Our summer

Лучи жаркого полуденного солнца, чуть приглушённые толстым автомобильным стеклом, полосами ложатся на и без того вспотевший лоб Минхо. У него в наушниках Твайс чересчур громко поют про то, что были бы не прочь танцевать всю ночь напролёт, в то время как парень думает о том, что хочет сейчас быть где угодно, только не здесь. На полпути к старенькому домику его бабушки в далёкой от родного города деревне. Справедливости ради стоит заметить, что он вообще-то всегда любил деревню. Заботливую бабушку, её ароматную домашнюю еду и бесконечную паутину вязаных салфеток-шарфов-носков-одеял, жизнерадостного дедушку, у которого захватывающих историй, наверно, на все случаи жизни хватило бы (и даже для Минхо немного нерассказанных осталось), тихий шелест ещё прохладной в этот месяц реки и нежно-фиолетовые закаты над раскидистыми кронами деревьев. Парень любил иногда приезжать сюда на выходные или, в крайнем случае, на неделю, если нужно было помочь старикам по хозяйству. Но никогда не оставался здесь надолго, потому что, объективно говоря, долго в этом месте современному подростку прожить невозможно — ни связи, ни Интернета, ни ровесников, с которыми можно поболтать. Даже погулять особо негде и посмотреть не на что — живописные пейзажи завораживали моментально, но скоротечно и надоедали. У него вообще-то была тысяча и одна причина никуда не ехать и просто остаться дома, однако попытки донести их до родителей успехом не увенчались — те были непреклонны, когда говорили, что он должен будет провести там «всего месяц». Самый жаркий и захватывающий месяц лета, когда он, по всем законам жанра, должен веселиться со своими друзьями в городе (это, кстати, тоже было одной из причин). И вот Минхо, который трясётся в машине уже второй час и едва сдерживает праведный гнев вкупе со рвотными позывами, на пути в место, где он должен будет провести ближайшие 30 дней, — самые худшие в его жизни, уж это он знает наверняка. Парень облокачивается вспотевшим затылком о подголовник автомобильного сиденья и тоскливо смотрит на пролетающие мимо ровные ряды деревьев. Красиво — высокие древние сосны вперемешку с невысокими берёзками, которые посадили несколько лет назад после жутких пожаров (из-за них сгорела почти половина леса и несколько домишек на окраине деревни). Парень так засматривается на величавых гигантов, царапающих своими верхушками безоблачное голубое небо, что пропускает момент, когда те сменяются старенькими деревянными домиками. Бабушкина обитель встречает его привычной в любое время года прохладой и терпким запахом старости. Он мимолётно оглядывает небольшую комнатушку — потёртый диван, раскладывающийся в кровать, такого же цвета кресло, а между ними — небольшой круглый столик. В одном углу пылится пузатый телевизор, который включают редко и неохотно, так как помех на его экране больше, чем изображения, а другой подпирает громадный комод с кучей полупустых ящиков, которые Минхо медленно заполняет своими вещами, привезёнными из города. В одном из них он находит веточку сушёной полыни и с недоумением рассматривает её, размышляя, как она могла там оказаться. Возможно бабушка сушила травы и не заметила, что оставила там немного? Да нет, глупости какие-то, кто вообще сушит травы в шкафах? Парень решает спросить об этом у бабушки чуть позже, а пока аккуратно — на всякий случай — укладывает веточку туда, где она и лежала, и задвигает скрипучий ящик. Вещи уже почти исчезают из небольшой походной сумки, когда он слышит, как с улицы его зовут родители. Ли торопливо выскакивает на крыльцо, забыв надеть обувь, и чувствует, как ступни сквозь тонкую ткань носков прожигает жар нагревшегося дерева. Мама уже укладывает в машину гостинцы от бабушки и лучезарно улыбается Минхо, взглядом подзывая его к себе. Это значит только одно — они уезжают. Оставляют его здесь, одного (ну, почти) на целый месяц, в этом крохотном домишке без нормального душа и туалета. Глаза Минхо непроизвольно слезятся от жалости к себе, что его мама принимает за печаль от их расставания, и крепко прижимает сына к себе, касаясь накрашенными губами воротника лёгкой рубашки. — Не переживай сынок, мы скоро увидимся. Может быть папе дадут выходной, и мы даже приедем к вам на денёчек, да, дорогой? — она легко разворачивается на застывшего рядом с машиной старшего Ли. Тот глубоко вздыхает и жуёт губы, продолжая молчать, — уже это можно принимать за ответ. Поэтому, чтобы не делать всё неловким, женщина вновь освещает лицо ослепительной улыбкой, мягко отстраняя от себя сына, и поправляет его взъерошенные волосы на слегка взмокшем от пота лбу. Парень тянется за её касанием, как за последним спасением, но она быстро убирает изящную ладонь и юрко прыгает в светлую машину, ощутимо нагревшуюся от солнца. Последнее, что видит Минхо, — её тонкую руку, висящую на поднятом стекле машины и игриво шевелящую пальцами на ветру. Вдруг он чувствует некрепкие объятия в районе пояса и, опустив голову, видит бабушку, что старательно обхватывает старческими руками его лопатки, не дотягиваясь из-за роста до плеч. Парень усмехается и нежно обнимает её в ответ. — Ты не волнуйся, дорогой, мы найдём, чем тебе тут заняться. С дедушкой будешь ходить на рыбалку, со мной — за грибами, в огороде у нас работа всегда найдётся, так что ты не переживай. Не так уж у нас тут и скучно, да и месяц — это совсем недолго. Ли ничего не отвечает, чтобы не расстраивать бабушку, лишь тихо выдыхает в разогретый воздух и прижимается щекой к её седой макушке. / Они встречаются тёплым летним вечером того же дня, когда огни уходящего солнца догорают где-то на горизонте, отбрасывая тени на остывающую землю. Минхо стоит возле одного из немногочисленных столбов, на котором уже бледно-жёлтым загорелся фонарь, и упрямо тянет руку с зажатым в ней телефоном куда-то ввысь в надежде поймать хотя бы связь. Он уже начинает потихоньку разочаровываться и даже злиться, потому что заветная «палочка» появлялась на стремительно гаснущем экране всего дважды за последние пятнадцать минут. Прохладный ветер с реки уже вовсю обдувает его голые ноги, а окна дома приветливо горят светом включённого телевизора. — Можешь даже не пытаться, здесь связь всё равно не ловит, — слышится насмешливый голос откуда-то из-за спины. Минхо недоумённо оглядывается, машинально опуская руку с телефоном, но никого рядом с собой не видит. «Что это? Глюки уже со скуки пошли?» — парень заметно напрягается от такой мысли и собирается уже было возобновить свои попытки, как вдруг вновь вздрагивает от негромкого: — Правильно смотришь, только немного выше глаза подними, — Ли заторможено разворачивается снова и послушно поднимает взгляд чуть повыше, высматривая собеседника среди крон многочисленных деревьев. Тот находится почти сразу на невысокой тонкой сосне метрах в десяти от него самого. Парень сидит на самой толстой ветке, опасно нагнувшись вперёд, болтает в воздухе босыми ногами и заинтересованно смотрит на Минхо. — Ты новенький у нас что ли? Все здешние об этом знают, а тебе не рассказали, наверно, чтобы не расстраивать, — он понятливо пожимает плечами и резко нагибается назад, повисая почти перпендикулярно ветке. Ли удивлённо смотрит на парня, который может в любой момент упасть с этого дерева, но всё же спрашивает у него: — Как это может быть? Я приезжал всего год назад, и связь тогда у меня ловила неплохо. — Вот так и может. За год многое меняется, больше связи у нас нет, — парень вновь наклоняется вперёд, а его лицо краснеет от натуги. — Вот ведь… — почти ругается Минхо, но вовремя останавливает себя, опасливо оглядываясь на бабушкин домик. Этот взгляд не укрывается и от его собеседника, который моментально поворачивает голову в ту же сторону. Близоруко щурясь, он смотрит на тот же дом, а затем разворачивается, внимательнее вглядываясь в лицо Минхо, будто может с такого расстояния хоть что-то разглядеть. — Так ты внучок бабушки Ли? — после его неуверенного кивка в ответ, незнакомец быстро-быстро, как лесной зверёк, спускается с дерева, ловко цепляясь пальцами за шершавую кору, и подлетает к отшатнувшемуся от него Минхо. Парень слегка зачёсывает назад непослушные кудрявые волосы и улыбается широко и приветливо, будто они уже виделись прежде. — Очень приятно наконец-то тебя встретить, бабушка так много про тебя рассказывала. Какой ты старательный и умелый, во всём ей помогаешь, да ещё и учишься лучше всех в классе… — Ну, это она, может быть, немного преувеличила, — смущённо мнётся Ли, но его собеседник едва ли вообще это замечает. Парень протягивает ему широкую ладонь и медленно проговаривает: — Меня зовут Джисон. Хан Джисон. Я живу на другом конце деревни, но иногда прихожу сюда, чтобы на этом дереве посидеть. Если забраться повыше, даже речку увидеть можно. Минхо смотрит в его смеющиеся глаза, на виске рядом с которыми застывает капелька пота, старается улыбнуться так же искренне и вкладывает в его руку свою маленькую ладонь. — А меня — Минхо. Я только сегодня приехал сюда, но уже немного скучаю по городу, если честно. Джисон цокает языком и быстро (он всё делает быстро?) разрывает рукопожатие. — Эх ты, только приехал, а уже такие вещи нехорошие говоришь! У нас тут не так уж и скучно, как ты думаешь, просто дело себе нужно научиться находить. Ли пожимает плечами и инстинктивно сводит колени — ближе к вечеру начинает холодать. Древние сосны гулко шумят от порывистого ветра, и большие стайки птиц перелетают с дерева на дерево. — Да ты не переживай так из-за телефона. Если очень сильно нужен, — у нас рядом посёлок есть с магазином, и рядом с ним стационарный стоит. Монетку туда положил, и болтай себе, пока время не закончится. Минхо опять ничего не отвечает, только всматривается внимательнее в лицо своего собеседника, и вдруг (неожиданно для самого себя) спрашивает у него: — А ты, получается, здешний, раз всё здесь знаешь? — и сам кривится от того, как нетактично это прозвучало. Он ведь совсем не это хотел спросить и не так, просто интересно стало… молодец, Минхо, только друга нашёл и уже его от себя отталкиваешь. Так держать! Но Джисон будто бы даже не обращает на нежеланную колкость внимания, только как-то грустно улыбается и качает головой. — Ну, не совсем вообще-то… это сложная история, давай я тебе её потом как-нибудь расскажу? Ли чувствует в его голосе явное нежелание делиться такими личными подробностями своей жизни и понятливо кивает, порадовавшись тому, что тот так легко воспринял его грубость. — Да нет проблем, я просто поинтересоваться хотел. Ещё какое-то время они стоят молча, пока Джисон резко не подскакивает на месте и не принимается настойчиво выхватывать из рук Ли телефон. — Скажи, сколько сейчас времени, пожалуйста, я что-то совсем засиделся сегодня! — он напоминает Минхо взволнованного чем-то ребёнка, мелко пританцовывающего на месте от нетерпения. Парень поднимает перед его лицом загоревшийся экран, и тот глядит на него круглыми, как циферблаты наручных часов, от ужаса глазами. — Ох, опять я на ужин опоздал, меня бабушка сегодня точно прибьёт! Она ещё в прошлый раз грозилась, но я ей сказал, что больше никогда-никогда не опоздаю, и вот снова опоздал. Рад был с тобой познакомиться, Минхо, увидимся ещё, если меня не очень сильно пришибут! Джисон торопливо кивает парню в ответ на прощание и в ту же секунду срывается с места, мчась по сухому песку куда-то в противоположную сторону. Минхо только провожает его недоумённым взглядом, прокручивая у себя в голове «что это вообще сейчас было?», и незаметно для него самого мысли о телефоне в его голове уступают мыслям о том, что он теперь не одинок в этой деревне. «Если меня не очень сильно пришибут» — вспоминает Ли последние слова его новоявленного друга и тихо усмехается. / К речке Минхо идёт почти по своей воле. «Почти» — это потому что прямо у самого выхода, когда он уже зашнуровывал кеды, к нему подбежала бабушка с просьбой поискать в прилегающем к реке лесу её тапочку. Она гуляла там в поисках спелых ягод брусники, но испугалась подозрительного шелеста и убежала так быстро, что даже не заметила пропажи. Ли послушно кивнул и, заправив неаккуратные бантики под «язычок», быстро выбежал из дома. Солнце висит высоко в небе, поэтому в его глазах слегка рябит от жаркого зноя. Он с наслаждением вдыхает горячий воздух, немного потягивается, привыкший быть сдавленным низкими потолками деревенского домика, и направляется к песчаному спуску, ведущему к реке. Высокие, могучие сосны и дубы напрочь скрывают его от палящего солнца, как только он входит в небольшой лесок. Ли сворачивает в противоположную от дурно пахнущего болота сторону и останавливается, по колено утонув в густых папоротниках. Он аккуратно раздвигает руками широкие листья в поисках ярко-розовой обуви, приближаясь к реке всё ближе и ближе, и так увлекается своим занятием, что слышит чужой голос только тогда, когда он вдруг восклицает в добром десятке метров от него: — Вы только послушайте! «Когда говоришь взрослым: «Я видел красивый дом из розового кирпича, в окнах у него герань, а на крыше голуби», — они никак не могут представить себе этот дом. Им надо сказать: «Я видел дом за сто тысяч франков», — и тогда они восклицают: «Какая красота!» А я вот не имею ни малейшего понятия, сколько это — сто тысяч франков. Мне про розовый кирпич и голубей на крыше больше понравилось. Но звучит много. Наверно это очень большой и красивый дом, может быть даже два таких, как в котором мы с тётушкой живём… эй! — вдруг его ленивая беседа с самим собой обрывается коротким испуганным вскриком. Случается это потому, что Минхо, заслушавшись и задумавшись, как всегда, о чём-то своём, случайно наступил на толстый стебель папоротника, который не выдержал человеческого веса и с громким хрустом сломался пополам, напугав сидящего у реки парня. Тот уже подскакивает, готовясь защищаться, но, увидев знакомое лицо, расслабляется и радостно улыбается. — Эй, Минхо, ты что ли? Иди сюда, садись рядом, — Джисон