не хватит жизни

Антон, несмотря на смертельную усталость и одолевающую его сонливость, спешит домой. Так спешит, что идёт по эскалаторам в метро, а потом, уже в подъезде, перешагивает через ступеньку. Знает, что на четвёртом этаже его уже ждут — видел свет в окошке, такой родной и тёплый на фоне тёмного ещё неба. Он зевает, добравшись наконец до своей лестничной клетки, но улыбки сдержать не может, когда стучится в дверь. Открывают ему почти сразу, и он, едва порог переступив и захлопнув за собой дверь, склоняется поцеловать Арса — своё сонное и ласковое счастье, которое мимоходом забирает из порядком уставшей руки Антона авоську с продуктами и уходит в кухню, давая Шастуну минутку на выдохнуть и осознать — ночная смена закончилась, и он дома. Прежде чем ворваться уставшим ураганом на кухню, Антон переодевается в ванной — скидывает всё потное и грязное в отдельную корзину для белья, постирать можно и позже, а сам с наслаждением забирается в ванную под тёплый душ. Даже плечи и шея ноют чуть меньше, когда Антон смывает с себя гель для душа, яростно втираемый в тело до этого. Его даже совесть не мучает, что по сонливости случайно помылся не своим, с ароматом «арктических льдов», а Арсовым — с вишней и белым чаем. Чего только для омег не состряпают, ебануться можно. Вытирается он полотенцем, которое, видимо, занёс Арс специально для Антона, и пахло оно тоже слишком хорошо — их старым добрым кондиционером для белья и ванилью. Это ощущение теплоты и родного дома действует получше всякого ромашкового чая, который Арс неизменно заваривает ему по утрам после бессонных ночей — чтобы выспался, отдохнул. Антону не терпится уже забраться в постель — нахуй завтраки и чаи, ему бы хватило несколько раз поцеловать Арса, сжать в объятиях, пощекотать, и можно спать до вечера, но Антон терпит и принимает трепетную заботу своего омеги, который поднимается в четыре утра, включает своеобразный маяк для Антона, а сам принимается за готовку. Антон старается мышкой проскочить в спальню, чтобы переодеться, но знает прекрасно, что шумит он как слон в посудной лавке — скрипит полами и дверцами шкафа, слишком громко матерится, ногой задев стул. Неповоротливый жирафик, по-другому и не скажешь. Он натягивает свежее бельё и футболку, тихо радуясь ощущению мягкой ткани, а после тащится в кухню, зевая как бегемот. Арсений уже ждёт его там — стол накрыт, завтрак дымится и очень соблазнительно пахнет, ничуть не хуже самого Арса, который в последнее время разве что не цветёт сладкой вишней, настолько его аромат громкий. Антон, правда, не спешит присаживаться рядом. Сначала он подходит к Арсу, заключает его в крепкие объятия и не целует даже — тычется носом в открытую шею и едва не плачет от счастья, когда Арсений ласково кладёт прохладные пальцы ему на шею, скользит к кромке волос и ластится совсем по-кошачьи. Антону так хорошо, так правильно, что всё это кажется сном. В таком случае он не хочет просыпаться. — Хватит, Антош, завтрак остынет, — шепчет Арс в самое ухо Антону, понимая, что им сейчас не нужно говорить во весь голос, это сломает хрупкую атмосферу их вселенной, поделённой на двоих. Антон послушно отстраняется, садится за стол и принимается за овсянку — вкусную, сука, до звёзд перед глазами, особенно если учесть, что Антон толком не ел с обеда прошлого дня. Они живут не настолько хорошо, чтобы позволять себе нормально поесть вне дома. Шастун так вообще старается обходиться по минимуму, хоть и работал больше именно он — пахал до седьмого пота на двух работах, лишь бы Арс имел возможность отдавать себя только театру и домашнему очагу. Роли им много не приносят, но Арсений старается, прыгает постоянно