Дом без номера

      Я нагнал его у самого входа в подворотню. Заслышав мои шаги, незнакомец обернулся и невольно задержал взгляд — всего на секунду, желая в тот же миг отвести глаза и идти дальше, но я не позволил ему этого сделать. Вздрогнув, он остановился, как вкопанный, сверля меня глазами, полными тяжелого алкогольного блеска. Женщина, между тем, размеренным шагом удалялась вглубь подворотни. Через минуту, ее фигура, акварельным пятном тая во тьме скудно освещенного двора, мелькнула напоследок и скрылась за высокой дверью одной из парадных стоявшего в глубине двора дома. Я приблизился к своей жертве — а он именно и был моей жертвой, или, по крайней мере, мне доставляло удовольствие мысленно называть его так. Он был выше меня, широк и округл в плечах, пузат и краснолиц. Словно разъяренный и одновременно обескураженный неопределенностью вепрь, он беспомощно раздувал ноздри и сверлил меня маленькими, глубоко посаженными глазами. Я остановился шагах в пяти от него. Я чувствовал его запах — вязкую, тошнотворную смесь разгоряченного и взбудораженного тела, проспиртованного дыхания, папиросного дыма и бриолина. Его аура была точно такой же — тяжелой, нечистой, но мощной и упрямой, навязчивой, как слишком резкие духи вперемешку с потом. Я нагло рассматривал его, скрестив руки на груди, а он отчаянно ловил воздух, подбирая слова и пытаясь понять, что происходит с ним такое, слишком ли он пьян, или внезапно помутился рассудком от бессонных ночей и безудержного распутства. — Эй, — наконец собрав силы в кулак, заговорил незнакомец, — ты, кто такой, чего тебе? Я не отвечал, слегка улыбаясь и наблюдая за его неловкими метаниями. Въедливо обсмотрев меня всего, с ног до головы, своими красными, масляными глазками, он нетерпеливо засопел. — А, никак, видать, из бывших. Контра подзаборная. Барчонок сопливый, пройдоха эдакий, знаем мы твою породу. И не надейся, играть с тобой не сяду, даже не упрашивай. А если ограбить решил, как есть пожалеешь, ух, пожа… — Ты придержи-ка свой пьяный язык, — вкрадчиво проговорил я, все так же не в силах сдержать улыбки. — А… — он осекся, багровея и пыхтя, не в силах понять, почему слова изменяют ему, разбегаясь прочь и заставляя бессильно хватать воздух. Я глубоко вдохнул, затянувшись им, словно толстой кубинской сигарой, не вбирая в себя его ауру, а позволяя ей свободно рассеиваться в воздухе. Ночь была сырой и темной, луна скрылась за тучами, и делалось все холоднее. Позади нас, за гулким и низко нависшим полукружьем подворотни, виднелась целая анфилада дворов. Когда-то дорогие доходные дома теперь походили на громоздкие остовы какой-то древней цивилизации. Во дворах царила темень, и тишина по ту сторону арки, казалось, наблюдала за нами, как прилежный зритель, с внимательным бесстрастием истинного театрала. Толстяк сочился ненавистью, изнемогая, молча впившись в меня взглядом и отчаянно сражаясь с охватившей все его существо паникой. Я с затаенным азартом проследил, как ненависть сменилась неподвижным огнем, рассыпалась и заблестела медленно тлеющими искрами, как его взгляд постепенно смягчился и подернулся мутной, безвольной пеленой. — Ты сейчас уйдешь отсюда, забудешь дорогу в этот двор и никогда, никогда больше на версту не приблизишься к этой женщине, — размеренно и холодно говорил я. Он слушал, вопреки своей воле, чуть ли не покачиваясь, словно кобра от неумолимых и сладких звуков дудочки в руках умелого факира. Я позволил ему уйти, лишь убедившись, что в полной мере достиг своей цели. Убить его у меня и в мыслях не было. Глядя не на шутку перепуганному кутиле в спину, когда он, тяжко дыша, бежал прочь, я отчего-то подумал о том, что было бы святотатством прикончить его здесь, у входа в еë двор. Когда он скрылся из вида, вывернув на улицу, и когда стихли его быстро удалявшиеся шаги, я, будто подхваченный ветром лист, механически двинулсяя к двери парадной, за которой скрылась женщина. Открыв ее без усилия, я поднялся по темной лестнице. Следуя за беглым дуновением ауры, я доплелся до ее этажа и обессиленно опустился на каменные ступени. Вцепившись одной рукой в перила, я сидел так, подпирая второй ладонью лицо. Я вдыхал последние отголоски ее тепла и беззвучно, мелко вздыхал. По моим щекам бежали горячие слезы, и это приводило меня в благоговейный, болезненно-острый восторг. Я надеялся, что она безмятежно спит в своей теплой постели. Ну а я — я был рад отныне и навечно стать ее привратником, который не позволит никакому обидчику, ни единой неприятности вторгнуться в ее жилище.