садится обратно, вполоборота поворачиваясь к Минхо, и повелительно хлопает по земле рядом с собой. Ли отодвигает густые заросли папоротника и подходит ближе к парню. Оказывается, что тот сидит на краю песчаного обрыва, свесив ноги в неглубокую пропасть. Такое зрелище могло бы напугать какую-нибудь особо впечатлительную бабушку, но не Минхо, который быстрым взглядом определяет высоту склона. Даже если бы край обвалился вместе с ним, парень едва ли отделался бы чем-то более серьёзным, чем парой синяков вдобавок к расцарапанным ногам и рукам. Поэтому он, недолго думая, садится рядом, запуская пальцы в невысокую, чуть притоптанную траву. — А ты что тут делаешь? — слышится один и тот же вопрос с двух сторон. Минхо слегка кивает головой своему собеседнику, давая право спросить первым. — Так что же? — Хан незаметным движением задвигает что-то, прежде лежащее у него на коленях, за спину. Этот жест не укрывается от Минхо, но он решает не задавать лишних вопросов. — Я так просто, погулять пришёл. И бабушкину тапочку найти, она сказала, что где-то тут её потеряла. Ты не видел случайно? — Хан щёлкает пальцами, будто это помогает ему вспоминать, и кивает. — Да, помню, вот в той стороне видел. Недалеко от заброшенной часовни, потом отведу тебя туда. Я ещё немного удивился, чего это она там лежит, но решил не трогать — чужое же, — парень подбирает с земли небольшой гладкий камешек и легко кидает его в воду. В свете солнца он на мгновение сверкает ярким боком, а после уходит под воду без единого звука и всплеска. — А ты что тут делаешь? — повторяет свой вопрос Минхо, хотя он был по большей степени риторическим. Джисон наконец кладёт обратно на колени то, что всё это время прятал за спиной. Золотистые буквы сверкают на солнце, затмевая ярко-жёлтые волосы мальчика с обложки. — А я тут читаю вслух. Это «Маленький принц», знаешь такого? — Минхо, завороженный блеском букв, неторопливо кивает. Конечно, как он мог не знать? Ведь эта книга была обязательной в их школьной программе. — Но кому же ты читаешь? Ты ведь здесь один, — Ли наконец отрывает взгляд от сияющей обложки и вопросительно смотрит на Джисона. Тот грустно улыбается, поглаживая книгу по переплёту, и, не поднимая глаз, отвечает: — Да тут и так никогда никого нет, что уж мне, не читать вообще? Нет, я слишком это дело люблю, поэтому и сижу здесь. Самому себе читаю и ещё кому-нибудь, — река-то большая, авось донесёт мои слова. Иногда тут на лодках люди проплывают, — они всегда останавливаются и слушают, и им читать приятно, — сердце Ли от этих простых слов, сказанных с самоотверженной искренностью, сжимается от тоски. Ему становится стыдно за свои жалобы на плохую связь у телефона, — как он мог сказать это парню, который книжки реке читает, потому что некому больше? — А почитай мне тогда, — внезапно выпаливает Минхо. Эта идея приходит к нему совершенно спонтанно, и он опасается, не прозвучало ли это слишком бестактно. Джисон глядит на него с лёгким непониманием в глазах. — Зачем тебе? Ты же её читал уже, так неинтересно. — Ну и что? — Минхо в ответ легко пожимает плечами, — Эту книжку, говорят, нужно читать несколько раз за свою жизнь: когда ты маленький, молодой, взрослый и старый. Последний раз я читал её, когда учился в младших классах, и, думаю, сейчас вполне могу претендовать на вторую стадию. Взгляд, которым одаривает его Джисон, поистине может согревать сердца самых суровых заключённых во всех тюрьмах мира. Минхо ещё никогда не видел человека, из которого бы струился почти осязаемый, чистый и яркий свет. Он проглядывает в каждом его мимолётном движении, торопливом жесте, особенно когда парень ловит золотистой макушкой солнечные лучи. Ли ловит себя на том, что смотрит на него слишком долго, и торопливо отворачивается в сторону реки. Вода в ней лениво течёт в сторону соседнего посёлка, подгоняемая течением, которое видно рябью в некоторых местах. Она не создаёт никакого шума своим существованием, поэтому Минхо отчётливо слышит хруст книжных страниц. — Точно так же, если им сказать: «Вот доказательства, что Маленький принц на самом деле существовал — он был очень, очень славный, он смеялся, и ему хотелось иметь барашка. А кто хочет барашка, тот уж конечно существует», — если сказать так, они только пожмут плечами и посмотрят на тебя как на несмышленого младенца,  — его голос струится подобно речке под их ногами и шелестит словно кроны деревьев над их головами. Он идеально вписывается в окружающий мир, подходит ему так же, как подходят друг другу соседствующие частички пазла. Минхо сначала разглядывает неторопливое течение реки и широкие коряги, «короны» которых выглядывают из-под воды сухими, покрытыми тиной и песком. Противоположный берег находится до смешного близко, кажется, что до него можно дойти пешком, а длинноногий атлет даже мог бы перепрыгнуть с одного берега на другой. Песок там белый и рассыпчатый, как манная крупа в раздутых глянцевых пакетах на полках в супермаркете. Чем дальше от воды, тем больше его покрывают невысокие лопухи, становящиеся белыми от шаловливых порывов ветра. Дальше тянется только необъятный лес с незнакомыми ему деревьями. Их стволы тонки, но даже по виду очень сильны, как бамбук, а листья — вытянуты в длину. Его охватывает мимолётное желание перейти на противоположный берег. Оно блестит в его глазах сверканием солнца на водяной глади, и Джисон, всё это время бросавший на него короткие взгляды, не может этого не заметить. Он без всяких колебаний хлопает книгой, от чего Минхо слегка вздрагивает, и откладывает её в траву. Прежде чем он успевает что-либо сказать или спросить, парень привычным движением стягивает с себя футболку и шорты и, разбежавшись, прыгает с обрыва. / — Джисон! — испуганный оклик проносится по глади реки, мягко качающейся волнами. Вода проглатывает тело парня охотно, взрываясь громким всплеском, но наружу выпускает только стайку мелких пузырьков. У Минхо от высоты резко начинает кружиться голова, и он припадает телом к нагретой земле. Ему кажется, что он всматривается в темную глубину целую вечность, и сердце его уже начинает болезненно побаливать от переживаний за парня, который так и не всплывает на поверхность. Минхо уже морально готовится спускаться вниз, чтобы найти его, но тут из-под водной глади показывается мокрая макушка соломенного цвета волос. В тот момент, когда Джисон с наслаждением вдыхает, Ли, кажется, первый раз за всё это время выдыхает. Хан крутится вокруг своей оси, пытаясь сориентироваться, а затем поднимает голову и машет побледневшему лицу Минхо. — Там внизу, — Хан проделывает незатейливые махинации со своим ухом, в которое, по всей видимости, попала вода, — очень глубоко, и я поначалу растерялся немного. Давно не плавал, вода холодная была, вот и потерялся с непривычки. Думал, не выплыву уже. Он легко усмехается и, подняв голову на Минхо, выражение лица которого значит что-то вроде «ты сумасшедший», машет ему рукой. — Прыгай, поплывём на другой берег. Ли округляет глаза и пятится в тень от края обрыва. — Никуда я не буду прыгать, с ума сошёл что ли? Ты там чуть не умер, а теперь и меня за собой зовёшь? — он уже не видит Ханова лица, но слышит нетерпеливые всплески снизу. — Ну так не умер же, — звучит непреклонный голос. Минхо только фыркает в ответ. — Только быстрее давай, вода теплее не становится. Он уже оборачивается, собираясь уходить прочь, как что-то в его сердце предательски ёкает. Слабое, тянущее ощущение, которое заставляет его ноги застыть на месте. Парень поднимает глаза и глядит перед собой: широкие, покрытые пылью заросли папоротника, за которыми совсем не видно дороги, и светло-зелёное болото невдалеке. Против своей воли он разворачивается обратно, на другой берег реки, где блестящий белоснежный песок, пушистые лопухи и длинные тонкие стебли деревьев, похожие на бамбук, и волны песчаного пляжа манят многообещающим поворотом. Ли пытается внушить себе, что ему даром это всё не нужно, что он лучше пойдёт и окунётся в старое неглубокое болото, чем станет прыгать с этого обрыва в ледяную воду, которой можно захлебнуться. Что у него нет плавок, а он не планировал портить свои новые трусы. Что его совсем не манит один только вид противоположного берега и тихие всплески где-то внизу. Не хочет, но всё-равно говорит: — Жди меня, я сейчас, — и больно тянет волосы на затылке, потому что тебе что, жить надоело? ты дурак, или прикидываешься? — А, что? Хорошо, сейчас отплыву немного, — низким от удивления голосом. Ли ещё пару секунд мысленно обзывает себя последними словами, но потом всё же стягивает с себя одежду и аккуратно кладёт рядом с разбросанными на земле Джисоновыми вещами. От греха подальше он прикрывает своей футболкой блестящую золотым шрифтом обложку «Маленького принца», и это всё поразительно напоминает приготовления к смерти, но тот старается об этом не думать. Минхо отходит подальше, пока его лодыжек не касаются сухие листья выжженных на солнце папоротников. Он не смотрит вверх с молитвами к Богу, не вниз и не по сторонам — только вперёд, на чёткие линии высоких деревьев, между которыми проглядывает матово-голубое небо. Парень вспоминает свои школьные экзамены по физкультуре, когда его ступни отрываются от земли вместе с коротким рваным выдохом. Он не видит ничего кроме неплотных зарослей лопухов, уходящих далеко в лес, и чувствует, кажется, только ступнями, скользящими по густой разогретой траве. В ту секунду, когда он с силой отталкивается левой ногой от края обрыва, изо всех сил бросая своё тело вперёд, он чувствует как его нутро холодеет, а сердце на мгновение застывает. Его следующий удар совпадает с громким звуком удара о воду, которым его моментально оглушает. Он оказывается в гуще пузырьков, беспомощно загребающим руками холодную воду, которая моментально сдавливает его лицо и грудную клетку, стремясь проникнуть внутрь. Он уже не понимает, закончился ли у него воздух в лёгких или ещё остался? Где верх, а где низ, куда ему плыть? А может ли он плыть вообще? Время теряет для него всякий смысл, пока он, размахивая руками и ногами, пытается плыть хоть куда-нибудь. Оно останавливается тогда, когда тонкая, но сильная рука обхватывает его под мышками, и её обладатель, с силой толкаясь, уверенно плывёт в направлении яркого солнечного света. Первую секунду, когда их головы только показываются над поверхностью воды, Минхо от шока не может даже вдохнуть. Он всё ещё под водой, которая сдавливает его тело, не давая ни двинуться, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но, чувствуя сильный толчок в плечо, он наконец делает глубокий вдох и тут же заходится непрекращающимся кашлем. Когда он коленками чувствует холодный песок, то упирается в него изо все сил и хорошенько откашливается, — из его глаз текут слёзы, поэтому он спешно смахивает их узловатыми пальцами. — Чёрт, извини меня, пожалуйста, — слышится виноватый голос чуть правее. Ли на мгновение поднимает глаза, но всё, что он успевает увидеть, — синие плавки и родинка в области рёбер. Джисон сидит рядом с ним, согнув ноги в коленях и обхватив их тонкими нитями рук, сгорбленный и виноватый. Минхо хочет сказать ему что-то, но опять начинает надрывно кашлять, от чего парень только ещё раз сокрушённо вздыхает. — Да погоди, — Ли кладёт свою ладонь ему на колено, безмолвно прося дать ему выговориться. Вдоволь отдышавшись, он присаживается рядом с ним, ещё раз протирая лицо водой. — Ты не виноват, почему извиняешься? — Как это? — Хан, всё ещё смущённый произошедшим, аккуратно поднимает на него взгляд. — Это же я тебя… ну, склонил. — А ещё это был мой осознанный выбор. Выбор взрослого человека с мозгами в черепушке, понимаешь? Мне нужно было спуститься по склону, а я, как дурак, прыгать побежал. Хан несильно бьёт его по плечу, но Ли, захваченный врасплох, вообще едва ли чувствует боль. Только прикладывает ладонь к пострадавшему месту и одним только взглядом спрашивает: «за что?» — А что? Не говори так о себе. Хён в воздухе был крут, — знакомое обращение режет слух, но парень почти не обращает на него внимание. От удивления он приподнимает брови, и Хан тут же принимается его убеждать. — Да вообще! Как супергерой, только круче. Он заигрывающе подмигивает ему блестящими на солнце глазами. Минхо тихо и тепло усмехается, покачивая головой. Он уже было поднимает руку, чтобы потрепать его по макушке, но тут же одёргивает себя. Вместо этого он показательно прокашливается, а после интересуется: — Так ты собираешься мне экскурсию по противоположному берегу проводить? Джисон обращает на него поражённый взгляд. — Да ты что? Ты чуть не захлебнулся там, и уже хочешь обратно? Ли пожимает плечами. — Так я зря что-ли это всё делал? Чтобы сейчас мы развернулись и пошли домой? Ну уж нет, — с этими словами он переворачивается на живот и, отталкиваясь от холодного песка, который уходит в обрыв под водой в паре метров от них, начинает плыть навстречу белоснежному пляжу. Через секунду он слышит громкий всплеск за своей спиной, а ещё через пару чувствует рядом чужое присутствие. Хан расслабленно плывёт на спине, легко разрезая водную гладь отточенными движениями. — Что, тоже со мной поплывёшь? — шутит Минхо. В его глазах блестят солнечные блики, отражающиеся от поверхности воды. Даже продолжающий тяжело покашливать, с растрёпанными волосами и покрасневшими от волнения щеками он выглядит недосягаемо прекрасным. Хан прикрывает глаза, и тонкие тени ресниц рядами падают на его щёки. — А куда же я ещё денусь? Ответом ему была маленькая, едва заметная полуулыбка, которую Минхо попытался скрыть сдающимся «поплыли быстрее». / Следующие два или три часа они проводят на противоположном берегу, постигая его тайны под палящим солнцем. У Минхо горят и чешутся покрасневшие плечи, но он старается не подавать виду. Ли смотрит на коротенькие тонкие стебли неизвестных ему растений, растущие у водной глади, потому что на них мимоходом показывает ему Джисон. Парень показательно срывает одно из них (песок