выше головы, и многие люди посещают спектакли именно из-за него. Антон гордится своим мужем и понимает — если придётся, он найдёт ещё одну подработку, лишь бы Арс был счастлив. Антон ест в уютной тишине, краем уплывающего сознания замечая, как Арсений на самом деле напряжён. Обычно он сидел рядом, делился новостями, смеялся тихо, и Антон любовался им, зная, как ему повезло однажды. Теперь же как-то слишком тихо — Арсений стоит, в качестве опоры выбрав кухонную тумбу, и отстранённо водит взглядом по комнате, иногда закусывая губу. Волосы у него растрёпанные, и вид какой-то озабоченный. Антон как раз заканчивает с кашей и, сделав глоток чая, обращает внимание на омегу. — Сень, случилось чего? — спрашивает немного хрипло, усиленно держа глаза открытыми. Ромашковый чай — это просто, сука, какое-то снотворное зелье, не иначе. В сон клонит пиздец. Арсений вздрагивает, словно напуганный таким вопросом, и смотрит на Антона с непонятной мольбой во взгляде. Это настораживает, но Шастун не давит — Арсения могут беспокоить вещи, которые Антона, как альфу, не касаются, с которыми он помочь не может, поэтому и ждёт. Арс делает глубокий вдох, словно в пропасть шагнуть собрался. Глупый — Антон ведь в любом случае поймает. Либо сиганёт следом. — Я забеременел, — отвечает тихо, но нарочно твёрдо, чтобы Антон не догадался о страхе, что за этим прячется. Попытка провальная, ведь Шастун знает своего омегу как облупленного. Но он не успевает даже рта открыть, чтобы выразить свою радость. — И что нам делать? Хороший вопрос, на самом деле, ведь они бывшие студенты, живут на съёмной квартире и зарабатывают достаточно, чтобы не помереть с голоду, но Антону плевать. Настолько, что он глупо улыбается — и Арсению этого достаточно, более чем. Он заметно расслабляется, подходит к Антону и просто обнимает, а тот только и может, что нежно держать своего омегу, прижимаясь щекой к его животу. Сидеть бы так вечно — или хотя бы остаток дня, но Арсений отстраняет его и за руку уводит баиньки. Антон не против, даже урывает ещё несколько поцелуев, но вырубает его мгновенно, едва он успевает приземлиться на постель. Сквозь накрывшую его дрёму он чувствует, как Арсений мягко гладит его по щеке, целует в висок и уходит, закрыв дверь — и Антон тихо улыбается, зарываясь лицом в подушку. Они справятся, потому что иначе никак. Потому что любви достаточно, и не хватит жизни… Возвращаясь домой, Антон едва не проклинает свою жизнь — всё тело ноет и даже простой подъём по лестнице превращается в пытку. В руке он привычно несёт авоську, забитую скидочным молоком и яблоками, которые он выбирал полчаса, страшно зевая. Арсений просил ещё чего-нибудь сладкого, но денег не хватило, а зарплатную карту Антон на подработки не таскает — он по таким подворотням шарахается по дороге домой, что лучше не рисковать здоровьем. Последний пролёт даётся особенно тяжело, и Антон наконец стучится, медленно выдыхая. Арс копошится за дверью долго, но Шаст не торопит, только стоит, уперевшись рукой в стену и надеясь не уснуть. Когда же дверь открывается, Антон вваливается в квартиру, уже не позволяя омеге забрать пакет — не хватало ему ещё тяжести таскать. На лицо сама собой наползает улыбка вопреки всему, ведь Арс не менее сонный и руку держит на животе, словно ему так спокойнее. Антону тоже коснуться бы тёплой кожи, но он в первую очередь идёт мыть руки, переодевается, суёт голову под хлещущую из крана ледяную воду, чтоб в себя прийти. Арс ждёт на кухне, кутаясь от холода противного в Антонову толстовку — и Шаст подходит к нему весь растрёпанный, к себе прижимает, целует. Арсений даже не жалуется на колкую щетину, отдаётся весь, потому что