Ответы Курильщика

Волк предлагает: Вашему персонажу предстоит встретить вас в Доме, дать кличку и провести мини-экскурсию. Как вы думаете, Дом принимает гостей? В нем можно прийти и остаться навсегда, можно не выдержав, сбежать или раствориться в его засасывающих коридорах, с той или этой стороны. Они могут съесть твою индивидуальность или вывернуть тебя так, что сам себя не узнаешь в зеркалах. Зеркала не любят шутить с теми, кто принимает и понимает их шутки — это неинтересно, они выбирают себе жертв по другому принципу. Тех, кто не знает, что увидит в следующий момент в их запыленных стеклах, и если ты не изучил свою собственную изнанку, будь готов к любой, даже самой неожиданной картине. Она никогда не знала, насколько далеко могут завести сны. Просто не думала об этом. Падая в кровать после рабочего дня, ловя в ушах звенящую тишину собственной комнаты, долго лежала с закрытыми глазами вниз лицом, стараясь краешком сознания зацепить за хвост юркий сон, который уплывал все дальше, как испуганная кем-то скользкая рыбина в стоячей воде. Это могло длиться сколь угодно долго, иногда — почти до утра, как сегодня. Рассвет пробивался сквозь темно-пурпурные занавески, извещая о том, что бессонная ночь сменяется началом нового дня. Мысли о снотворном приходят слишком поздно — ещё пара часов, и снова в бой. Бесконечный поток пациентов и историй болезни, стационар и приём, ремиссии и рецидивы, чье-то утекающее время. Как песок или вода. Вода, бьющая в окно промозглым, странным утром. Или не в окно? Капли, стекающие по стенам, удивительно серым для собственного дома. Скрипящие двери, обрамленные косяками с облупившейся краской. — Что за казенщина? Тихие шаги по петляющим коридорам, кеды ступают по пыльному полу, безмолвие вокруг ошарашивает. — Господи, где это я? — выдыхает недоумевающе. Кажется, вслух. — В Доме, — подростковый, хрипловатый, усталый голос, похожий на свой собственный, коротким ответом останавливает на полушаге. Хрупкий мальчик в коляске около окна, выходящего во двор, что-то рисует или пишет, рефлекторно захлопывает альбом, услышав чужие шаги. — Ладно, я в Доме. А ты кто, и что здесь делаешь? - Я — Курильщик. И я жду тебя. — Серьёзно? Меня ещё кто-то ждёт?! — Не ерничай. Бессонная ночь не союзник чувству юмора. Тебе знакомо слово «отражение»? В ответ неуверенный кивок. Картина начинает проясняться. — Ты моё отражение? В каком зеркале? — Если присмотришься, в любом, — хмуро отвечает подросток в красных кроссовках. - Интересно. Я думала, в зеркалах я вижу себя. — Я тоже так думал. Когда-то давно. Пока впервые не столкнулся со своим отражением, и не понял, что не совсем себя. Себя «зазеркального», себя внутреннего. Сфинкс говорил, что в зеркалах мы все хуже, чем на самом деле, — мальчик задумывается, — я верил в это. А теперь мне кажется, что не обязательно хуже — в них мы просто совсем-совсем другие. — Зачем я здесь? — слушая Курильщика, рождается вполне резонный вопрос. — Чтобы Дом принял моё отражение, — мальчик смотрит на собеседницу каким-то внезапно беспомощным взглядом, — понимаешь? Закуривая, девушка, больше смахивающая на коротко стриженного подростка, одетая в чёрные джинсы и мужскую рубашку с жилеткой, предлагает сигарету мальчику, тот благодарно кивает, удивившись про себя тому, как она угадала его мысли. Действительно. — Я покажу тебе Дом, — затягиваясь сигаретой, деловито говорит колясник, — только тебя надо окрестить. Кличку дать. — Можешь звать меня Танэш. — Не пойдет. Имя не приносят с собой, его дают здесь. Это уже интересно, принимает правила игры. — Ты сам сделаешь это? — Я ещё ни разу никого не окрестил, — теряется паренек, — может попросим кого-нибудь? Сфинкса, например, моего Крестного. - Ну уж