Дом без номера

      Как передать, чтó я испытал, увидев своего создателя впервые за пять лет разлуки? Внутри у меня взвился целый ураган: все бессонные ночи, что я провёл, проклиная его, все бесконечные часы ярости и тоски, что я выдержал в одиночестве, взметнулись разом, точно стая воронья, хлынули искрами из моих глаз, заставили сердце пуститься бешеным галопом. И вместе с тем, он, осязаемый, стоял теперь передо мной, приковавшись ко мне взглядом своих невероятных глаз, как фаталист на краю бездны, полный не то смирения, не то безумного, воспаленного восторга. Его аура в долю мгновения пронизала меня всего, парализуя волю, размягчая полное ярости сердце, заставляя подступать к горлу ком, а к глазам — жгучие слезы. Я знал, что он не мог тогда остаться, знал, что как офицер, он в ответе за своих солдат и никогда, ни при каких обстоятельствах, не бросил бы их на произвол судьбы, а потому отправился в эмиграцию вместе с ними и Врангелем, на одном из кораблей, уходивших из обречённого Крыма навстречу полной неизвестности. Я знал это. Знал — и всё равно нещадно клял его, беззвучно глотая слезы тоски и ярости, за то, что он оставил меня, оставил, обратив в монстра, лишив человеческой природы, наградив меня этой несметной жаждой и этой мучительной сверхчувствительностью, а хуже того, на веки привязав к себе и тем самым сделав моё существование совершенно невыносимым. Он прочитал всё это в ту же секунду, стоя на пороге, и не дрогнул ни единым мускулом на своём бесстрастном, как у кошки, лице. — Дани, кто там? — раздался за моей спиной голос Марии. — Это всего лишь я, Мария Дмитриевна, ваш давешний покупатель! — ровно и почти весело отозвался Алекс, глядя мимо меня и не обращая внимания на мой потрясённый вид. Будто автомат, я сделал шаг в сторону, и он прошёл в прихожую. Мария вышла навстречу, и Алекс поздоровался, ловко, с изящной любезностью склоняясь к её руке. Он был одет безукоризненно и строго — ясное дело, ему дела нет до того, что прохожие, должно быть, все как один сворачивали шеи ему вслед. — Алекс, — радушно приветствовала его художница, — как хорошо, что вы пришли. Проходите. Картина, которой вы интересовались, вчера вернулась ко мне с выставки, и вы сможете ещё раз неспеша рассмотреть её. А мы с Даниэлем пока закончим портрет. Она повернулась ко мне. — Познакомься, Дани. Господин Фон Брюгге известный в Европе коллекционер, он специально приехал на мою выставку, а теперь желает приобрести одну из моих ранних картин. Я не знал, что отвечать на это. Алекс опередил меня. — Мы с Даниэлем знакомы. Очень рад повстречать у вас своего давнего приятеля. Приятеля. Мария проводила нас в студию. Оцепеневший, я опустился в своё кресло. Алекс же непринуждённо обошёл студию, разглядывая картины и остановился рядом с Марией, у мольберта с моим портретом. На несколько секунд самообладание изменило ему и, готов поспорить, он замер, завороженный, потрясенно разглядывая холст. — Это… Невероятная работа, сударыня, — проговорил он голосом, от которого по моему телу хлынули мурашки, — осмелюсь спросить, продаётся ли этот портрет, или же он в собственности заказчика? Тут Алекс бросил на меня беглый взгляд. Мария удовлетворённо улыбнулась. — Я и сама довольна этой работой, Алекс. Я собираюсь её выставить. После чего, портретом будет распоряжаться Даниэль. Я прищурился, усилием воли беря себя в руки и пристально следя за реакцией Алекса. Он на секунду опустил глаза. — В таком случае, я бы хотел просить вас, Мария Дмитриевна, написать и мой портрет! — с расстановкой произнёс, наконец, он, поворачиваясь к художнице. Тот вечер показался мне вечностью. Я позировал, Мария писала, Алекс, расположившись на кушетке, пил кофе. Они с Марией вели непринужденную беседу. Оба делали это мастерски