшь и не изменишь, и единственное, что ему остаётся, — это выжечь чужую судьбу дотла, извалять в грязи и за пару мгновений до разрядки прошептать в самое ухо: — Ты будешь жить.