автостопом от рязани до москвы

Смолов, вот уже два часа, болтается на обочине широкой М-5 и не может поймать попутку. Денег на поездку от провинциального городишки до столицы, наскрести не удалось, и перечитав все возможные статьи на интересующую его тему, он отправился в путь. Автостоп это же весело, быстро, а главное бесплатно. «Ага, лучше б займы взял и на автобусе поехал». Парень кричать готов от отчаяния. до ближайшего автовокзала километров двадцать, не меньше, а закат на западе уже небо красным заливает. В интернете все было куда проще. вышел на дорогу, улыбнулся, выставил руку с поднятым вверх большим пальцем, и вот ты уже сидишь на мягеньком кресле дорогой иномарки. Вдох - выдох. Нужно успокоиться. Машины проносятся с бешеной скоростью, Федя все ещё улыбается. Наконец парень видит белую Кио-Рио, сбрасывающую скорость. Выпрямляется, растягивает уголки губ и доброжелательно смотрит на водителя, чьи глаза скрыты солнечными очками. Машина тормозит. Стекло опускается. – Тебе куда, парень? – басят из машины. Из-под очков на него глядят два глаза-уголька, на лице красуется густая чёрная борода, из колонок звучит «Владимирский централ». Феде хочется сказать: «я лучше постою, мне несложно, езжайте». Он отвечает: «в Москву». – Отлично, садишься? – одна бровь незнакомца вопросительно поднимается. – Сажусь, – говорит Смолов и продолжает стоять, глядя в одну точку. – Садись, – человек в машине усмехается и кивает, открывая пассажирскую дверь. Сесть. Пристегнуться. Улыбнуться. Скинуть рюкзак в ноги. Все по статье. Осталось только начать разговор, но делать этого не хочется вовсе. Хочется вздохнуть устало, но с облегчением нескрываемым и глаза прикрыть. Водитель, благо, не торопится разговор заводить и лишь поглядывает искоса. Федю он все ещё напрягает. Они проезжают километров тридцать в тишине, прежде чем сворачивают на заправку. – Кофе будешь? – интересуется водитель, закончив заправлять машину. – Нет, спасибо, денег лишних не имею, – говорит Смолов с полуулыбкой на губах. – Не проблема, американо подойдет? Видимо «дорожная романтика» все же существует, ибо когда человек, знакомый тебе меньше получаса, так любезно предлагает кофе и не требует ничего взамен, хочется в нее верить. Федя кивает в благодарность и, отойдя от колонок, закуривает. Чуть вдали от трассы лес шумит убаюкивающее, а на небе первые звезды появляются. Прелестно. Через несколько минут к нему подходит водитель, с дымящимися стаканчиками, и протягивает один. Федор благодарно кивает, выбрасывает сигарету, скуренную до фильтра, и делает глоток. – Георгий. – Что? – Меня зовут Георгий, приятно познакомиться, – улыбается мужчина. – Я Федор, взаимно. Огромное спасибо, что подобрали, не знаю сколько ещё там стоял бы. Новый знакомый обнажает зубы и пожимает плечами, мол не за что, мне несложно, вам приятно. Они стоят так ещё минут десять, медленно потягивая кофе и наслаждаясь подступающей вечерней прохладой. – Поехали, – мужчина выкидывает бумажный стаканчик и резво направляется к машине, – не хотелось бы толкаться в вечерних пробках. Федя молча следует за ним. Волгоградка – не самая простая дорога для водителей. Нескончаемые обгоны, местами отвратительные участки дороги, слишком долго думающие рязанцы. Водитель нервно пальцами по рулю постукивает и маты шипит сквозь зубы, и Смолов решает, что сейчас разговор будет как нельзя кстати. – А вы когда-нибудь оказывались совершенно без денег? Георгий переводит взгляд на него и улыбается добродушно и легко, будто и не он вовсе минуту назад готов был придушить человека, ведущего впередистоящую машину. – Оказывался, конечно, – левую руку в шевелюру запускает и выдыхает, – правда это давно было. Мы с семьёй тогда только из Сухуми в Москву перебрались. Мне было лет шесть, я не понимал ещё многого. Злился на родителей, обижался, плакал часто, у других ведь на день рожденье торт с розочками красивыми и коллекционная машинка в подарок, а мне мороженное и подшитый комбинезон старшего брата. Я думал, что не любят меня просто. Не разговаривал с ними и на ночь к бабушке уходил. Антон, брат мой, мне тогда долго объяснял, что папа работу хорошую, где деньги большие платят, найти пока не может, объяснял, что скоро родится младший брат и на него деньги тоже нужны. Я не то, что бы многое понял, но плакать и просить подарки перестал. Наоборот, им помогать старался. По