скучает страшно. Сейчас — особенно, ему ведь внимания хочется постоянно, а Антон только и делает, что работает, и даже правду сказать боится, что со старой подработки его попёрли, и пришлось экстренно искать новую — грузчиком на ближайшей стройке. С его-то телосложением, блять. Арсу об этом знать не надо, на шестом месяце у него и своих забот хватает. Пусть подыскивает коляску поудобнее, вещички детские, специальные порошки для стирки и прочую лабуду, в которой Антон ничего не смыслит. На столе стынет чай и тарелка горячих бутербродов, но Антон продолжает устало нежить омегу в своих руках. Арсений под его ласками согревается, и пальцы у него уже не такие холодные — хорошо. Они размыкают объятия, и Антон плюхается на стул. Есть хочется жутко. Арс присаживается рядом, потому что стоять подолгу уже непросто, и тихо поглаживает предплечье Антона, редко зевая и надолго прикрывая глаза. Не высыпается ведь, дурак, а всё равно вскакивает в неебическую рань, готовит и встречает — и смотрит ещё так, словно Антон не со смены ночной вернулся, а из полярной экспедиции. — Знаешь, Антош, — раздаётся в тишине кухни, нарушаемой до этого лишь голосами никогда не спящего города, — я вчера на узи был. Антон вскидывает голову, расправившись с очередным бутербродом, и даже за кружкой не тянется — слушает. — У нас девчушка будет, здоровенькая, вторичный пол позже оформится, — продолжает Арс, чуть улыбаясь, а у Антона внутри словно взрывается что-то и накрывает его волной тепла, такой нужной холодным ноябрём. Девчушка — маленькая, родная, драгоценная. Он даже не замечает, когда глаза начало противно щипать от слёз, и трёт их, не пряча разве что искреннюю радость. Арсений тянется к нему, нежно отводит руки за запястья от лица. — Я только надеюсь, что у неё будут твои глаза. Пусть она будет нежной весной, тёплой и ласковой. Завтрак Антон так и не заканчивает — поднимается и уводит Арсения за собой в спальную, где сам стаскивает с него застиранную байку, а после укладывает в постель и ложится рядом, пряча зябнущего омегу в объятиях. Сон приходит почти сразу, но сквозь дрёму Антон чувствует тёплое дыхание на своей груди и думает — пока Арс сопит рядышком, всё хорошо, и не хватит жизни… Антон от холода не чувствует пальцев, но упорно тащится, неся в руке авоську — на этот раз хлеб и яйца, ничего выдающегося и аллергенного. Курить хочется страшно, но он вот уж пара недель как завязал — не сорвётся, ведь любовь к дочке подогревает силу воли. Снегопад усиливается и с ветром забирается под куртку, заставляя ёжиться, но ничего не поделаешь — хоть метро и ходит уже в это время, а всё равно от него добраться нужно. Свет же в окошке четвёртого этажа по-прежнему приветливо горит в темноте ночи, будучи для Антона верным маяком. Он только вчера забрал Арса из роддома, где продержали его довольно долго — Антон почти привык за это время возвращаться в пустую квартиру и отрубаться, едва упав на кровать. Арсения ему тогда очень не хватало, заботы его, нежности, тёплого дыхания, согревающего кожу. Да даже ромашкового чая не хватало, етить его мать, а заваривать его самому не хватало сил. В первый же день дома Арсений только и мог, что носиться по квартире, наводя порядок. Его недельное отсутствие не прошло бесследно, ведь Антон хоть и не грязнуля, но его почти не бывает дома, как следствие — собравшаяся повсюду пыль, нуждающиеся в мытье полы и куча грязного белья, которую Антону каждое утро было лень разбирать. Теперь, когда он наблюдал за мужем, его немного грызла совесть, но Арсений ничего не сказал, не упрекнул никак, даже не посмотрел косо — словно ничего другого и не ожидал, а Антон только сидел, тепло