и вода в ту же секунду зализывают появившуюся ранку) и, называя его «конструктором», сначала разрывает пополам, а потом прикладывает две его части друг к другу и соединяет обратно без всяких усилий. Минхо не очень понимает смысл в этом, но послушно кивает и просит поставить обратно, в воду. — Зачем? — недоумённо спрашивает Хан. — В этом толку никакого. Я ведь уже его сорвал, оно не будет расти снова, если я воткну его на то же место. Ли хмыкает: — Умение сращивать мёртвые части оказывается совершенно бесполезным. Мёртвое ведь и по отдельности и вместе остаётся мёртвым. Джисон смотрит на него немного испуганно и, видно, не знает, куда себя деть от смущения. — Хён, ты чего такое говоришь? Страшно как, — он подёргивает плечами и показательно разворачивается, показывая на продолжение пляжа. Они с Минхо снова уходят дальше, но последний провожает тоскливым взглядом брошенное Джисоном на мокрый песок растение. Оно вновь раскалывается на две части, и Ли почему-то становится невообразимо жаль эти мелкие стебельки, которые дети срывают только ради забавы, а потом так же бросают на землю. Они ещё недолго проходят по сырому холодному песку и, наконец, выходят на широкий белоснежный пляж. Минхо почти сразу же садится на колени в горячий песок, чувствуя, как песчинки обволакивают его продрогшие ступни, а затем и вовсе ложится на один бок, чуть зарываясь пальцами ног в податливый песок. Джисон всё ещё веселится у глади воды, — видно, что его этот белоснежный простор спустя несколько лет жизни здесь уже совсем не удивляет. Он подзывает Минхо к себе лёгким жестом, но тот мотает головой, — в ближайшие минут пятнадцать он к воде ни ногой. — Хён замерз? — Хан торопливо подбегает к нему, поднимая мелкую песочную пыль. Минхо недовольно отплёвывается и в ответ кивает головой: — Да, немного. У вас холодная река. Джисон присаживается рядом с ним на корочки и начинает методично покрывать тонким песочным слоем те места на теле Ли, на которых ещё остались капли воды. Минхо покрывается мурашками от такого пристального взгляда, и Джисон, видя это, начинает сыпать ещё усерднее. — Извини, я совсем забыл, что ты городской. Ничего, привыкнешь потихоньку. Не этим летом, так другим… здесь ко всему привыкаешь, — неожиданная искренность делает Минхо безоружным, и он проглатывает все слова, которые хотел сказать до этого. Затаённая печаль в голосе Хана слышится даже несмотря на то, что он пытается сдержать свои чувства, и когда Минхо украдкой бросает на него сочувствующий взгляд, то видит в глазах Джисона непривычную пустоту. Ему хочется больше узнать о её причине, но Минхо не решается пока спрашивать его об этом. «Он сам расскажет, когда придёт время,» — думает тот, и пространство между ними вновь погружается в тишину, прерываемую лишь звуками шелеста песчинок друг о друга и криков птиц в лесу на другом берегу. Неуютно — это всё, что крутится в голове у Минхо, когда в спешке пытается придумать новую тему для разговора. Чужой холодный взгляд вспарывает кожу в области голени, песчинки проникают под кожу раскалённым стеклом, растекаются внутри, путешествуя по кровотоку. — А давай тебя закопаем? — Джисон вздрагивает от неожиданности, наконец (наконец) поднимая глаза. Растрёпанные светлые волосы сияют под солнечными лучами кривоватым ореолом вокруг его головы, но это не вяжется со стеклянным взглядом, которым он упирается в лицо Ли. Минхо кажется, что где-то в глубине, которую он не может разглядеть из-за режущего глаза солнца, прячется настоящий Джисон и жалобно просит: «ну же, сделай что-нибудь, освободи меня». Освободи меня. Set me free. Ли вскакивает с места и начинает ладонями разгребать лёгкий тёплый песок. Вскоре холодный начинает мелкими песчинками забиваться под ногти, но он не останавливается, пока не слышит тихое: — Не надо, хён, я не хочу, — когда он разворачивается на парня, у него непроизвольно опускаются руки. Сгорбленные лопатки сложенными за спиной крыльями, виноватый взгляд куда-то сквозь и заломанные руки. Минхо совершенно теряется в таком Хане и — стыдно признаться — чувствует себя младше. — Почитай мне «Маленького принца». До родного берега они добираются минут за десять и преодолевают этот путь в звенящей напряжением тишине. Минхо расстилает на земле свою футболку — «всё равно стирать скоро, какая разница?», — чтобы они не сидели на холодной земле. Джисон устраивает свою мокрую от холодной речной воды голову на плече у Ли, так бесцеремонно нарушая его личное пространство, а тот не решается сказать ему ни слова, только: — «Он больше не мог говорить. Он вдруг разрыдался. Стемнело. Я бросил работу. Мне смешны были злополучный болт и молоток, жажда и смерть. На звезде, на планете — на моей планете, по имени Земля — плакал Маленький принц, и надо было его утешить. Я взял его на руки и стал баюкать. Я говорил ему: «Цветку, который ты любишь, ничто не грозит… Я нарисую твоему барашку намордник… Нарисую для твоего цветка броню… Я…» Я плохо понимал, что говорил. Я чувствовал себя ужасно неловким и неуклюжим. Я не знал, как позвать, чтобы он услышал, как догнать его душу, ускользающую от меня… Ведь она такая таинственная и неизведанная, эта страна слез.» В тот момент, когда Минхо уже собирается перелистнуть очередную страницу, Джисон вдруг отбирает её и закрывает, даже не кладя закладку между страниц. Ли недоумённо смотрит на свои пустые руки, а затем скашивает взгляд на Джисона. Тонкие оранжевые лучи падают на его угловатые коленки и блестящую золотистую надпись на обложке, а в его глазах стоят слёзы. Они похожи на желе, которое маленький и проворный эльф в спешке приготовил прямо на Джисоновых ресницах. Две маленькие капельки застывают на границе век, не смея опуститься вниз по щеке, — видно, что Хан упорно сдерживает их. Безусловно, это не могло бы продолжаться долго, поэтому Минхо, эгоистично не желая видеть чужих слёз, резким движением разворачивает худощавое тельце и прижимает его к себе. Выпирающий позвоночник послушно тычется в середину его ладони, переносица больно ударяет острую ключицу, и он утыкается в чужие волосы, пахнущие апельсиновыми корками и речной водой. — Не знаю, почему ты плачешь, но мне тяжело на это смотреть. Успокаивайся, Джисон, не нужно плакать, — он легко похлопывает парня по спине, ощущая, как по его плечу течёт одинокая капля, — Минхо не хочет знать, речная ли это вода или отдающие болью в груди Джисоновы слёзы. — Я так рад, что ты приехал, хён. Как хорошо, когда ты не один, — Хан выдыхает обрывки слов вместе с горячим воздухом ему в плечо. Минхо собирает их, как пазл — одна частичка к другой, — и только потом отвечает: — Я тоже рад, Джисон. Я тоже, — и даже не врёт при этом. — Заходи за мной завтра, можешь даже разбудить меня рано-рано, всё равно дедушка с рассветом просыпается. Вместе с этими словами Хан подскакивает на месте, торопливо подхватывая с земли футболку и упавшую с колен книгу, и торопливо пятится назад: — Спасибо, хён, я обязательно зайду. Мне бежать надо, хоть бы к ужину не опоздал, а то от бабушки достанется, — Минхо легко кивает ему и машет на прощание. Джисон в спешке надевает сланцы, кажется, путая их между собой, и неуклюже пятится в сторону подъёма наверх. В последний момент, когда его силуэт становится уже слабо различим за раскидистыми кронами деревьев, издалека слышится звонкое: — Ты только дождись меня, хорошо? Ли сдерживает рвущийся наружу смешок и кричит, приставив ладони ко рту «рупором»: — Хорошо! Он наблюдает, как Хан в спешке поднимается вверх по склону, и про себя качает головой, думая: «Господи, да кого я здесь буду ждать, если не тебя?» / Почти всё следующее утро Минхо проводит, перебегая с низеньких ступенек крыльца к окну в большой комнате на первом этаже. За то время он помогает почистить бабушке картошку для обеда и ужина, дважды замечает загоревшуюся на экране телефона долгожданную «палочку» (но попытки позвонить родителям заканчиваются крахом), даже успевает, сдирая указательным пальцем засохшую краску с крыльца, до крови поцарапаться об особо въедливый кусочек. Злобно сунув кончик пальца в рот и поёжившись от противного солёного вкуса на языке, парень вновь устремляет свой взгляд вдаль, туда, где за поворотом вчера скрылся Джисон. Солнце быстро поднимается по безоблачному небу, и Ли даже не замечает, как утро плавно перетекает в день. Когда от вездесущих лучей начинают эфемерно покалывать покрасневшие плечи, и парень уже морально готовится вновь перебираться на твёрдый диванчик возле окна, на котором, укрывшись пледом, обычно спит дедушка, он чувствует лёгкое прикосновение к своим волосам. — Если совсем нечем заняться, тебя уже грядки возле дома заждались. Вот уж где-где, а там работа всегда найдётся, — слышится шелестящий смех. Минхо только вздыхает и бурчит: — Ну, бабушка, дай мне отдохнуть ещё немного. Последний денёчек, обещаю, — а сам позорно не отводит взгляда от вдоль и поперёк изученного пейзажа. Женщина спускается на пару ступенек ниже и, кряхтя, опускается на горячую ступеньку рядом с Минхо, потирая руки о жёлтый от въевшейся грязи фартук. — Ждёшь поди кого-то? Хотя кого тебе тут ждать можно? — ветви колышутся от внезапно подувшего ветерка. Бабушка Ли поплотнее запахивает безразмерную рубашку, а Минхо только шмыгает носом. — А вот и жду. Иди уже, баб, мешаешь, — парень шутливо толкает её бедром, а сам смотрит ввысь, где виднеется единственное на всё необъятное небо бледное облачко. Он чувствует себя таким же жалким и одиноким сейчас, ожидая того, в чём даже не уверен. — Ну, конечно, конечно, зачем мне пытаться что-то объяснить? Я же старая уже, ничего, наверно, не понимаю, — она, притворно охая, делает вид, что собирается привстать, но в конце концов садится обратно и машет рукой на не поддающегося на все её манипуляции Ли. — Кого ждёшь-то хоть скажешь? Минхо подёргивает обгоревшими плечами и поджимает губы. — Джисона. Знаешь такого? Бабушка недоумённо оглядывается на внука, а после внимательно смотрит в том же направлении, куда смотрит он. — Знаю, конечно, как его не знать? Пока вас здесь не было, он часто заходил к нам — то передавал от тётушки что-то, то просто мимо проходил. Поначалу был таким стеснительным — дальше порога наотрез заходить отказывался — а пару раз я его подёргала-подёргала в дом, и всё, теперь заходит, как хозяин. Смешливый мальчишка и добрый до невозможности, сейчас таких уже не отыщешь, — она делает небольшую паузу, видимо утонув в своих воспоминаниях, а затем смотрит на Ли вновь и внезапно хитро интересуется, — а ты-то с ним когда подружиться успел? — Да вот вчера вечером, когда связь ловить выходил. Пообщались немного, а потом он убежал, что-то про бабушку говорил, мол она его точно убьёт, — на это женщина только ностальгически улыбается и медленно, уже без причитаний поднимается со ступеньки. — Ты не жди его, это пустое. Этот мальчишка — как ветер. Ждать его бесполезно, можно только надеяться, но не слишком сильно, и он сам придёт рано или поздно. Иначе рискуешь стать зависимым от вещей, которые тебе неподвластны, — Ли поднимает взгляд на бабушку в ожидании пояснений, но она даже не смотрит на него, продолжая вглядываться куда-то за линию горизонта. Только когда та открывает дверь на кухню, с которой тянет острыми специями, она вдруг добавляет, — и будь с ним помягче, ты ведь почти ничего о нём не знаешь. Минхо оборачивается на закрывающуюся дверь и в задумчивости прислоняется виском к разогревшемуся дереву. Старая заношенная футболка падает с его плеча, но мысли уносят парня слишком далеко, чтобы это заметить. Ровная линия двухэтажных, подобным пряничным, домиков расплывается перед глазами, превращаясь в единую коричневатую массу. Солнце уже клонится к горизонту, и Минхо медленно закрывает глаза, чувствуя, как его лучи обжигают лодыжки. Он остаётся на крыльце, чтобы поразмыслить над услышанным, без всякого желания заходить обратно в дом. Сдаётся парень в то неясное время между днём и вечером, от которого жаркими летними месяцами обычно трепещет где-то в области груди. После второй чашки полдничного чая с мятой (потому что бабушка сказала, что он успокаивает нервы) Минхо ложится в кресло, закидывая ноги на подлокотник, и открывает потрёпанные «Марсианские хроники», которые он привёз с собой из города. То, что это кресло оказывается прямо напротив окна, открывающего вид на злосчастный поворот, — не более чем простая случайность, он на самом деле того совершенно не хочет. Нет-нет, но взгляд его самолётом иногда взлетает с ровных строчек-взлётных полос на небо, виднеющееся за мутным стеклом. За последний час он в пятнадцатый раз теряет нить повествования и с заметным раздражением вчитывается в уже прочитанные ранее страницы только для того, чтобы, поняв их смысл, снова отвлечься на происходящее ничего за окном и потеряться между книгой и собственными мыслями снова. Только он думает отложить надоевшую книгу в сторону и пойти-таки помочь бабушке со злополучными грядками, как в его поле зрения попадает неясная фигура, выходящая на одну из дорожек со стороны поля. Парень подрывается с места, откидывая в сторону жалобно хрустнувший том, и, попутно хватая с крючка бейсболку, выбегает на крыльцо. Копна светлых волос сияет золотом в свете опускающегося к горизонту солнца и подпрыгивает в такт юрким и ловким движениям мальчишки, ступающего по твёрдому песку. «Он ходит настолько необычно, что его даже издалека ни с кем другим не перепутаешь» — успевает пронестись в голове Ли торопливая мысль, в то время как он срывается с места и выбегает за забор, забыв закрыть за собой калитку. Босые ноги жжёт и режет никем не подстриженная трава, пока он бежит к застывшей на месте фигуре Джисона. — Хён, — восклицает он, как только парень подбегает достаточно близко, — ты почему без обуви? У нас тут и шишки и стёклышки всякие — порезаться и инфекцию занести проще простого. Иди обратно, обувайся, я тебя тут подожду. То, что ты сейчас уйдёшь, — думает, задыхаясь, в этот момент Минхо, — для