и — почти механически, ибо она была погружена в свою работу, а он — неотрывно наблюдал за каждым её движением, за каждым мазком, ложившимся на холст. Наконец, Мария отложила кисти и палитру, вытерла руки, сняла фартук и со вздохом облегчения опустилась на стул. — Вот теперь он готов! — провозгласила она и, задорно подмигнув, жестом поманила меня к себе. С волнением, я подошёл и взглянул на холст. Всё это время Мария не показывала мне его — таково было её непременное условие. И я увидел свой портрет впервые. А увидев, забыл обо всём вокруг. Даже об Алексе, который встал с кушетки, тихо приблизился и стоял у меня за спиной, неотрывно глядя на моё изображение на портрете. Я же стоял не шелохнувшись, минут пять или десять, я не знаю. Все бури вдруг улеглись, все страсти и тоска, бушевавшие во мне, как по волшебству, в миг оставили меня. Я увидел себя таким, каким не смел предположить. Я увидел в себе то, на что давным давно потерял всякую надежду. Я пережил откровение. Кто-то сбросил все замки, распахнул одиночную камеру, и узник вышел на солнечный свет. Я понял, что буду жить. Не говоря ни слова, я повернулся и пошёл в прихожую. Мария вышла следом за мной. Опомнившись, я развернулся к ней. — Мне пора. Не буду отвлекать вас от покупателя. Я… приду завтра, — сказал я, как можно более ласково и мягко. Она встревоженно, вопросительно смотрела на меня. Я постоял несколько секунд в нерешительности, а потом, презрев все условности, метнулся к ней и обнял, утыкаясь лицом в её короткие белокурые волосы и бережно обвив руками её плечи. Я почувствовал, как её тёплые, всепонимающие, утешающие руки осторожно сомкнулись на моей спине, поглаживая, баюкая. Я задержался так на секунду, не смея сделать вдох, потом аккуратно высвободился и, не оборачиваясь, бросился прочь. Мне совсем не хотелось прямо сейчас возвращаться в свою каморку в пристройке собора, которую теперь я снимал у сторожа. И, выйдя из парадной, я постоял с минуту в нерешительности. Анфилада дворов за моей спиной заканчивалась аркой, которая вела на высокую каменную террасу. Оттуда, как на ладони, были видны улицы, уходившие вниз, к пристани, где причаливали баржи. Я свернул в арку, вышел на террасу и встал у балюстрады, глядя вдаль, на тёмную реку, ночное небо и далёкие огни на горизонте. Чувствуя странное спокойствие, я простоял так, должно быть, с полчаса. А потом услышал лёгкие шаги за спиной. Мой сверхъестестаенный слух уловил его учащённое дыхание. Я развернулся, оказываясь с Алексом лицом к лицу. Не дольше секунды он неподвижно пожирал меня глазами, а потом мы бросились друг к другу навстречу, растворяясь в едином пылающем коконе раскаленной ауры, хоть со стороны это выглядело не более, чем объятия старых друзей после долгой разлуки. Вернувшись в реальность, я, обессиленный, обрушился на каменную балюстраду террасы, пытаясь отдышаться. Алекс, тоже тяжело дыша, присел рядом. Он заговорил первым. — Я приехал за тобой. Ты простишь меня. За всё. Мы уедем. Через два дня наш поезд в Берлин. Он говорил спокойно и безапелляционно, как всегда. Но у меня не было сил говорить о нас с ним, я был слишком поглощён эйфорией своих новых ощущений. — Лекс, — мечтательно заговорил я, — она… Понимаешь, вернула мне меня. Надежду. Покой. Всё на свете. Эта женщина… Она как обещание, что там, за темнотой, есть другое… Свет. Смысл. Ты понимаешь, я обрёл его в её доброте, в её… Я сбивался с дыхания, жестикулируя и тщетно стараясь подобрать слова. Наконец, я развернулся к Алексу и в отчаянии уставился ему в глаза. — Не выдавай! Ладно, Лекс? Я не смогу, если она узнает, что я ей врал. Я не могу потерять её. — Дани, — перебил Алекс, спокойно, медленно, почти снисходительно, — я только что рассказал ей. Она всё знает. Она знает, кто мы.