Дом без номера

Даниэль Тиден. Записи 1920-2019       Исколесив вдоль и поперёк родину моих предков, мы направились в Швейцарию, где нашим первым пунктом назначения был избран Люцерн. Граф пояснил, что мне просто необходимо увидеть этот город, похожий на театр и на лабиринт, где за каждым поворотом открываются всё новые и новые декорации, так что никогда не знаешь, что тебя ждет — вакханалия или пастораль. Как я успел убедиться, граф знал толк и в том, и в другом. За всё время нашего путешествия, я не переставал изумляться тому, сколько разнообразной информации вмещает в себя его живой, неуемный разум. Каждый из городов, где мы бывали, был для Баранцова, словно зачитанная от корки до корки книга. Он знал все улочки и переулки, рестораны с лучшей кухней и кафе с самой колоритной публикой, богемные бары и, конечно, казино. И, что особенно потрясало меня, во всех этих местах знали его — и везде встречали, как особенного, важного гостя. Граф же по-дружески болтал с управляющими, барменами и завсегдатаями, не забывая и не путая ни одного имени и — не скупился на чаевые. Он делал это из неподдельного внимания к людям и той неуемной любви к жизни, что заставляла его интересоваться всем и вникать во всё. Оттого он и был своим и в злачных местах, и в самых блестящих гостиных. Со мной граф мог часами говорить об архитектуре, перемежая рассказы о прекрасных зданиях и великих зодчих анекдотами и городскими байками. Я слушал не отрываясь, развесив уши и раскрыв рот, и время летело незаметно. В немалой степени, он был тем, кем я мечтал стать. Ни его, порой мелочное, тщеславие, ни эгоцентризм не были в моих глазах недостатками, скорее, наоборот. Постепенно, я узнал Баранцова ближе. Он был вдовец, его взрослые дети, сын и дочь, жили в Париже. У него было четверо внуков. После того вечера, когда я играл для него на органе, граф Николай, казалось, проникся ко мне и стал со мной чуть откровеннее. Вдруг сделавшись серьёзным, он за бокалом вина рассказывал мне, как вывозил семью из революционного Петрограда, а я вновь и вновь поражался его выдержке и поистине азартному жизнелюбию. В России у него было несколько имений, два завода, дома в Петрограде и Москве. Уезжал он, переодев детей в крестьянское платье, с одним саквояжем вещей и с зашитыми в подкладку пальто фамильными драгоценностями. Я рассказал графу о своих злоключениях и хотел было рассказать и об Алексе, и о своей истинной сути, но он мягко прервал меня: — Шш, не всё сразу, Даня. Вы рассказали мне о вашей трагедии. Приберегите рассказ о чудесах на другой день. Со мной впервые в жизни делится сокровенным создание, будто сошедшее со страниц какой-нибудь повести Гофмана. Но поверьте, сейчас вы для меня самый что ни на есть земной человек, такой же, как я сам. Так примите моё сердечное и самое земное сочувствие. Он говорил совершенно искренне. Когда я вспоминаю графа, он представляется мне именно таким: сидящим прямо и расслабленно на обитом матовой кожей диване купе. Безукоризненный костюм-тройка, серо-голубой шейный платок, белоснежный воротничок. Короткие серебряные волосы уложены аккуратной волной, открывая высокий, чуть скошенный лоб. Тонкий профиль, орлиный нос. Ясные, холодные, умные голубые глаза глядят на бегущие за окном заграничные пейзажи — или сквозь них. И наши долгие, долгие разговоры в дороге. — Скучаете по России? — спросил я. Баранцов помолчал. — Я давно смирился с мыслью, что вернуться мне не придётся, — спокойно ответил он. — Думаете, всё пропало безвозвратно? Он вскинул на меня свой блестящий взгляд. — Терпеть не могу жалких нытиков, что повторяют без конца эту глупую фразу! — с расстановкой произнёс граф, отпил вина и поставил бокал на откидной стол. — Ничего не пропало и не могло пропасть, — продолжал он, — Так, как раньше, уже не будет, это факт. Но поверьте, Даня. Пройдёт много лет, сменятся поколения, и жизнь войдёт в устойчивую колею. Пойдёт своим чередом. Будут строиться города, будут жить люди. Они будут учиться, смеяться, мечтать, сомневаться, строить всякие теории, как и мы. Среди них будут идеалисты и циники, пассионарии и мечтатели, художники и военные, учёные и писатели. Это будет другая Россия, и я её не увижу (вы, возможно, увидите), и всё же, это будет она. Никакую утопию они, разумеется, не построят, и никакой мировой революции не случится. Но Россия никуда не денется. Поймите, Даня, дело не в формациях, политических строях и системах. Есть нечто большее. Экзистенциальное. Есть истинная, неизменная суть вещей. Действительно неизменная. Она ничему не подвластна. И там, где можно поменять форму, содержание порой изменить невозможно. Я слушал, не перебивая, вглядываясь в его лицо. — Что же, вы хотите сказать, потомки нынешних большевиков когда-нибудь будут порядочными людьми? — с иронией спросил я. Баранцов слегка улыбнулся, глядя на меня, как на малое дитя. — Ещё какими. Вот увидите. Абсолютно в этом убеждён! По прибытии в Люцерн, граф сходу потащил меня в