меня страшнее любых болезней. / — Я рано-рано сегодня проснулся, хотел тебя разбудить, как сюрприз такой, — Минхо смущённо утыкается взглядом в носки потёртых кед, — а меня бабушка сразу же на грядки припахала работать. Горбатился я там у неё почти до обеда, только шаг за калитку ступил, и она мне в руки эту корзинку дурацкую сунула, послала ягоды в лес собирать. Как наказание за то, что я вчера опоздал, помнишь? Ли кивает в ответ. Конечно помнит. — Так лес же за моим домом, как я мог тебя не заметить, если ты мимо проходил? — парень в страхе прикусывает язык: «проболтался, что я его весь день выглядывал, теперь он меня точно сталкером сочтёт». Но Джисон даже не замечает подтекст в чужих словах словах, только мотает головой, смахивая надоедливую чёлку со лба, и отвечает: — Мне бабушка строго-настрого запретила отвлекаться. Так и сказала: «сразу в лес, если узнаю, что опять куда-то намылился, даже если «на минуточку», неделю потом из дома не выпущу». А я как подумал, что хёну тоже может из-за меня достаться, так сразу в лес и побежал, думал, быстренько справлюсь и к тебе, но у меня что-то не очень получилось, — Хан стыдливо вытягивает в руке плетёную корзинку на дне которой сиротливо приютилась горсть из пятнадцати-двадцати ягод. — Да, вот ведь незадача, — Минхо задумчиво запускает пальцы в волосы на затылке, — а зачем же тебя бабушка за ягодами послала, раз их всё-равно так мало? Твёрдая дорога сменяется песчаной, когда парни входят в лес, из-за чего им приходится свернуть на другую, немного ближе к сплошному ряду высоких деревьев. Солнце едва проглядывает сквозь ветви плотно стоящих друг к другу сосен, начинает холодать, и кожа Джисона, одетого в одни только джинсовые шорты по колено и просторную футболку с широкими рукавами, начинает покрываться мурашками. Это не укрывается от Ли, который делает в своей голове мысленную пометку: «быстрее». — Да в лесу-то может быть и много, но я только одну полянку знаю, и на ней почти всё обобрали. Только это вот и нашёл, — он грустно трясёт в корзиной в руке. Минхо смотрит на него так, будто впервые в жизни увидел, и вкрадчиво спрашивает: — А ты разве не знал, что, если ты уже искал в одном месте и не нашёл, значит, надо пойти в другом направлении? Хан только цокает языком и праведно возмущается: — Я ведь не глупый. Но ведь пойти в другом направлении недостаточно, нужно найти полянку с ягодами, они ведь не по всему лесу растут, — и одаривает Ли взглядом, в котором сквозит что-то вроде «такой взрослый хён, а такой недогадливый». — Верно, но ведь чтобы найти новую полянку, в любом случае придётся пойти в другом направлении, придётся начать искать. Ведь ты не можешь заранее знать, где все полянки находятся? Джисон в ответ вздыхает и чешет голову тонкими пальчиками. — Против твоей логики не попрёшь, хён, — чем заставляет Минхо тепло усмехнуться. — Я рад, что мы достигли взаимопонимания. Теперь идём искать ягоды? Джисон недоумённо смотрит на Ли распахнутыми в удивлении глазами. Минхо они напоминают глаза наивного оленёнка из старого диснеевского мультика, и он этой мысли про себя мимолётно умиляется. — Подожди-ка, так ты тоже со мной в лес пойдёшь? — звучит так, будто Джисон даже не надеется услышать «да», как будто это что-то из области фантастики. Но в ответ он слышит короткое: — Конечно, — как само собой разумеющееся. У Хана на лице расцветает улыбка, и кажется, что от неё и солнце светит ярче, и шаги утопающих в песке ног становятся легче, и идти в неизвестность уже не так страшно. Минхо любит такие улыбки, дающие надежду на всё самое лучшее и светлое. Хотел бы и он улыбаться так же, как Джисон, но его губы растягиваются только в квадратоподобное недоразумение, по его нескромному мнению, позорящее обладателя. Хан не говорит этого вслух, но ему нравится улыбка Минхо. Он бы хотел улыбаться так же, покровительственно и со сдержанным достоинством, но вместо этого он давит хриплое: — Спасибо, — а затем в смущение откашливается и продолжает в своей прежней манере. — Я обязательно приглашу тебя к себе, когда бабушка будет готовить из этих ягод пирог, ты таких вкусных точно никогда не пробовал. Только она печёт из них пироги обычно не раньше августа, но ты ведь останешься здесь до августа? Минхо испуганно сглатывает плохую новость: он ведь уезжает через месяц. Он ведь ни за что не останется здесь до августа. Разве мог он ещё вчера подумать, что ему будет страшно это говорить? Хан понимающе мотает головой, жестами призывая Минхо ничего ему не отвечать. В таких вопросах не нужны слова, достаточно одного лишь взгляда, поэтому Ли опускает его на рукава своей олимпийки. Он ведь не хочет оставаться до августа. Он ведь не хочет оставаться до августа? — Нет, не надо. Не говори мне ничего, я не хочу знать, когда ты уезжаешь, хорошо? — Минхо, не поднимая глаз, молчаливо кивает, — давай тогда проводить больше времени вместе, раз ты здесь ненадолго. «Мне казалось, что я здесь на целую вечность застряну» — Давай. Почти всю дорогу они общаются только короткими предложениями: «пошли туда?», «осторожнее, здесь грязно» и «поищи пока здесь, я пройду подальше». Кроме одного единственного раза. — Мне не холодно, прекрати, — ворчит Джисон, пока Ли пытается накинуть на его плечи собственную олимпийку. Его руки от запястий до самых плеч покрылись крупными мурашками, но он продолжает упрямо отбиваться от чужой кофты, как от огня. Минхо такое сопротивление непонятно, он даже успевает мимолётно обидеться на его упрямство, но собственные убеждения всё же берут верх. — Да хватит отбиваться, у тебя уже губы от холода синие. Вот как скажу твоей бабушке, что ты заботиться о себе сам не можешь, так она тебя всё лето из дома не выпустит, буду к тебе в гости через окно лазить, — от этих слов Хан знатно вздрагивает, чем Ли и пользуется, торопливо застёгивая на чужом теле белую олимпийку. Джисон тихо шмыгает носом, не зная, что ответить, и вытягивает тонкие руки, ткань на которых висит бесхозной тряпкой. — Спасибо, — парень бормочет это куда-то вглубь леса, не поворачиваясь лицом к Минхо. Тот только сдерживает непрошеный смешок, когда видит, как у Хана от смущения краснеют уши. Это выглядит очаровательно. — Да не на чем, — он показательно шагает мимо него, упрямо не поворачивая головы, и продолжает свой путь, обходя стороной особо большие муравейники. Он не видит, как Джисон тоскливо смотрит ему вслед, поправляя на затёкшей руке полупустую корзинку с ягодами, и быстро, словно опасаясь чего-то, вдыхает запах с истёртого воротника. Чужая олимпийка пахнет почётной старостью повидавшей виды вещи, которая достаётся всего один-два раза в год, а всё остальное время терпеливо ждёт своего часа в глубинах платяного шкафа. Парень мягко улыбается непонятно чему (возможно тому, что даже в чужой вещи почувствовал родной запах), поднимая голову повыше, быстро преодолевает расстояние между ними и легко касается своим плечом чужого, пристраиваясь совсем близко. Ли с интересом смотрит на идущего рядом парня, будто спрашивая: «Что? » Джисон только качает в ответ головой и опускает взгляд на покрывающий землю травяной покров, будто бы в страхе упустить маленькие ягодки. «Да так, ничего важного.» — Хён, я, кажется, что-то вижу. Пойдём туда? — в тёмных глазах загорается озорной огонёк, когда Хан закатывает повыше рукава белой олимпийки — чтобы не испачкать. На самом деле, он хочет спросить: «А если бы меня и правда заперли дома, ты бы полез опрометчиво по бревенчатой стене, а потом через скрипучее деревянное окно, чтобы увидеться со мной?» Вместо ответа Минхо только кивает, прикрывая глаза. Длинная серебряная цепочка-серёжка в его ухе покачивается из стороны в сторону от резкого движения. Он, конечно, этого вопроса Джисона слышать не мог, но если бы слышал, то непременно ответил: «Я высоты боюсь до ужаса, мне по крутой лестнице на второй этаж страшно подниматься, какие бревенчатые стены? Я бы скорее был тем, кто отвлекает твою бабушку, пока ты выпрыгиваешь из окна, а затем на протяжении целой недели прятал под своей кроватью, подкармливая крекерами и шоколадными конфетами. Тем, кто вместо твоего сумасшедшего плана придумает свой, ещё более сумасшедший.» Но вместо этого давит нежеланное: — А потом пойдём домой, уже темнеть начинает. Джисон невнимательно кивает: он всё-таки нашёл очередную поляну. Холодные, влажноватые от вечернего тумана листья липнут к рукам, а яркие ягоды окрашивают руки в непривычно красный цвет. Яркие подушечки пальцев напоминают Ли о временах, когда он рисовал: немного ребячески броские, но трогающие душу пейзажи и минималистичные портреты. Мама всегда улыбалась, когда видела, как под его руками появлялись знакомые лица, а Минхо всегда улыбался, когда улыбалась мама. Ли громко вздыхает, и изо рта вырывается маленькое облачко пара. Он и не заметил, как размазал одну из ягод по собственной ладони. Звонкое Джисоново «хён» отскакивает от шершавых поверхностей деревьев и глухим гулом улетает куда-то дальше в лес. Когда он дотрагивается до его руки своей, большой и по-родному тёплой, сжимает в своей маленькую ладошку Минхо, тому хочется сказать: «ну что ты делаешь? рука же грязная, бабушка будет ругаться, если испачкаешься». А потом замечает, что и Джисонова рука вся исполосована въевшимися пятнами и толстыми линиями бордового сока. И руку не убирает. — Хён, у тебя рука такая холодная. Ты замёрз? — Хан стыдливо косится на полы длинной ему олимпийки. — Что же не сказал раньше? Идём скорее домой. — А ты всё собрал? — в тон ему отзывается Ли, сам оглядываясь вокруг. На некоторых веточках висят ещё бусинки недоспелых ягод, но таких, какие нужны его бабушке, он уже не находит. Джисон в подтверждение согласно кивает головой, оглядывая полянку вокруг. — Да, наверно уже всё. Хватит, я не надеялся и столько найти, давай подниматься. Они оба встают медленно и абсолютно симметрично, не глядя друг другу в глаза и не двигаясь с места. Не расцепляя рук. У Минхо внутри творится что-то неясное: одна его сторона хочет крепко-крепко чужую тёплую руку сжать и не отпускать, а вторая её боится детским необузданным страхом, почти как огня. Что же у Джисона внутри… один Бог знает, что творится в его душе. Они стоят, как нашкодившие дети устремив взгляд в пол, в прерываемой шумом ветра тишине до тех пор, пока Хан не нарушает её учтивым покашливанием. — Если хочешь, чтобы я твою руку отпустил, так и скажи, тут нечего стыдиться, — всё ещё не поднимая глаз. А Минхо молчит, потому что и сам не знает, чего хочет, в его душе всё ещё пылают незнакомые эмоции (он молится, чтобы вдобавок не пылали жаром щёки). Вроде бы держит, но некрепко — только дёрнешь, и отпустит. Поэтому Хан продолжает. — У меня в детстве руки частенько мёрзли, мне дедушка их так в две ладошки брал, и сразу же так тепло становилось. Потом отпускал, конечно, и они снова замерзали, но я пытался вспомнить то прежнее тёплое ощущение, и холода совсем не чувствовал. Ли почти прослушивает всю историю, упуская главный смысл, и только спустя время кивает, цедя бессмысленное: — Угу, да мне вроде тепло. У тебя тёплые руки, — и мысленно сильно ударяет себя по лбу открытой ладонью от стыда. Да, Минхо, ты просто мастер разряжать неловкие ситуации. В тот момент, когда Джисон свои ладошки опускает, Ли ощутил пробирающий до костей холод. Ему хочется снова сдаться в плен чужих рук, вернуться обратно, но он лишь прикусывает нижнюю губу и прячет ладони в задние карманы джинсов. — Я знаю. Наверно, всё тепло дедушкиных рук ко мне перешло. А я и рад, жутко холод не люблю, — он вновь смеётся своим обезоруживающим смехом, — Давай с этих пор говорить друг другу только правду? То, что есть на душе, как оно есть, даже если непонятное, хорошо? У нас слишком мало времени, чтобы секретничать друг перед другом. Минхо сводит, поёжившись, плечи. Я хочу взять тебя за руку, — надоедливо жужжит у него в голове, — понятия не имею, почему, но меня это желание просто изнутри разрывает. Но вместо этого цедит оседающее горечью на языке: — Согласен, давай, — и по-детски скрещивает пальцы за спиной. Потому что правда может быть всякая: приятная и желанная, не желанная и опасная. Он не согласен говорить правду этому смешливому мальчишке, если она может причинить ему боль. — И вот зачем ты мне врёшь тогда? — в его глазах скользит разочарование и вполне понятная обида. — Вытяни руки перед собой и повтори снова, если не слабак. Минхо сглатывает и какое-то время совсем не двигается с места, смущённый раскрытием обмана. Джисон в ответ сверлит упрямым взглядом его переносицу и шумно дышит, ожидая дальнейших действий. — Ладно-ладно, хорошо, — Ли поджимает губы и стыдливо вытягивает перед собой раскрытые ладони, будто бы сдаваясь, — я согласен. С этих пор — только правда. А про себя думает: «Вот ведь… ребёнок». Резкий порыв ветра обдувает его вспотевшие от волнения ладони, а подхватывают и тянут за собой уже другие, тёплые прикосновения. Минхо недоумённо смотрит вниз, на их сплетённые пальцы, но всё же двигается в том направлении, в котором его тащит Джисон. В голове: пустота, но при этом тысяча вопросов, которые почему-то не складываются в слова и только витают неясными образами. У Джисона всё звучит неожиданно правильно: — Я хотел взять тебя за руку. Это — моя правда, — как, оказывается это просто. Наверно, так и должна звучать правда: спокойно и легко, как самая понятная вещь на свете. — Спасибо, — «за то что сделал то, что я не смог сам» остаётся кратким дополнением в его мыслях. Он сжимает чужие пальцы в своей ладони посильнее, от чего у него (у них обоих) по коже бегут торопливые мурашки, и думает только о том, что правде всё-таки лучше быть озвученной. Какой бы она ни была. / — Тут дожди — редкое дело, — оправдывается Джисон перед потяжелевшим воздухом, нагнувшимися к земле травами, потемневшим небом, но, в основном, перед Минхо, конечно. — Да, и именно поэтому мы умудрились попасть под него через полчаса после того, как вышли погулять? — Ли хмыкает