устроившись на диване в гостиной, и нянчил дочку, чтобы Арс меньше на неё отвлекался. Девчушку они давно уже назвали Аглаей — «красавицей», и Ая действительно была прекрасна. Антон не уставал напоминать ей об этом, а малышка только хватала его за пальцы своими крошечными ручками. Она даже не плакала почти, пока грелась на тёплой груди отца, лишь иногда отвлекая криком папу от других важных дел. Тот приходил, усаживался рядом с Антоном, забирал девочку с его рук — и Ая охотно успокаивалась, словно аромат вишни для неё стал ассоциироваться с безопасностью. В тот вечер Антону было жаль уходить на очередную смену, но пришлось, ведь работа не волк — быстро собрался, позволил Арсу завязать шнурки на худи, чтобы теплее было, и вышел навстречу промозглому февралю. Бежать ранним утром обратно по лестнице вверх было томительно приятно, ведь Арс, его сонное и ласковое счастье, дома, ждёт его верно — теперь уже не один, а с дочкой. Сердце радостно пело, ведь ещё один пролёт, и он сможет увидеть его, обнять покрепче и не отпускать до самого рассвета. В дверь он звонит, едва оказавшись на последней ступеньке, и терпеливо ждёт, пока ему откроют, но Арс всё не идёт. Антон звонит снова и снова, уже в замешательстве тянется за ключами, когда дверь вдруг распахивается, и на него смотрит Арсений — заспанный совсем, с синяками под глазами, донельзя растерянный. Омега шепчет сбивчивые извинения, пропуская мужа в квартиру, и Антон только сейчас слышит жалобный детский плач. Видимо, своим звонком он разбудил их — и Арса, и Аглаю. Хочется повиниться, но Арсений не даёт ему, забирает авоську и уходит на кухню, а после — за дочерью, которая уже кашлять начала, захлёбываясь криком. — Прости, Антош, — говорит Арсений уже на кухне, пока Антон раскладывает продукты в холодильнике. — Я задремал, видимо, только чай и успел заварить. Ты голодный, наверное, я сейчас… Антон закрывает холодильник, комкает авоську, чтобы вернуть в ящик тумбы, и смотрит на мужа, который выглядит настолько виноватым, что сердце разбивается. Ая по-прежнему плачет — хоть и тише, но не менее душераздирающе. Антон только целует мужа в щёку. — Ничего, Сень, — говорит тихо, чтобы не пугать Аглаю ещё больше, — я не голодный, покорми её лучше. Арсений кивает, усаживается на диван, действительно начинает кормить дочку, но глаз от Антона не отводит, пока тот наливает себе чай и достаёт печенье из закромов жестяной коробки. И пусть от голода уже мутит, Антон об этом Арсу не скажет — не хватало ещё, чтобы он, усталый совсем, прыгал сейчас у плиты. Печенье тоже неплохой вариант. Они сидят в тишине, пока Антон завтракает, только Аглая тихонько возится и всё уснуть не может, даже сытая и вновь довольная жизнью. Не может быть, чтобы выспалась, ведь им, крошкам, спать нужно много. Антон пальцами чистой руки касается её пухлой щёчки, и Ая с готовностью ловит его указательный палец, разыгравшись. Арсений целует её в лоб и придвигается к Антону, кладёт голову ему на плечо и вздыхает. Умаялся, думает Антон, нежно целуя его в макушку. Сидят они так ещё долго, выжидая, пока Ая заснёт и можно будет вырубиться самим. Антон давно мог бы уйти, но оставлять Арса одного до боли в сердце не хочется — хочется наблюдать за дочкой, целовать мужа нежно, обнимая и согревая. К рассвету малышка засыпает, и они на цыпочках идут в спальню, чтобы уложить её. Стоит рукам Арсения опустеть, и Антон сжимает его в объятиях, приподнимая над полом, целует в губы крепко и жадно, относит в постель. Арс обнимает его за шею, цепляется отчаянно, и Антон думает счастливо, что не хватит жизни, чтобы выразить, как сильно он любит своего истинного. Как сильно он рад возвращаться домой.