одно заведение. Это не было казино в полном смысле слова. Скорее, частный игорный дом. Закрытый клуб в доме одного местного богатого рантье, где собирался узкий круг посвящённых. Без различия чинов и возрастов, всех их объединяла одна единственная страсть — игра. Граф Николай, как я сразу понял, был здесь давним завсегдатаем и даже, можно сказать, местной легендой. Хозяин дома, молодой весёлый кутила, принял нас как родных, явно предвкушая зрелищную игру. И вот, пять вечеров к ряду мы ходили в этот дом, как на службу. К моему огромному разочарованию, среди гостей не оказалось ни одного шулера, и граф выигрывал и проигрывал без малейшего участия с моей стороны. Мне же очень скоро стало невыносимо скучно. В конце концов, я не выдержал и сам взялся за игру, хотя сами по себе карты не вызывали во мне ни малейшего азарта. Но я играл — делал ставки, честно упражнялся в покере, бридже и баккаре, не прибегая к манипуляциям с аурой. Я был верен данному мной графу слову. Однако, мне не терпелось вернуться к большим казино, где всегда в избытке всяких проходимцев и аферистов. Но очень скоро я, всё же, нашёл себе подходящее развлечение. Среди разномастной публики игорного дома, оказался один молодой тип из Женевы, по имени Габриэль Сен-Жан. Ему было двадцать три, и он был наследником какой-то большой часовой мануфактуры. Маленький, круглый, белокожий, с ранними залысинами и открытой, пухлой и румяной физиономией, Сен-Жан не был игроком, а ходил в игорный дом исключительно за компанию — с небольшой толпой такой же золотой молодёжи, как и он сам. Он, казалось, никогда не скучал. Пил шампанское, следил за игрой, шутил, сопереживал своим азартным друзьям. А среди них, как я очень скоро выяснил, была его невеста — дочка местного банкира по имени Летиция. Эта Летиция, высокая тонкая брюнетка с точеным, как у греческой статуи, лицом, с удивительными синими глазами и длинными музыкальными пальцами заправского шулера, была так азартна, что не пропускала ни одной игры. Она выглядела, как иллюстрация из модного журнала — прямые чёрные волосы подстрижены под «боб», острые плечи и тонкие руки будто нарисованы каким-нибудь кутюрье специально для всех тех шёлковых, расшитых пайетками и жемчугом нарядов, что она носила каждый вечер. Летиция просаживала за карточным столом немыслимые суммы — ей фатально не везло во всех карточных играх. Я сразу понял, что Сен-Жан ходил туда, в основном, из-за неё. Он с нечеловеческим терпением и полным принятием смотрел на очевидную зависимость своей невесты, и понимая, что бессилен что-либо изменить, за своей широкой улыбкой прятал неподдельное страдание, которое видел только я. Он раздражал меня. Своей правильностью, своим неутомимым дружелюбием, своей безропотной мягкостью по отношению к этой роскошной, надменной девушке, что была так откровенно больна игроманией. К тому времени, я давно начал замечать, что вместо жалости во мне, как правило, включается раздражение. Но я ничего не пытался сделать с этим «сбоем программы». Я сошёлся с Сен-Жаном и мало-помалу уговорил его играть. В тот вечер разговор зашёл про карточные вечера в дореволюционной России. Граф рассказал про штос, и все зажглись идеей сыграть в эту старинную игру. Я вызвался первым побыть банкометом и сразу же потащил за стол и Сен-Жана. Вскоре, все гости и хозяин дома с азартным интересом следили за нашей с ним игрой. Мы менялись и понтировали по очереди. Габриэлю, в отличие от его невесты, везло, он выигрывал раз за разом. Но тут мне на ум пришла безумная идея, от которой дыхание участилось, и сердце забилось чаще. В игре, где всё решала удача, я не мог управлять сознанием игрока так же, как в покере. Все бы увидели. Но я мог поступить иначе… Сен-Жан повышал и повышал ставки. Я коснулся его ауры, сначала слегка, потом ненавязчиво слился с ней своей аурой. Я точно наощупь пробирался в его подсознание. Габриэль же в этот момент был изрядно пьян. Вдобавок, бедняга как никогда был истерзан холодностью и безразличием своей зазнобы, которую покер и штос занимали гораздо больше, чем уже изрядно надоевший жених по расчёту. И я пошёл ва-банк. Я собрал все силы, чтобы вложить в его сознание слова, которые он не собирался произносить, и… — Ваша ставка, мсье Сен-Жан. Он, словно под гипнозом, не мигая уставился в мои глаза. — Летиция, — механически произнёс Габриэль и, поначалу изумившись собственным словам, к моему собственному изумлению, мгновенно совладал с собой. И даже, я увидел это, испытал какое-то мстительное облегчение. Лихорадочно усмехнувшись, он зачастил: — Да, я сказал, Летиция. Он повернулся к своей невесте и встретился с её, полным холодной ярости, взглядом. — Для тебя игра всегда была куда важнее, чем я. Значит, так тому и быть. Поделом. Если я проиграю, я согласен разорвать нашу помолвку. Это был настоящий скандал. Все присутствующие, опешив, молча уставились на них двоих. И только граф смотрел на меня. С выражением, которого я раньше не видел на его лице.