недоверчиво, а сам сканирует взглядом воду, которая вся в мелких впадинках от капель дождя. Он здесь уже неделю, и, честно, время никогда не летело для него так быстро, как сейчас. Возможно это потому, что почти каждый день он проводит с Джисоном от рассвета до заката. Его личный будильник, синоптик, повар и отвечающий за то, чем он будет сегодня заниматься, — всё соединилось в одном невысоком худощавом тельце, с плеча которого вечно спадает заношенная до дыр футболка. Он однажды ворвался в его жизнь завораживающим вихрем, потоком мыслей, пытливым любителем правды и застрял в ней так крепко, что Минхо боится даже думать, как тяжело будет его потом оттуда вытаскивать. Он старается не напоминать себе о том, что когда-то это сделать всё-равно придётся. — Ничего, мы немного тут пересидим, а потом добежим до тебя или до меня. Сильные дожди обычно долго не идут, — «почему это правило не работает с сильными чувствами?» — так не вовремя всплывает в голове Ли. Возможно, он знает ответ на этот вопрос. Возможно, это потому что сильные дожди среди всех дождей на свете, что бы там ни говорил Джисон, — достаточно частое явление, а вот сильные чувства — по-настоящему сильные — чересчур редкое. Возможно, он думает об этом слишком часто в последнее время. Какое всё-таки хорошее слово: «возможно». Оно не даёт точного ответа, и человек в его тени (хоть и на время) оказывается в безопасности. — А разве у вас дожди вообще не редкое явление? — усмехается Минхо. Джисон в ответ на его слова дуется: — Не придирайся к словам, хён. Смотри на свою реку, — и показательно отворачивается в противоположную сторону. Ли, не оборачиваясь, протягивает свою ладонь, касаясь ей Хановой руки и мягко поглаживая её. Парень чувствует, что его руку отталкивают, но может, даже не глядя, понять, что на лице его друга засветилась смущённая улыбка. Он заметил, что этот мальчишка даже слишком тактильный и без прикосновений быстро становится раздражённым. Жаль только, что для Минхо каждое к нему прикосновение — это борьба с самим собой. — Не обижайся на меня, ты ведь знаешь, что я просто шучу, — где-то в вышине гремят раскаты грома, поэтому оба парня старательно наверх не смотрят — знают ведь, что это плохая примета. В отражении серой водной глади Ли видит расколовшую небо надвое вспышку ломаной молнии. Мысленно считает: «один, два, три, четыре, пять…». Гром заметно потряхивает землю под ногами, но уже гораздо слабее, чем пару минут назад. Значит, гроза уходит от них, и скоро можно будет выходить из своего временного укрытия. Минхо уже хочет ненадолго закрыть глаза, прислонившись к шершавой поверхности дерева, но вдруг слышит надломленный голос: — Такой же ливень был, когда мы с мамой из города уезжали. Земля так дрожала, я и вовсе думал, что мы до сюда не доедем, разобьёмся где-нибудь по дороге. Но не разбились, как видишь, — слова Джисона больно бьют куда-то под дых, работают лучше самой надоедливой мелодии будильника. Он разворачивается к Хану лицом и видит, что тот не сводит глаз с горизонта, — бледно-серого, как и всё остальное небо, почти не видного за сплошной стеной дождя. На его лоб сползает влажноватая от недавней пробежки под начинающимся ливнем прядь, но он не спешит её убирать. Минхо смотрит на него с каким-то болезненным «я понимаю» во взгляде, после которого не стыдно позорно, с обидой на весь мир, тихо расплакаться. Но он не плачет, только подает голос таким же надломленным: — Ты всё-таки хочешь про это рассказать? На это Джисон улыбается горько, уголком губ, будто говорит: «да что ты обо мне вообще знаешь? кажется, всё». И говорит: — Мы обещали не врать друг другу, помнишь? И я вот вроде бы и не вру, но на душе так паршиво, что самым жутким лгуном на свете себя чувствую. Очередной раскат грома заглушает часть его слов, но Минхо как-то понимает. То ли по губам научился читать, то ли мысли. Либо это просто Джисон, — чтобы его понять, к счастью, голову долго ломать не надо. — Так всегда, когда недоговариваешь. Паршивое чувство, но недоговаривать ведь всегда безопаснее, чем врать, — Джисон мажет по его лицу мимолётным острым взглядом, и Ли моментально замолкает. Он снова забыл, что правда для Хана — это единственное, с помощью чего он может выражать свои чувства, а значит — самое ценное на всём свете. — Давно это было уже. Больше года назад, я уже даже число не помню, то ли двадцать шестое, то ли двадцать восьмое марта. Мама у меня болела всегда очень тяжело, не знаю даже из-за чего и чем, она мне никогда не рассказывала. Знаю только, что ходить ей сложно, она почти с кровати не встаёт, а ещё бледная всегда, потому что на солнце долго находиться нельзя. На завтрак, обед и ужин у неё таблетки, но все разные, через день уколы. Она сказала, что так лечится, но непохоже, что ей помогает, — Минхо боится прерывать его, даже лишний раз вздохнуть, хотя в паре сантиметров от него с неба шумным гулом льётся прозрачный дождь, — а тут, по всей видимости, всё совсем плохо стало, и врач её в деревню отослал. Во всяком случае она мне так сказала, когда я из школы пришёл. Если бы я знал, что это будет мой последний день там, кривляться перед нашей математичкой ни за что бы не стал. Минхо мимолётно улыбается, представляя Джисона, корчащего рожи за спиной у женщины в строгом костюме, и мысленно завидует умению парня разбавлять неприятные истории моментами, от которых сложно не улыбнуться. Но Хан почему-то не улыбается. — Мама сказала, что умрёт, если останется в городе, но одного меня там не оставит. Я никогда не чувствовал себя настолько беспомощным, как в тот момент. У меня ведь просто не было выбора, понимаешь? Я никогда не хотел, чтобы мама умирала, ей ведь так нравится жить — поразительно нравится, хотя это для неё так тяжело. Она всегда говорила, что мир у нас очень красивый, а красивее всего — в деревне. Хотя может быть это она меня так утешала, — пока нас везли сюда, я плакал, потому что оставлял в городе всё, что любил и чем дорожил. Тяжело это всё-таки — в один день терять то, что собирал годами. Он раскладывает самого себя перед ним слово за словом, будто древнюю коллекцию. Вот эта статуэтка времён династии Цзинь — моё сердце, видишь трещину ровно посередине? И Минхо проклинает каждый раз, когда в его голове проскальзывала мысль узнать побольше об этом наивном парнишке со взглядом, который всегда чуть глубже, чем нужно. Но всё же спрашивает: — И как ты теперь? Больше никогда не вернёшься? — в его сердце что-то больно щемит, когда он видит на его лице эту добрую, такую привычную улыбку. Если раньше она казалась ему перманентной, приклеенной на Джисоново лицо самым качественным клеем, то сейчас он видит уголки опущенных губ, которые выдают её скрытую печаль. — Ну, машину времени ещё пока не изобрели, так что назад вернуться не получится. А в школу-то конечно вернусь, куда же я денусь? Скоро за мной обещала приехать тётя, она меня к себе заберёт, мама с бабушкой останется. Говорит, ей этого достаточно, больше она меня держать здесь не будет. Так что ещё посмотрим, кто из нас раньше отсюда уедет, — Хан смотрит на него с надеждой во взгляде, с этой разбитой на мелкие кусочки и склеенной заново (но чертовски неправильно) улыбкой. Он будто просит: «ну же, улыбнись мне, пожалуйста. подыграй мне в этой игре, правил которой ты не знаешь.» И Минхо улыбается. В уголках его глаз неогранёнными алмазами блестят слёзы, поэтому он смотрит на Джисона, немного повернувшись к горизонту, будто это от солнца (которого нет). В голове его чисто и светло, тихо играет одна из недавних песен Day6, в которой пелось что-то пронзительное о разбитом сердце. Дождь заканчивается, только мелко-мелко моросит, обманчиво маня людей выйти из своих укрытий. Прежде чем слеза скатывается по его щеке, он вскакивает со своего места и выходит из тени дерева. Маленькие бусины дождя впитываются в пахнущую домашним порошком одежду, стекают по оголённым рукам и путаются в завившихся от влажности прядях волос. Не оборачиваясь на Джисона, он говорит бескрайнему небу: — Вот и посмотрим. Сквозь плотные серые тучи пробивается единственный лучик света, падающий на землю далеко отсюда, подобно Божьей благодати освещая землю. Джисон встаёт за его спиной, аккуратно кладя подбородок на его плечо. Они оба боятся сказать что-то лишнее друг другу, что-то ненужное сейчас (но, возможно, существенно важное потом), поэтому просто молчат, впитывая в себя атмосферу тихого дождливого дня. И в этой тишине, прерываемой лишь тихим звуком падения капель, они находят спокойствие, переплетающееся с неясным волнением в ожидании чего-то нового. И, надеются оба, непременно хорошего. / — Господи, я, кажется, сошёл с ума, — зажмурившись, шепчет в глубину сада Минхо. Джисон в ответ только заправляет собственные пряди отросших волос за ухо, оставляя на виске полоску краски, и одёргивает его: — Сиди себе молча и не дёргайся. Они сидят в саду около дома Минхо в тот знаменательный день, когда лето пахнет кислыми маленькими яблоками и жаром нагревшегося воздуха. Ли мысленно проклинает тот момент, когда поинтересовался, как Джисон в деревне умудрился достать краску для волос. — Да молчу я, молчу. Сам ведь виноват, — он старается не смотреть в висящее над уличной раковиной зеркало, чтобы не испугаться заранее. Вокруг слышится стрекот кузнечиков, редкое пение птиц и мерный шуршащий звук, с которым Джисон старательно прокрашивает каждую прядь. Это могло бы быть даже приятно, если бы от непривычки не покалывало немного кожу головы. — А ты уверен, что твои дедушка с бабушкой не вернутся в ближайшее время? А то совсем неудобно перед ними получится, — звучит пугливый, но сосредоточенный голос из-за спины у Минхо. Тот только вздыхает, потому что ему надоело повторять одно и то же. — Бабушка ушла за ягодами только минут сорок назад, так что у нас точно есть ещё пара часов, не меньше. А дедушка вообще на рыбалку ушёл, я его до позднего вечера не жду, — чувствуя усталость, он усаживается на стуле удобнее, почти обмякая, и без всякой цели машет открытыми ладонями вперёд-назад, касаясь кончиков травы. Единственное, чего ему хочется прямо сейчас, — раствориться в этом беспощадно-солнечном жарком дне, и чтобы никто его не искал. Чтобы даже не хотел искать. Протянуть руку Джисону, который всего за пару недель перевернул его жизнь с ног на голову, и в самом, как ему казалось прежде, скучном месте на Земле, заставил его сердце биться чаще, чем где-либо. Прокричать что-то глупое и неважное, может быть даже на латыни или испанском (чтобы Хан точно не понял), и утянуть с собой в неизвестность. Вместе навсегда пропасть, раствориться в сияющем солнечном свете этой нескончаемой среды (или пятницы? как легко всё-таки летом запутаться в днях недели). Но Джисон опять ворчит: — Да не дёргайся, — и пинает его летающие ладони (потому что не может поймать их своими руками в перчатках, измазанных в краске). А Минхо только смеётся, — ему всего восемнадцать и весело так, будто он выпил припрятанную в глубине погреба дедушкину настойку. Хотя он вовсе не пьян, он просто молод и… счастлив? Ему хорошо здесь, особенно сейчас, когда на его голове по ощущениям полыхает пожар, и солнце такое яркое, что на него страшно даже смотреть. Когда Джисон так запросто закрывает его своим телом, Ли ещё немного щурится по привычке. — Всё, можешь вставать, — он осторожно скидывает одноразовые перчатки в раковину и старательно отмывает немного запачкавшиеся руки. Минхо мимолётно ощупывает свою голову и тут же с подозрением интересуется: — Зачем на мою голову надет полиэтиленовый пакет? Джисон усмехается, метким броском отправляя перчатки в небольшое ведро рядом с крыльцом. — Не глупи, это шапочка, тебе просто нужно немного походить с ней. Если будет больно — кричи. На этих словах Ли, задумчиво ощупывающий свои волосы сквозь тонкий слой полиэтилена, тут же в панике округляет глаза. — В смысле, больно? Что ты сделал? — он уже готовится сорвать нагревшуюся от солнца шапочку с головы и с разбегу окунуться в железную бочку с дождевой водой, но его останавливает настойчивое касание. Капли стекают с чужих рук на его пальцы, когда Джисон отрывает ладони Минхо от головы и шутливо брызгает остатками воды в лицо. Пока Ли, бурча под нос, оттирает редкие капли с лица, сад звенит шумным смехом Хана, который чуть ли не на землю от хохота падает. Вытирая воображаемые слёзы, он внимательно сканирует лицо Минхо и сквозь смех давит: — Тебе безумно идёт голубой. Особенно в мелкий цветочек, просто поразительно, — Минхо бросает на парня уничижительный взгляд, но ничего не говорит, только легонько бьёт Джисона по носу, заставляя того мимолётно сощуриться. — Окей, только держим недолго. Вряд ли мне пойдёт платиновый блонд, — Ли горделиво поправляет цветастую шапочку на голове. Джисон в ответ фыркает: — Не обольщайся, тебе светит максимум соломенная желтизна. Однако сколько бы он ни шутил, Хану удаётся. Пока они старательно промывают волосы Минхо в уличной раковине (когда парень, ещё не способный увидеть цвет своих волос, видит стекающую по её стенкам цветную воду, его чуть не хватает удар) и аккуратно сушат их полотенцем, Ли уже морально готовится ко всему во всём многообразии его смыслов. Но Джисон умудряется дать Минхо тот результат, в котором он даже не подозревал, что нуждался прежде. — А мне нравится, Сони. Правда, очень нравится, — он восхищённо оглядывает себя в зеркале. Его волосы — цвета любимого шоколада с солёной карамелью, сладкого кофе с молоком, цвета старинных, пожелтевших от времени бабушкиных открыток. Такой цвет даже не описать словами, поэтому он говорит простое, — спасибо. Таким сокровенным шёпотом, будто они делают что-то незаконное, но несмело улыбается так широко, как не улыбался, кажется, ещё никогда в своей жизни. А Джисон в это редкое время, когда на него не падает тень чужого взгляда, от которого он уже порядком устал прятаться, внимательно всматривается в их отражение в зеркале. Точнее говоря, в чужое