нет, — усмехается, — справишься сам. Раз мы с тобой — отражение друг друга, будь добр. И поправь свой воротничок, он меня раздражает. Курильщик хмурится, поправляя ворот рубашки, язвит: — Будешь так говорить, дам тебе кличку «Воротничок». Нравится? В ответ — усмешка. Она никогда не думала, что с собственным отражением так сложно ладить. — Может, пойдём уже, раз ты хочешь мне ещё что-то показать? Я могу тебя повезти… Ручки коляски прохладные и резиново-мягкие. Начало экскурсии получается весьма многообещающим — всеобъемлющее молчание. — Если что, гид должен рассказывать что-то, — неуверенно лепечет девушка, и куда только девалась вся резкость, — а то экскурсию провалишь. — Ладно, уговорила, — улыбается мальчик, начиная повествование, — поехали сначала вооот туда, по этому коридору, к первой двери. Запоминай. Это — комната Фазанов. Здесь проходило чудесное начало моего жизненного пути в этом распрекрасном месте, — Курильщик кривится, произнося последнюю фразу, и сразу становится ясно, что начало это было вовсе не радостным. Однако, дергает за ручку двери. Девушка из-за его спины заглядывает внутрь комнаты. Взгляд натыкается на тошнотворную аккуратность — никаких лишних вещей, брошенных фантиков конфет, кровати заправлены все как одна, «хорошие мальчики» заняты умыванием и чисткой зубов, орудуя щеткой не более и не менее трех минут. — Однажды стоматолог сказал им, что зубы надо чистить ровно три минуты. Джин тут же выменял у кого-то песочные часы… Услышав свое имя, Вожак черно-белых оборачивается, скорчив такую мину, что незваным гостям становится весело. — Мне кажется, он очень рад нас видеть, — сквозь смех изрекает спутница Курильщика, — или он всегда так реагирует, когда кто-то приходит? Джин неприятным голосом вклинивается в разговор. — А ничего, что вы говорите обо мне в третьем лице, в моем присутствии? Это как минимум невежливо. Вы явились сюда, без предупреждения, не извинившись за свое вторжение, во время того, как группа проводит утренний туалет, вы нарушаете расписание, ребята могут опоздать на уроки, вы понимаете? Кто-то из непрошеных гостей даже кивнул от неожиданной постановки вопроса. — Я должен поднять вопрос на собрании в следующий понедельник. Точно. И надо доложить воспитателю, пусть отведут определённые часы для визитов в каждой группе. По крайней мере, в Первой, где строго соблюдается распорядок дня! Остальные Фазаны с тоскливым выражением лица слушали своего занудливого лидера и кивали головами, как колокольчики или ландыши на ветру. Черно-белые колокольчики. — Ты что-то ещё хочешь здесь посмотреть? — вяло шепчет Курильщик, — или, может быть, услышать? Девушка давит улыбку. Кажется, с этой группой уже все понятно. Отрицательно мотает головой, машет скучному Вожаку Первой и выкатывает коляску с мальчиком, закрыв дверь перед носом неприветливого очкарика. — Ты представляешь, я был одним из них. Но настоящим Фазаном стать так и не смог. Это выше моих сил, — Курильщик улыбается, разводя руками. — Меня тоже не очень любили в классе, — ночная гостья то ли пытается успокоить мальчика, то ли действительно хочет рассказать какой-то наболевший эпизод в своей жизни, но из следующей по коридору двери вдруг вываливаются двое пьяных, разноцветно-раскрашенных, пирсингованно-татуированных, ирокезно-лохматых парней (спутнице Курильщика потребовалось время, чтобы разглядеть их половую принадлежность и все-таки соотнести с мужским полом). На голове у каждого надеты огромные гремящие наушники, из которых по всему коридору разносится какая-то музыкальная какофония. Вслед за ними из двери летят брызги воды и пустое алюминиевое ведро, чуть не попадая в окно коридора. — Это Крысы, — достаточно спокойно и даже с небольшой улыбкой говорит