Акриловые родинки

Юнги нравилось в его парне всё: от крашенных в разные цвета волос, до зелёной краски на большом пальце ноги. Иногда, это секрет, Мин любил наблюдать за тем, как его Чимин напевает что-то тихое и детское, пока сам тем временем увлечен работой. Минов парень был красивым, никто с этим не спорил, добрым, милым, просто изумительным, со всеми находил общий язык, а с кем не находил — расстраивался. Тогда и получались мрачные картины нарисованные маслом. Они жили не очень долго вместе, но Юнги понимал одно: Чимин человек искусства. Он делал все так, будто на ходу воображал что-то, поэтому его взгляд постоянно прыгал с точки на точку. Он мог рассматривать что-то часами, изучать предмет, наклоняя голову, смотря на него из-под разных углов, доводя свое сознание и понимание до совершенства. Юнги знал, что с утра его парень может кинуть в рот мятную конфету, запить её холодным молоком, а потом скривиться, потому что мятный вкус начинал жечь. Чимин одевался странно, любил большую одежду, хотя тело у него было почти что миниатюрное: большие свитера, футболки, широкие джинсы и брюки. На всём этом должен был быть какой-то рисунок с японской тематикой или просто что-то милое, иначе оно не имело места в гардеробе Пака. Парень Юнги часто убивал вещи своим акрилом, который не оттирался, иногда забывал помыть руки после долгого рисования. После секса Мин находил даже на себе краску, которой в принципе быть на нем не должно. Чимин даже трахался, как будто писал картины. Его тело поддавалось каждому мазку губ Мина, каждому отпечатку пальцев синей краски. Пак словно понимал, чего хочется партнёру, читал его мысли, изучал, как тот кувшин, с разных сторон. А Юнги млел от этого искусства, слизывал краску с пальцев и щек, буквально боготворил Чимина, как те люди на выставках художников прошлых веков. Парень даже стонал так, как нравилось Юнги: словно кроме высоких нот и мягких вздохов Чимин забыл обо всем. Никакого рычания, баритона, грубости. Он был мягок, позволял Юну насладится собой, заставлял хотеть ещё больше. Юнги понимал, что он тонет в масляных, вязких красках, что ему не выбраться оттуда, даже если он сильно захочет. Все равно везде ему будет мерещиться эта картина поломанных бровей, закушеной нижней губы и красных щек. А ещё родинок из белого акрила, потому что Пак любил делать звёзды на небе брызгами кисти. Мин Юнги был влюблен без памяти. Чимин просто взял и вырезал на его сердце свое имя, разукрасил разноцветными красками, а Мину живи с этим теперь. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Он не понимал, как мог упустить тот момент, когда на пальцах Чимина начало появляться меньше краски, когда в их общей комнате перестал творится беспорядок, перестало пахнуть маслом и медовой акварелью. Он не понимал, как не замечал синяки под глазами Пака, его странное поведение, зацыкленность на чем-то, агрессию. Мин был просто до ужаса влюблен. Глаза открылись только когда Чимин, который мог не выходить из дома сутки, не пришел из университета в один вечер. Паника, наяривание на телефон, но ответа ноль. Пак испарился, заставил Юнги осесть на пол и ждать, пока входная дверь не откроется. Но она не открывалась. На столько долго, что сидя в одной позе Юнги превратился в статую. Зато телефон зазвонил, это была медсестра, которая предупредила парня, что его «друг» в больнице с передозом. Автобус? Такси? Нет, собственные ноги несли Мин Юнги на столько быстро, что он не успевал понимать на какой именно улице сейчас находится. Он добежал до больницы, запыханный, испуганный не на шутку, на нем была домашняя одежда, а ещё, кажется, он забыл закрыть квартиру. Его отвели в палату, где лежал Чимин. В первый раз Юн видел своего парня таким, подключенным к аппаратуре, с капельницей, на койке. — Его привезли вчера ночью. Он пролежал в коме несколько часов, сейчас показатели более менее стабильны. Вы знали, что ваш друг употребляет, господин Мин? Юнги молча отрицает, сглатывает, подходит к парню, касается запястья. Передоз. У Юнги шок, болезненный, ему кажется, что это все сон. Кошмар. — Он спит. Но просыпался уже пару раз.Дам вам время… Юнги присаживается на стул возле койки, смотрит, как грудная клетка Чимина поднимается и опускается. — Она ушла? — тихий голос больного. Пак приподнимается, подкладывает подушку повыше, садится, голову поворачивает к Юнги.— Хён? Мин не сводит взгляд с лица Чимина, по его щекам стекают огромные капли слез. Парень сглатывает ком, перед тем как задать вопрос. — Как долго? Чимин опускает голову, шевелит пальцем, на котором прищепка специальная находится. — Два месяца. — Где ты взял деньги? — следующий вопрос. У Юнги сейчас начнется истерика. — Сначала стипендия. Потом продал свои краски и холсты. Прости, хён. Я ничего не говорил тебе, мне было так стыдно. Я боялся. Юнги поднимается, притягивает к себе парня, голову склоняет свою на его плечо, всхлипивает громко. Боже, как же он переживал, как же он надеялся, что вот-вот Чимин зайдет в эту чёртову дверь и попросит что-то покушать или просто чай. — Хён? — тянет так же мягко Чиминни, касается волос своими пальцами. — Я люблю тебя так сильно, Пак, почему ты делаешь это с собой, почему заставляешь меня волноваться, почему? Зачем тебе это? Чимин прижимает парня ближе к себе, сжимает губы, чтобы не заплакать. — Прости, я плохой парень. Нет, Чимин идеальный. Пак на самом деле самый идеальный из всех идеальных. Юнги отстраняется, смотрит в глаза, у самого мешки синие. — Скажи, что больше не будешь делать этого. Пообещай мне. Чимин прикрывает глаза, слёзы вытирает, кивает. Юнги снова заходится в истерике, просит успокоительное у помощника для себя. Чимина выпишут, они вместе запишутся в реабилитационный центр, Мин купит своему парню новые краски и холст, они снова будут жить вместе, любить друг друга. Только один будет говорить это вслух, а второй шептать тихо на ушко ночью, чтобы никто не услышал. А это все всего лишь испытание. Они справятся. Вместе.