отражение. Смотрит широко открытыми блестящими глазами, боясь упустить даже маленькую перемену на лице Минхо, будто бы запечатлевает каждый кадр на отдельной малюсенькой фотографии и по одной складывает в отдельные конвертики, пряча их на самом дне своего сердца. Чтобы никто не увидел, ни одна живая душа не узнала, что он вот так вот смело и без разрешения. — Тоже нравится? Красиво, правда? — Минхо ловит его взгляд в отражении, как играющий ребёнок юркую бабочку в свои маленькие ладошки. И Джисон застревает, утопает в нём и на мгновение даже успевает от этого испугаться, но потом улыбается по привычке, и всё встаёт на свои места. — Ещё как. У меня никогда так красиво не получалось, всё время со своими патлами хожу, как непонятно кто, — он несильно дёргает собственные отросшие волосы, уже начавшие темнеть у корней. Минхо поворачивается к нему легко и быстро, изящным, почти танцевальным поворотом, и беззвучно усмехается, как это умеет делать только он. Смейся, дурак, у тебя самый красивый смех на свете, — рвётся у Джисона с непослушного языка, готовится к прыжку с самого кончика, но от крепко сжимает зубы и губы. А Ли гладит его по волосам, смотрит так нежно и говорит: — А мне нравится, — легко, словно это совсем ничего не значит, будто слова для него ничего не весят (хотя на самом деле плющат язык под десятитонной гирей). Джисон играющим жестом скидывает его руку с головы и тянет в сторону дома за мизинчик. — Хён, пошли попьём малинового чаю, пока твоя бабушка не пришла, иначе она меня снова кормить будет. Ну, ты ведь знаешь, как она может, — парень весь подбирается, вытирает руки о край футболки, будто о фартук, и причитает вполголоса, — «Джисон-а, как же ты похудел, тебя тётушка Хан совсем не кормит что ли? Идём, я тебя вкусненьким накормлю. Минхо, доставай четвёртую тарелку, будем ужинать.» Ли в ответ показывает два больших пальца и уважительно кивает: — Это было мощно. Ты просто мастер перевоплощений. — Да что там… в деревне не так много людей, а кривляться я люблю, даже бабушка уже это говорит. Волей-неволей оттачиваешь мастерство, — он только машет, внезапно погрустнев, рукой и бредёт в сторону дома, — ты идёшь? Минхо, в последний раз оглянувшись на своё отражение в зеркале, следует за ним: — Угу, — без устали скользя взглядом по чужой спине точно так же, как совсем недавно впитывал в себя их отражение в заляпанном зеркале Хан. Сквозь тонкую заношенную ткань футболки просвечивают контуры худых лопаток-крыльев и слегка выпирающих позвонков. — Идём пить чай. Ему до ломоты в костях хочется сжать эту тонкую фигуру в своих объятиях и пообещать: «я никогда тебя не забуду и не брошу». Хочется прокричать так громко, чтобы вся деревня стала свидетелем его обещания: «ты никогда больше не будешь один». Но Ли только сжимает пальцы в кулаках и прикусывает кончик языка. Он ведь пообещал Джисону никогда не врать. / Сквозь полупрозрачный тюль на парней светит склоняющееся к горизонту солнце. Они лежат до смешного нелепо: Минхо — горизонтально на двухспальной Хановой кровати, а Джисон — вертикально, головой на его животе, как на подушке. Всё началось с изначально не предвещавшего ничего хорошего «хён, смотри, какую я штуку нашёл» от младшего. Уже позже выяснилось, что «штукой» он назвал пузатую бутылку с ярко-оранжевой жидкостью неизвестного происхождения, которая была найдена им в одном из ящиков для одежды. И хотя здравый смысл натужно пытался достучаться до них, доказать, что из предложения «попробовать» вряд ли выйдет что-то хорошее, но победило простое детское любопытство (каким же сильным оно может быть в самые неподходящие моменты). И «ну, ты же со мной, а я — с тобой, что может пойти не так?». Минхо на правах старшего торжественно сделал первый глоток и чуть не прожёг себе глотку ядрёным пойлом. От неожиданности его глаза чуть не выскочили из орбит, а руки машинально потянулись к горлу, будто могли коснуться его изнутри. Пока он откашливался, Джисон вытащил из-под кровати ярко-красные созревшие помидоры и протянул один из них Ли. «Попробуешь ещё раз?» Минхо не слышит почти ничего, только эфемерный топот где-то внизу, под толстым слоем матраса и пола, кончиками пальцев улавливает слабые вибрации, и молится, чтобы бабушка не полезла наверх, чтобы проверить их. Джисон же на нём почти засыпает и, кажется, меньше всего на этом свете волнуется, что кто-то может увидеть их такими. Попеременно смеющимися от плывущих перед глазами досок дома и лениво моргающих слипающимися глазами. — Нет, — голос в голову Минхо пробивается как сквозь толщу океанской воды, булькает упрямыми пузырьками и уходит на глубину, — мы так заснём, хён, поднимайся. — Я, — он откашливается — горло всё ещё заметно хрипит от первого глотка, — не хочу никуда вставать, зачем? Давай полежим ещё чуть-чуть. — Нет, вставай, у меня для тебя есть секрет, — Джисон, совершив непонятный переворот вдруг нависает над лицом Ли, закрывая собой солнечный свет, и слабо тянет за рукав олимпийки. — Поднимайся, ну же, тебе понравится. Шторы колышутся от тихого ветра, поднимая взмокшую прядь со лба Ли. Он косится на сидящего рядом Джисона, нехотя переворачивается на живот и одним резким движением садится на кровати. В глазах тут же темнеет от резкого движения, и его клонит куда-то в сторону, но Хан удерживает его и крепко-крепко хватает за руку. Уверенно и сильно сжимает, будто перед его глазами не кружится весь мир, будто не меняются местами пол и потолок по тысяче раз в минуту. Он тянет его за собой медленно, поэтому Ли едва приоткрывает глаза, пока не чувствует, что ему дают опереться спиной о деревянную спинку кровати. Ленивым взглядом он следит за тем, как Хан долго решается, скользя по лакированной поверхности тумбочки тонкими пальцами, но в конце концов всё же достаёт оттуда маленькую тканевую сумочку бледно-серого цвета. Джисон смотрит на него внимательно, долго сканирует всевидящим взглядом выражение чужого лица, и, если бы раньше Минхо бы уже сто раз поторопил его, прося поскорее говорить, что хочет, то сейчас его язык будто тяжёлой гирей придавило. Нет совсем никакого желания рот открывать. И когда Джисон спрашивает: — А можно я тебя немного… накрашу? — Минхо кажется, что языка у него никогда не было и вовсе. Потому что из всех слов и звуков, что он издавал раньше, Ли никак не может найти правильный, который служил бы подходящим ответом. Если бы он услышал эту фразу пару часов назад, в его голове была бы целая куча вопросов: откуда у него это? зачем ему косметика в деревне? да и вообще, зачем ему косметика? он ведь не красится даже. а вдруг умеет? где он тогда научился? Но алкоголь — забавная штука, которая делает странные вещи с мыслями людей, поэтому Минхо останавливает эти медленные, едва различимые мысли, мёдом растекающиеся по черепной коробке, и отвечает так, будто это не было самым странным вопросом в его жизни: — Попробуй. Будет круто, если получится красиво. И после этого всё в памяти становится каким-то нечётким, расплывчатым. Мельтешащие перед глазами руки начинают раздражать, через секунду заинтересовывают, а после, почти сразу, усыпляют. Взгляд застревает в плавных, ленивых движениях, как в густой патоке, и Ли закрывает глаза. И только потом спрашивает: — Я ведь могу с закрытыми глазами сидеть? Слышит над ухом тихий смешок и следующее за ним: — Конечно. Сиди, как тебе удобно, только не засыпай. После весь мир для Минхо сосредотачивается в мягких прикосновениях тёплых Хановых рук то к щекам, то ко лбу, носу, скулам, подбородку. Яркими вспышками, колющими, проникающими сквозь кожу, кажется, в самое сердце. Он растирает пахучие крема, полужидкие субстанции, лёгкие порошки по его лицу тонким слоем, иногда что-то стирает, добавляет снова, а после повторяет те же движения в другой части лица медленно и методично. Минхо чувствует только это: частые касания длинных пальцев, неравномерное дыхание неуловимо близко и лучи опускающегося к горизонту солнца, которые настойчиво нагревают его ступни. Ему стыдно признаваться в этом Джисону, но он так потерялся во всех этих знакомо-незнакомых ощущениях, что почти заснул. Из транса его вытащило шепчущее: — Почти всё. Сейчас, только стрелки нарисую. Минхо помнит, как по утрам мама рисовала себе стрелки густой чёрной подводкой. За годы тренировок она овладела этим мастерством, поэтому хватало всего пары коротких отточенных движений. И в тот момент, когда глаза Минхо распахиваются против его воли, он видит застывшего перед ним Хана с бутыльком тёмной подводки в руках. На тыльной стороне его ладони размазаны разных цветов тени, тональники и даже пара помад (страшно даже подумать, зачем они ему понадобились). Ли с умилением замечает, что уши у парня резко покраснели. — А теперь — главное, не двигайся, — он кладёт свою ладошку на его щеку и медленно ведёт тонкую уверенную линию. Минхо чувствует холод чёрной подводки, как она немного стягивает кожу у ресниц, и контрастом — теплоту Хановых ладоней. Когда парень останавливается, не отстраняясь, чтобы вблизи взглянуть на результат работы, то краем глаза замечает на себе пристальный взгляд. Мимолётные мурашки пробегают по спине, из-за чего кисточка в его руке позорно дрогнула. Ни Ли, ни Джисон не уверены, что им нужно делать, поэтому не двигаются, даже почти не дышат, продолжая смотреть друг другу в глаза. За окном фоном шелестят деревья и доносятся далёкие крики чаек с речки, — весь мир продолжает жить своей жизнью (по-летнему неторопливо). Но время в маленьком домике Ханов останавливается. Кажется, даже бабушка ложится подремать перед ужином, переставая ходить по первому этажу туда-сюда. А они просто смотрят друг другу в глаза, будто никогда раньше не смотрели, будто встретились впервые в жизни. Будто они ещё совсем маленькие дети, которые только увидели этот огромный всеобъемлющий мир — в глазах друг друга. Ни слова не срывается с их губ, только тихое дыхание, но даже оно говорит так много. Они ведь пообещали друг другу никогда не врать. Минхо до конца не уверен, что потянулся первым. Кажется, они сделали это одновременно — дёрнулись навстречу друг другу в самый подходящий момент. Как подростки (хотя, они ведь и есть подростки) ткнулись друг другу в губы, в страхе прикрыв глаза. Когда рука Минхо ложится на талию Джисона — это кажется правильным. Когда Хан обхватывает щёки Ли руками, немного направляя его, — это тоже кажется правильным. Тихий шелест полупрозрачной занавески, эфемерные солнечные лучи уже перешедшие на колени, шершавая ткань Джисоновой футболки и тонкий запах апельсинового геля для душа — всё это оказывается таким простым и естественным. Как два плюс два, детская считалочка или сон после обеда. Как что-то, что Минхо давно-давно забыл (тысячи, миллионы лет назад или вчера) и только сейчас наконец-то вспомнил. Он прежде даже не думал, что так сильно в этом нуждался, но одно неловкое прикосновение надвое переломило тугой обруч, стягивающий голову у висков. И дышать стало легче, и захотелось улыбаться. Захотелось целоваться. Минхо теснее прижимает к себе дрогнувшего в его объятиях Джисона, перехватывая инициативу. Он чувствует, как его щёк касаются чужие ресницы, и непроизвольно распахивает глаза тоже. Когда они встречаются взглядами — мутными, тёмными, затуманенными — Джисон на мгновение отдаляется (на пару миллиметров или целую вечность?), прижимаясь лбом ко лбу Минхо. Его дыхание тяжёлое и прерывистое, сердце колотится так громко, что его слышит даже Ли. — Это ведь ты, — он сглатывает, выравнивая дыхание, — не потому, что пьяный сейчас? Минхо внимательно смотрит в широкие зрачки испуганных глаз напротив, и что-то в его желудке делает кульбит. Он приближается к чужим губам, не давая Джисону отстраниться, выдыхает: — Я сейчас трезвее, чем когда-либо, — и останавливается в миллиметре от него, будто говоря: «теперь выбор за тобой» Почти как в замедленной съёмке он видит, как закрываются чужие глаза. Как хорошо, что они обещали друг другу не врать. Как бы иначе они узнали, что некоторые действия кричат громче слов? / — Расскажи мне, что тебя волнует, — Джисон смотрит понимающе, уже совсем не по-детски. «Маленький принц» на угловатой коленке блестит под лучами жаркого солнца, парень незаметным движением стирает редкие капли пота со лба и выдыхает звенящее отчаянием, — пожалуйста. Они сидят на том же обрыве, на котором встретились несколько недель назад, и вслух вновь читает Джисон. «Твоя очередь» — Минхо знает, что звучит грубо, что Хану от его резкости наверняка обидно и грустно, но ему больно. И боли этой слишком много, он к ней не привык. Минхо, на самом деле, так много хочет рассказать: о том, как он благодарен за эти тёплые летние дни, которые они делили на двоих, за заботливые, украдкой брошенные взгляды, за выкрашенные в светлый волосы и за эту бесконечную, всепоглощающую, совершенно космическую нежность. Он ведь даже не подозревал, что его кто-то будет так сильно любить. И даже подумать не мог, что сам может кого-то полюбить так же сильно. Ли, на самом деле, так много всего хочет спросить: что Джисон будет делать завтра днём; что случится, когда они всё-таки дочитают эту книжку; когда его бабушка приготовит обещанный ягодный пирог и ещё… ему так много хочется спросить, но в особенности — что им дальше со всем этим делать? Протянуть этот вопрос на вытянутых руках, от нервозности забывая дышать, и нетерпеливо ждать ответа. Что ему делать с этим невыносимым желанием всегда быть рядом, разъедающей пустотой внутри из-за нахождения порознь, этой чёртовой любовью, чтоб её. Но он кусает губы и молчит. И немного думает о том, что хочет поцеловать Джисона ещё раз, чтобы он замолчал и не просил того, что Минхо не может исполнить. — Я серьёзно, хён, — Хан разгадывает его план за доли секунды, угадывает мимолётное желание в отблеске глаз, когда разворачивает парня лицом к себе. Минхо утыкается взглядом в золотистую обложку, надеясь, что её сияние выжжет ему глаза. Ты разве не видишь? — Поговори со мной, — Ли