дому дела какие-то делал, с мелким после школы сидел, даже на работу в восемь лет порывался устроиться, – Джикия смеётся мягко и хрипло да глаза щурит, – благо отговорили меня. Потом дела в гору пошли, мы полной грудью вздохнули. Федя думает, что он конченный эгоист и идиот. Если у семьи в девяностые в статусе беженцев получилось вырваться из жизни за чертой МРОТ, у него это не получиться не может. – Ты главное сердцем не старей и сам выберешься обязательно, – опять добродушно улыбается Георгий. Федя считает, что пережить трудности, пусть и временные, с высокоподнятой головой дорого стоит. Он – человек слабый, чуть угроза слететь с бюджета начинает маячить на горизонте, Смолов выбирает веревку для петли. Вот думаете много в моногородах работникам химцеха на станции платят? Или пенсия у них большая считаете? Там как в замогильной стороне – вера давно утеряна. Спасибо, что улизнуть к цивилизации пока получается. Федя пусть уже и не перевезет свою старушку в великую-могучую Москву, сам на тюках до сих пор живет, но вот последней надеждой он, пожалуй, стать в состоянии. «Смотри, мам, и по-другому в жизни бывает! Бывает денег на месяц хватает с лихвой, бывают вещи не с рынка, бывает жизнь не взаймы!» – Вы не подумайте, я не прибедняюсь, наши проблемы, в сущности своей, вообще не соизмеримы, у меня так – личные неудавшиеся амбиции… – Не думаю, что мы сможем сопоставить наши жизненные трудности, – философски замечает водитель, – не потому, что-то здесь менее важно. Любые проблемы – принципиально разные. Каждый их через себя пропускает, и у всех это получается по-своему. Конечно, у каждого на выходе – уродливый кусок самокопания, но и ужасен он индивидуально. Я не знаю, в чем причина твоего упадничества, но кажется оно непростое – темное. Не рассказывай, если не хочешь, но я в этом уверен. Федя выдыхает и хлопает глазами. – Вы – своеобразная смесь Харона и победителя битвы экстрасенсов, – смеется он, – ловко вы мир-концепцию разобрали. Психологом работаете? – Боже упаси, учителем истории и права я работаю, – Георгий переключает режим на паркинг, пробка снова перестает двигаться, – с этими шкетами работая, чему только не научишься. Федя искренне считает, что разговоры с малознакомыми мужчинами подозрительной наружности ни к чему хорошему не приводят, но их с Джикия разговор от сомнительной кухонной философии доходит до футбола и нового релиза очередного рэперка. Смолову так легко не было ни с друзьями, ни с матерью родной. Наверное, все потому, что Георгию на него плевать и не плевать одновременно. Вот доедут они к ночи до города, попрощаются и не пересекутся больше, а сейчас, пусть на пару часов, пусть на несколько минут, ближе на целом свете никого не сыскать. К ночи доехать никуда не получается. На мосту через Оку две нагруженные фуры столкнулись и перегородили всю дорогу. Жалко, конечно, что Федя под них попасть не успел. Они заворачивают в придорожный отель, и он, к несчастью, не такой атмосферный как его собрат из американских фильмов семидесятых. – Номер один остался, с двухместной кроватью, – бубнит широкая премерзкая женщина за стойкой регистрации, – не одни вы такие умные к нам поехали, – отвечает она на их взгляды полные негодования. – Берем, – отвечает за них двоих Георгий. Федя, знает, что платить ему все еще нечем, а значит расплачиваться за доброту придется натурой. А в номере оказывается кипятильник и старый сервиз, такой был и у бабушки Феди. На даче хранился на антресолях, доставали его только по особым случаям и протирали любовно. Феде до него никогда не разрешали докасаться, а сейчас «трогай, Феденька, что хочешь» – кричит каждый уголок в комнате. И Феденька будет трогать. Будет целовать долго-долго и стоять на коленях. Будет отдавать и отдаваться, думая, что в жизни вот так найти свою душу, поймав ее, как комету за хвост, есть самое большое счастье. Кто знает кого он должен благодарить за этот день и вечер, за отдых для сердца и головы. Ночью он будет пить обжигающий горло кальвадос, нашедшийся так кстати в багажнике, он будет дышать в унисон со смыслом своей жизни, а уснет всего на пару часов, прижавшись к широкой груди. А на утро они тихонько заправят кровать и откроют окна, выпустив вчерашний день наружу. В новом завтра нет места пространным разговорам и внутренним мирам, в новом завтра есть только время. Время, в котором опять надо жить.