резко и стыдно чувствует себя маленьким, гораздо младшего сидящего напротив Джисона. Такое мягкое и родное «хён» из его уст кажется теперь чужеродным и лишним. — Что бы ты сделал, — Хан затаил дыхание, услышав хриплый, слабый голос Минхо, который пробивался к нему словно через бетонные стены, — если бы я сказал, что уезжаю завтра? Джисон незаметно вдыхает и выдыхает. В груди становится тесно и тяжело, и это ощущение внутри будто перетекает от одного к другому по их крепко сцепленным рукам-ниточкам, как по каналам. Он молчит целую вечность, подбирая слова, несмело поднимая взгляд на Минхо, будто спрашивая — «а мне точно нужно отвечать?» Зачем ты так со мной? — Я бы сначала очень долго ничего не говорил, совсем как сейчас, — Ли смотрит на него молча, считывая слова с самой глубины его глаз за долю секунды до того, как Джисон их произносит. Это кажется ему самой жестокой магией на свете. — Потом начал бы тебя бить — сначала совсем не больно, а потом всё сильнее и сильнее, по ногам, рукам и телу. До куда бы дотянулся, всего бы избил. А потом… не знаю. Наверно, начал бы плакать. Они смотрят друг на друга в надежде снова понять всё без слов, ведь они всегда лишние, всегда им всё портят. Но как бы Хан не старался, он не хочет понимать понимает эту тягучую боль, смешанную с нескончаемой любовью, в чужих зрачках. Ему она кажется чуждой этим блестящим карим глазам, такой неправильной и неожиданно острой. Она пронзает его коротким: — Тогда бей, — аккурат в область сердца, бьющегося голубком в маленькой клетке. В последний раз он бросается в панике на прутья и, пронзённый самой точной в мире стрелой, сползает вниз. — Только не плачь, умоляю тебя. Джисон сначала долго и надсадно молчит, и в этой тишине слышно только колышущиеся от ветра деревья — взлетающие Джисоновы ресницы. А затем бьёт — резко и несмело, но вкладывает в удар всю свою силу (Минхо чувствует, что её до страшного мало, поэтому только пошатывается от удивления). Ли мог бы остановить его руку, если бы захотел, но он не За первым ударом следует второй, затем третий, четвёртый — целая цепочка мелких и лёгких, напоминающих поцелуи. От них едва ли расцветут под кожей бледно-синие гематомы, которые придётся, краснея, прятать от матери, поэтому Ли их просто терпит, опустив взгляд, — Джисон его даже не поднимает. Он бьёт везде, до куда дотягивается, и так, будто одновременно хочет причинить ему самую сильную на свете боль, но при этом больше всего в мире не хочет, чтобы Минхо было даже немного неприятно. Неожиданный толчок в грудь выбивает из него весь воздух, и Ли распахивает глаза. Плечо моментально намокает — Хан утыкается в него мокрыми глазами и носом, пачкает чужую футболку, но совсем не чувствует за это вины. Он сидит перед ним распятый, открытый душой и телом, подрагивающими крыльями худых лопаток, и Минхо не знает, что ему следует говорить. Ли безумно хочет начать извиняться за всё на свете, — даже за то, в чём он совсем не виноват, — и жалобно попросить: «Ударь меня ещё раз, пожалуйста, если сможешь» «Скажи мне что-нибудь, пожалуйста, если сможешь» «Разлюби меня, пожалуйста, если сможешь» Джисон плачет долго и беспокойно, подобно любому летнему дождю — сначала сильно и громко, потом постепенно затихая, но готовясь в любой момент разразиться слезами с новой силой. Он дёргает себя за волосы и уши, обнимает плечи, будто не знает, куда от самого себя деться и на какую кнопку нажать, чтобы это всё прекратить. Ли бережно охватывает его своими руками — совсем как ребёнка укрывает в одеяло, — когда Джисон несмело кладёт ладонь на его спину. Он целует его в выжженную дешёвой краской макушку и вдыхает её химозный апельсиновый аромат — теперь самый любимый на свете. Они сидят в такой позе ещё немного, пока Хан окончательно не перестаёт периодически вздрагивать и шмыгать носом, — он обмякает в чужих руках без всяких сил на сопротивление и щекой чувствует, как бьётся сердце Минхо. Спокойно, мерно, уверенно, и это ощущение умиротворения придаёт ему сил на то, чтобы поднять на Ли красные и мокрые от слёз глаза. Тот смотрит на него слегка потерянно, потому что не знает, что ему говорить, но в конце концов давит вынужденное: — Прости. Джисон смотрит на него пустыми глазами, как тогда, на белоснежном пляже. Он приоткрывает рот совсем слегка и говорит охрипшим от плача и абсолютно бесчувственным голосом: — Лучше бы ты сказал «спасибо». Джисон любит Минхо до звёздочек перед глазами, распускающихся бутонов где-то под рёбрами, запаха свежих еловых иголок, глупой широкой улыбки и сладости черничной жвачки на кончике языка (ей отдают все поцелуи Ли, которые тот дарит Хану). Минхо любит Джисона до тянущей боли в области сердца, ненасытных касаний, терпкого запаха чужой кожи, взгляда глаза в глаза и искусанных в кровь губ. Любовь к Джисону превращает Минхо в бойца. Любовь к Минхо превращает Джисона в калеку. — А ты не можешь остаться здесь навсегда? — Хан до боли хочет добавить «со мной», но их история длиной в месяц кажется ему слишком маленькой для этого. Минхо качает головой, сам не зная кому, и выдыхает однозначное: — Нет, — он проглатывает нежеланно едкое: «ты просто влюбился не в того человека». — Во сколько ты уезжаешь завтра? — его голос уже не искрится взрывающимися конфетками во рту. С таким голосом людей под бетон закатывают. — Рано утром, родители здесь обычно надолго не задерживаются, — его голос звучит как «вина-вина-вина», гигантская и всепоглощающая, и это, в принципе, закономерно. Ли замолкает, но через мгновение добавляет торопливое: — Не приходи меня провожать. Вместо сопротивления Ли встречает неожиданно мягкое: — Тогда давай проведём весь этот день вместе? Я хочу оставить о тебе только хорошие воспоминания. «Я хочу оставить тебе самые хорошие воспоминания» — думает Минхо, но только сдержанно кивает вместо этого. Он слишком редко говорит Джисону то, что действительно хочет. Они хватаются друг за друга — тонкими пальцами за мягкую ткань футболок, грубую джинсу шорт, гладкую загорелую кожу. Путаются в руках, но держатся, боясь отпустить, и смотрят на далёкий горизонт — на то место, где его отражение в воде сливается с бескрайним небом. Кажется, будто они перетекают из одного в другое, становясь одним целым — бескрайним светло-голубым полотном. Минхо хватается за Джисона крепче в надежде также передать ему хотя бы свои мысли. Тысячи «прости», миллион «спасибо» и миллиард «люблю» сплетаются в широкое полотно противоречивых чувств Минхо и накрывают его с головой. Он повторяет их, как в бреду: «прости», «спасибо», «люблю». «Люблю, люблю, люблю». «Спасибо, спасибо, спасибо». «Прости, прости, прости». — Хорошо, — Минхо повторяет это ещё пару раз («хорошо, хорошо») и неуверенно спрашивает, — тогда… чем займёмся? Джисон медленно встаёт с земли, отряхивая колени от прилипших к ним мелких травинок и песка. Ли не решается встать, поэтому утыкается взглядом в чужие узловатые пальцы и понимает голову только тогда, когда они ловко приподнимают её за подбородок. — Ну, во-первых, — невесомая бабочка трогает его губы лёгкой улыбкой, — мы дочитаем «Маленького принца», иначе я буду ругаться. Во-вторых, пойдём ко мне домой и будем лепить там пирожки с картошкой, потому что мне это наказала бабушка. А потом… у нас ведь останется немного времени? Тогда будем лежать на кровати, целоваться и говорить только правду, идёт? Он протягивает Минхо свой мизинец — детский, но искренний жест, — и Ли с готовностью хватается за него, как утопающий за соломинку. В конце концов, они пообещали друг другу никогда не врать. В тот день весь мир сливается для них в одно сплошное разноцветное пятно — он ярким полотном проносится мимо их глаз с неумолимой скоростью. От конца «Маленького принца» Хан умывается слезами (их он, впрочем, утирает о футболку Минхо и снова даже не думает за это извиняться), а лепка пирогов превращает кухню в бледно-жёлтый хаос, в котором слышится терпеливое «Сони, он развалится либо здесь и сейчас, либо в духовке, зачем ты пустил меня на кухню?». Пару часов спустя они с наслаждением вкушают результаты своих (ну, и немного бабушкиных, конечно) трудов, синхронно смеются каждый раз, когда в комнате повисает тишина, и говорят обо всём на свете, но только не о скором отъезде Минхо. Когда часы показывают 22:49, Ли начинает замечать, что с Джисоном происходит что-то чрезвычайно странное. Хан всегда был ласкучим и тактильным, но сейчас он становится особенно настойчивым и нетерпеливым — едва Минхо успевает об этом подумать, как Джисон обхватывает большой ладонью чужое бедро почти у самого основания. Ли от его движения хватает ртом воздух, торопливо прерываясь, и смотрит в чужие глаза поражённо. — Сони, что ты делаешь? Хан краснеет кончиками ушей, облизывает губы и торопливо тянется к чужим, но Ли ловко уворачивается от поцелуя и снова направляет на него свой взгляд, требуя ответа. Джисон отводит глаза и мнётся, заметно смущаясь, пока не выпаливает: — Разве я тебе не нравлюсь в этом смысле, хён? — вопрос застаёт Минхо врасплох, он открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба, не в силах подобрать подходящие слова. Джисон в это время кусает губы и настойчиво нависает сверху. — Ну, я… — Ли безбожно тупит и тормозит. Им обоим неловко, но видно, что для Джисона не узнать ответ на свой вопрос страшнее, чем сгореть от стыда на месте, — я даже не думал об этом, если честно. Нам ведь рано ещё, мы оба несовершеннолетние. — Я читал книжки, хён, — алая краска переползает пятнами с щёк на шею, и Ли уже не знает, что ему делать — плакать или смеяться, — много разных, и там… ну, это считалось нормальным между мужчиной и женщиной и в более раннем возрасте. — Боже, Хан Джисон… ты хоть посмотрел, каким годом они датированы? Мир меняется, у нас уже почти никто не женится в шестнадцать, — Джисон заметно тушуется от чужих слов и слабеет, поэтому Минхо с лёгкостью укладывает его голову рядом со своей, на одну подушку. — Я знаю. Мне просто хотелось, чтобы ты запомнил меня, — в его глазах нерастраченной любви — океан и ещё маленькое озерце. Минхо во взглядах девочек из параллельного класса не видел и лужицы, поэтому ему становится страшно от того, как этот мальчишка может любить. — У тебя ведь наверняка будет много таких, как я, должен же я хоть чем-то отличаться. Он замолкает, когда чувствует прикосновение к собственной щеке. Ли касается его нежно и бережно, как статуэтку из редчайшего хрусталя, и улыбается, всем своим видом говоря: «глупый». — Ты был первым, кому я признался в любви, — «парнем» остаётся неозвученным. «И скорее всего последним» тоже. — Поэтому даже не думай, что я когда-нибудь смогу тебя забыть, — такие вещи не забываются. А теперь давай лежать вот так, пока кто-нибудь из нас не заснёт, хорошо? Ли мягко улыбается, несмотря на то, что его внутренности горят огнём, а горло изнутри раздирает крик безысходности. Они оба понимают, что этим «кем-нибудь» должен быть Джисон, потому что Минхо нужно скоро уходить — прийти домой заранее, чтобы успеть собрать вещи и немного поспать. Поэтому Хан хватается тонкими пальцами за рукав чужой олимпийки и шумно вдыхает от осознания, но всё равно послушно кивает. Ему не хочется, но так надо — это слово он успел выучить слишком хорошо. Тонкие, подрагивающие ресницы ложатся на его щеки, и Минхо нежно гладит Хана по волосам, шее и спине. Под чужими касаниями чужое тело быстро расслабляется, Джисон ложится поудобнее, а Минхо не прекращает смотреть, даже моргать старается реже — слишком боится забыть хоть что-то, даже самую мелкую деталь. То, как сухие от краски волосы мелкими прядями спадают на глаза, веснушки бледными точками покрывают область вокруг носа, и передние зубы слегка выглядывают из-под приоткрытых губ. Как он мог во всё это влюбиться? А как бы он смог во всё это не влюбиться? Примерно через час Джисоново дыхание становится медленным и спокойным, и когда Ли замечает это, то плавно убирает свою руку и укладывает её вдоль собственного тела. Хан инстинктивно сворачивается в комочек, и Минхо едва удерживается от того, чтобы взвыть в полный голос. Он медленно снимает с себя ставшую родной олимпийку и накрывает ей чужие плечи — тело рядом медленно расслабляется от тепла и знакомого запаха. Через полтора часа Ли медленно поднимается с кровати, не спуская глаз с лежащего на ней Хана. Тот выглядит совсем как ребёнок, беззащитно и открыто, а место рядом так и манит прилечь обратно, но Минхо упрямо отходит к люку на первый этаж, стараясь не задеть ничего по дороге. В комнате уже совсем темно, поэтому Ли издалека видит только чужой силуэт на фоне оранжевой занавески, подсвеченный лунным светом. Джисонова грудь вздымается мерно и ровно, и Минхо хочется верить, что сегодня ему приснятся хорошие сны, в которых он будет счастлив. Что утром он не будет слишком горько плакать, не откажется от завтрака, вздохнёт полной грудью, выйдя за дверь, и просто продолжит жить, как раньше. Той жизнью, которая была у него до того, как он встретил Минхо. Ли конечно же не видит — просто не может видеть, — как Джисон, не открывая глаз, неслышно закрывает их ладонью. Как только голова Минхо скрывается в люке, ведущем на первый этаж, из его приоткрытого глаза на подушку капает, не удержавшись на краю ресниц, одинокая холодная слеза. У Хана нет ни сил, ни желания думать, как он будет утром объяснять бабушке, почему в их сушилке висит его подушка, — солёная вода продолжает бесконтрольно катиться из его глаз. Минхо после тоже плачет — тихо, скрываясь от остального мира и самого себя, — когда возвращается домой и собирает свою одежду, пропахшую свежими полевыми травами и цитрусовым гелем для душа, обратно в большую походную сумку. Дедушка, который, как обычно, просыпается с восходом солнца и проходит мимо него на кухню, ничего Минхо не говорит, только тихонько касается его подрагивающего плеча своей сухой и твёрдой ладонью в подбадривающем жесте. От этого простого действия (странно) становится немного легче, но потом Ли видит засохшую веточку полыни на дне открытого по ошибке ящика, и боль вновь обжигает сердце. Он долго вертит веточку в руках, ощущая призрачный аромат, исходящий от неё, а затем, воровато обернувшись на дверь бабушкиной спальни, суёт её в маленький боковой карман и окончательно захлопывает ящик. Ему вдруг вспоминается, что когда он впервые увидел эту тонкую сухую веточку в одном из выдвижных шкафов, это показалось ему до жути странным. А потом в его жизни появился Джисон, который ловко и умело вплёл все странности в кривоватое полотно повседневной жизни. Его слёзы впитываются в тонкую ткань наволочки, когда он валит своё тело без всякого желания снова просыпаться на заправленную кровать. На свою одинокую, холодную кровать с мыслью, что Джисон больше никогда не согреет место рядом с ним теплом своего тела. Слово «никогда» для него слишком большое и страшное, поэтому в попытках отогнать его от себя, он забывается прерывистым и беспокойным сном. Через два часа, которые показались ему нескончаемой пыткой, мама мягко будит его своим тёплым прикосновением — запах кокосового масла и нежное «просыпайся, сынок». Минхо наспех вытирает щёки, липкие от высохших слёз, и мысленно благодарит её за то, что она не задаёт вопросов. Его лицо в зеркале бледное и опухшее, сосуды в глазах полопались, поэтому он даже мимолётно радуется, что Джисон его таким не увидит. Жалким, ослабшим, обезоруженным собственной любовью. Отец проходит мимо него, сдержанно кивая, подхватывая его сумку и унося в багажное отделение рабочей машины. Бабушка растерянно посмеивается и сонно тянет к нему свои руки. Ли натянуто улыбается в ответ и прижимает её к себе — она слабо похлопывает его по спине, будто уже знает, что он хочет ей сказать. И даже то, что совсем не хочет — вообще всё на свете (когда он отходит от неё на шаг, то именно это и видит в её добрых, лучистых глазах). Она прижимается к дедушке, как к дверному косяку пару секунд назад, и молчаливо смотрит на то, как родители Минхо укладывают вещи и спешно собираются в поездку. На заднем сиденье душно и резко пахнет яблочным ароматизатором для машин. Минхо сразу же открывает окно, с наслаждением вдыхая чистый деревенский воздух, и пристёгивается, как самый послушный гражданин. За окном плывут уже ставшие привычными деревенские пейзажи — сосны-великаны, блестящие крыши деревянных домов, взлетающие с земли чёрно-белые птицы, высокая трава у дорог и грузные яблони. Ли лениво откидывает голову назад, уже готовясь закрыть глаза, чтобы не тревожить понапрасну сердце, но неожиданно подскакивает на месте и кричит родителям: — Стойте! Остановите машину! — они останавливаются так резко, что Минхо, даже пристёгнутого, резко выбрасывает вперёд. Там, где кончается линия домов и начинается бескрайнее, шелестящее колосьями поле, виднеется тонкая фигурка, — кажется, ещё один порыв ветра, и её сдует напрочь. На плечи мальчишки накинута тонкая олимпийка, а голые коленки сверкают фиолетовыми синяками. Минхо торопливо щёлкает ремнём безопасности и почти вываливается их машины, игнорируя родительские возгласы: «что случилось, сынок?» и «куда ты пошёл?». Спотыкаясь о воздух, с застывшими на глазах слезами он изо всех сил бросает своё тело вперёд, распахивая руки, — ему не страшно падать, ведь он точно знает, что его поймают. Ли ловит ухом растерянный вздох, который из людей обычно выбивает в перестрелке шальная пуля, прежде чем они вдвоём валятся на землю, прямо в щекочущие щёки зелёные травы. Минхо в нос ударяет резкий травяной и апельсиновый запахи — весь мир моментально приобретает краски, хочется смеяться сквозь слёзы и долго-долго целоваться. Он чувствует чужие руки на своей спине — руки, которые превосходно умеют всё на свете портить, а потом чинить обратно. Волшебная способность, Минхо даже хотел спросить, где же он ей научился, но шанса так и не представилось. — Я тебя люблю, — надрывным шёпотом щекочет скулу. Глаза намеренно в разные стороны, только бы не друг на друга. — И я тебя, — на выдохе, горячее и отчаянное. В нём запрятана вся боль этого мира и сотни прошёптанных прежде «прости» и «спасибо». — Как же я тебя люблю, Боже. Возможно, это было их проклятием — невозможность облечь всю эту бескрайнюю нежность в слова (они нередко вставали высокими стенами между ними). Возможно, было жутко несправедливо, что их вечность длилась всего месяц  — самый жаркий месяц лета в месте, где время течёт совсем по-другому, а дни сливаются воедино со светлыми ночами. Возможно, им стоило бы обсудить это друг с другом, но времени на это тем ранним, сумбурным утром, пока они торопливо сжимали друг друга в объятиях и прислушиваясь к шелесту травы (не идут ли родители Минхо), у них не было. Они оба почти одновременно решили для себя одну важную вещь — так резко и чётко эта мысль возникла в их головах, будто всегда была там. Вместо того, чтобы горевать о том, что «они» закончились, лучше радоваться тому, что «они» когда-то были — возможно, это было самым большим благословением в их жизни. / Минхо приезжает обратно только через год, таким же жарким летом под безоблачным небом. Она встречает его дрожащим маревом зноя, звонким пением птиц, запахом сухой горячей травы и тёплой бабушкиной улыбкой. Он встречает её взглядом, в котором явственно проглядывает напряжённость, даже если он пытается её скрыть. Желудок крутит короткими спазмами после долгой поездки по кочкам, но он стоически всё терпит и выбегает из дома уже через минуту после того, как заходит в него. Ли двигается вперёд по наитию, интуиции, старой памяти, толком не помня дорогу к чужому дому, пока беспощадное солнце атакует его голые лодыжки. Она вспоминается сама — далёким шумом ветра сквозь кроны сосен, полевые травы сквозь пальцы и отливающие уютно-коричневым стройные ряды бревенчатых домов. Невесть откуда взявшийся ветер пускает дорожную пыль в глаза, будто сама Вселенная велит ему остановиться, но как он может? Разве он может? Минхо стоит напротив чужого дома, пристально разглядывая мнимые изменения снаружи. Далёкие, полустёршиеся воспоминания оживают у него на глазах — мелькающая за оконным стеклом соломенная голова, торопливые прыжки на крыльце в попытках застегнуть сандалии, пышущая жаром крыша и крики: «залезай, отсюда можно поймать связь». Да какая же разница, если на свете нет ни единого места, откуда бы я мог до тебя дозвониться? Он обещал. Он говорил, что будет ждать. Они не могут не встретиться этим бесконечно душным летом — когда, если не сейчас? — Минхо, милый, это ты? — мурашки пробегают по коже, когда он слышит знакомый голос. В дверях застывает маленькая, сгорбленная фигурка — даже в такую жару старшая миссис Хан носит толстый вязанный свитер. — Проходи скорее, что же ты застыл? Проходи. Ли неловко тормозит на пороге, нарочито медленно снимая кроссовки с ног и прислушиваясь к посторонним звукам в доме. Не зашуршит ли на втором этаже тяжёлое одеяло, не послышатся ли торопливые шаги на лестнице, не хлопнет ли дверь в соседней комнате. Но дом подозрительно, ужасающе тих — из него будто утекла за этот долгий год вся жизнь, которой он прежде гордо сиял даже с улицы. — Присаживайся, дорогой. Налить тебе чаю? Старушка уже направляется к плите, но Минхо останавливает её торопливым, но вежливым: — Нет, благодарю, я только с дороги. Боюсь, мне может стать нехорошо от чего угодно, — он говорит, не переставая оглядывать дом изнутри. В его голове на повторе затравленным шёпотом: «этого ведь не может быть, так не бывает». — И то верно, — она присаживается за обеденный стол напротив него и спокойно оглядывает комнаты вслед за его взглядом, — ты верно Джисона ищешь? От того, как кто-то вслух произнёс его имя — так легко и естественно — столько времени спустя, по спине пробегают мурашки. Минхо утыкается взглядом в идеально белую скатерть и, не таясь, кивает: — Да, это обычно не в его стиле — отсиживаться в комнате, когда приходят гости, — прежде чем старшая Хан успевает что-либо сказать, он добавляет полное надежды, — мне подняться и позвать его? Но вопреки его чаяниям она смотрит на него грустным, глубоким взглядом и медленно качает головой. Что-то внутри Минхо глухо ухает и резко застывает — так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Его тонкие пальцы хватаются за край вышитой скатерти — мелкие жёлтые и красные цветочки, — удерживая тело от падения. Старушка неправильно понимает его мгновенно побледневшее лицо и тяжёлое дыхание, поэтому моментально подскакивает с места и прислоняет тёплую руку к его спине. — Тебе плохо? Тошнит? Отвести тебя в ванную? Ли в ответ только машет руками, а затем облокачивается на спинку стула. Он ещё раз повторяет «я в порядке», чтобы старшая Хан села на своё место — у него нет сил, чтобы просить её о продолжении Джисоновой истории, поэтому когда она начинает рассказывать, как только присаживается за стол, в его груди разливается сдержанная благодарность. Минхо садится в более естественную позу, устремляет в стену невидящий взгляд и заставляет себя делать мысленные пометки. Его мама умерла примерно через месяц после того, как Минхо уехал из деревни. Случился приступ, лекарства не помогли, а скорая приехала в их глушь только через три часа, когда во врачах уже не было особой необходимости («разве что факт смерти подтвердить»). Джисон всё это время был рядом с мамой, как и последние несколько недель до этого, — она будто бы чувствовала, что запас её сил заканчивается и старалась как можно больше времени проводить с сыном. После смерти матери Хан был безутешен, почти ни с кем не общался и ничего не ел, только целыми днями гулял у реки, приходя домой лишь под утро. Через две недели его забрала в город тётя, как и обещала прежде — там Джисону уже было подготовлено место в школе, а по приезде ещё и психологическая терапия. Бабушка не бралась утверждать, что она сильно помогает, ведь прежним она больше внука не видела — Джисон стал более серьёзным, вдумчивым и внимательным. «Хотя, может быть, он просто вырос» — пожала плечами она. Но, в любом случае, в городе он быстро завёл себе кучу друзей и даже вроде бы девушку нашёл (в этот момент у Минхо во рту неприятно загорчило, но он попытался не подавать виду и внимательно дослушал рассказ до конца) — в общем, жизнь у него кардинально за этот год поменялась. И в деревню он приехать в ближайшее время не сможет точно — это всё ещё слишком тяжело для него из-за воспоминаний о маме. — Но у меня есть его сотовый телефон, — я могу дать тебе его, если нужно. Созвониться там, поговорить — вы ведь были очень хорошими друзьями в прошлом году, не правда ли? Минхо криво улыбается и кивает головой. — Да, я был бы очень благодарен вам. Пока Минхо переписывает ряд цифр с листочка на свой мобильник, то замечает маленькую звёздочку в его углу — фирменная Ханова подпись. Это заставляет его ностальгически усмехнуться самому себе, а после лишь покачать головой и спрятать телефон в задний карман. Его взгляд цепляется за покрывшиеся пылью ступеньки на второй этаж — солнечный свет падает на ступени ровными бледными линиями, просвечивая сквозь оранжевые занавески, — и Ли против собственной воли выбегает из дома, уже не оглядываясь назад. Что-то в сердце болезненно ноет и гонит его на свежий воздух, как можно дальше от этого места, которое наполнено режуще-нежными воспоминаниями. Хён, а пошли наверх? — Ты заходи, если будешь мимо проходить, не стесняйся. Мне ведь тоже без него так одиноко стало, непривычно в такой тишине сидеть, — старушка опирается о дверной косяк, пока Ли завязывает шнурки на кроссовках. Он не хочет ничего, кроме как сбежать из этого дома поскорее, но всё же вежливо кланяется ей на прощание и проговаривает дежурное: — Хорошо, благодарю за гостеприимство. До свидания! Когда скрипящая деревянная калитка закрывается за спиной Ли, то жар моментально покрывает его липкой пеленой с головы до ног. Минхо спешно заходит в тень дерева, находящегося на другой стороне дороги, и долго крутит в руках смартфон с набранным в «телефоне» одним единственным номером. Тот темнеет грязным отпечатком на белом фоне, но Ли почему-то не хочется сохранять его в телефонную книжку под каким-то миловидным именем и тонной сердечек. Привет Он нажимает на «отправить», а затем быстро выключает смартфон и крепко зажимает его в ладони. Не давая себе передумать, Минхо неестественно резко срывается с места и твёрдо шагает в сторону собственного дома — дорожный песок обжигает стопы даже сквозь подошву, а сухие травы колют голые икры. Остаётся всего несколько жалких метров, только один поворот до родного дома, но его останавливает короткая вибрация телефона в ладони. Ли поднимает дрожащие руки к лицу и вглядывается в загоревшийся экран: привет, а кто это? Новый телефон, новые друзья, возможно даже новая девушка. Даже если где-то Джисон в рассказах бабушке привирал, нет никаких сомнений в том, что у него теперь совершенно новая жизнь. В ней нет места дому, в котором он прожил часть своей жизни, — откуда же там может найтись место для Минхо? Извини, кажется, я ошибся номером Возможно, так и должно было быть изначально. Возможно, их бесконечности суждено было закончиться под проливными дождями августа. Возможно, они любили слишком сильно (или, наоборот, недостаточно?). Минхо выключает телефон и прячет его в задний карман потрёпанных шорт. Это лето пахнет для него совсем иначе, нежели прошлое — растворился в воздухе запах апельсиновых корок, речной воды и пыльных одеял на втором этаже в домике Ханов. Но вместо того, чтобы плакать из-за того, что «они» закончились, Ли предпочитает улыбнуться (жалко и криво, с застывшими на глазах слезами, но искренне, ведь пообещал ему никогда не врать), потому что «они» были. Джисон и Минхо. Минхо и Джисон. Борец и калека. Между ними было что-то загадочное, обжигающе жаркое и непонятное им самим, необъяснимое нечто, которое они раз за разом попытались облечь в сотни «спасибо», «прости» и «люблю» шёпотом солнечных лучей.