парень, уже вошедший во вкус своей роли экскурсовода по этому дурдому, — судя по ведру, у них сегодня уборка. Судя по общему их виду, она проходит с затруднениями. — Погоди. Фазаны чистят зубы, крахмалят воротнички, собираются на уроки. А эти почему не собираются? Они что, не учатся? Ответить Курильщик не успевает — Крысы подходят ближе, вглядываются в новое лицо, раньше не встречавшееся в Доме ни разу. В их глазах читается вначале интерес, затем — разочарование. Создание, увиденное ими совершенно не пригодно для помещения в трахальный мешок — не те внешние характеристики. Из двери высунулись ещё несколько остроносых разноцветных мордашек. — Ты вообще кто? — Вначале, если что, принято здороваться. — Ты скажи, кто и откуда, а мы решим, здороваться с тобой или нет, — подхихикивает один из них, мерзковато сверкая глазами. Похожа на Фазана. Курильщик где ты нашёл такую? Глаза девушки загораются огнем. Краешком сознания проплывает здравая мысль, что в незнакомом месте лучше не ввязываться в разборки. — Это Воротничок. Она из Наружности, — раздаётся голос колясника, почуявшего, что лучше уже что-то сказать, и поскорее. — Тебе повезло, что Новый Закон уже принят, Курильщик, иначе Слепой бы надрал тебе бока за общение с девчонкой, особенно с Наружной, — изрекает второй Крыс, теребя серьгу-штангу неопределённого цвета. — Не твоё дело, — хмуро бросает колясник (слава богу хоть хватает ума умолчать про отражения и все зазеркальные тонкости), — я должен показать ей Дом, все спальни, все группы. — Это кто придумал? — удивляются Крысы, — новый приказ Акулы, экскурсии Наружных в мир Дома, по сто рублей за билетик, если группой то дороже? Мы не в зоопарке, чтобы показывать нас всяким там! — голос Крысенка приобретает истеричные нотки, того гляди готовясь разразиться всхлипыванием. Поверишь тут, что их вилки прикованы к обеденным столам, а разжечь перепалку из ничего — обычное дело для Второй. Нежданные гости застывают в нерешительности. Оцепенение прерывается голосом рыжего парня в очках с зелёными стеклами: — А вот и помощь подоспела. Крысы мгновенно меняют недовольные выражения лиц на дружелюбные, у некоторых это получается даже слишком приторным. В руки Курильщику шлепается тряпка, его спутнице — тряпка побольше, ребят заталкивают внутрь эпицентра всего мирового бардака, как кажется девушке из Наружности. Подобного она никогда не видела, и уверена, что вряд ли увидит когда-нибудь. — Это Рыжий, Вожак Второй, — мальчик в коляске изо всех сил пытается продолжить свою миссию гида всея Дома, — видишь как все притихли, как только он вошел? — Вижу. Меня больше волнует что наше путешествие грозит закончиться здесь и сейчас, — под ногами Воротничка — целое море грязной воды, видимо, здесь полы моют по флотски, дрейфующие в свободном плавании тонны мусора, огрызки яблок, упаковки с презервативами, презервативы без упаковок, разноцветные бумажки и картонки, пачки от сигарет и пустые бутылки, бычки и плесневелые хлебные корки, все это качается как на морских волнах, в ритме приливов и отливов, омывая колеса коляски Курильщика и кеды гостьи. — Так. Ты на колёсах, тебе протирать тумбочки, — доносится командующий голос Рыжего, — ты ходячая и высокая, тебе вымыть вот это окно. Как тебя там зовут то? — В-В-Воротничок, — отвечает девушка, посылая гневный взгляд на Курильщика. Тоже мне, нашёл, какую кличку придумать. — Вот и отлично, познакомились, — выпаливает Рыжий, оттирая прилипших мух от стола, — меня тебе уже представили. В этой комнате живёт моя стая. Раз в неделю, по четвергам, здесь уборка. Если есть очень веские причины, иногда мы переносим её на следующую неделю. Слышится смешок кого-то из Крыс. Видимо, такое случается нередко. Отдраивая окно, по степени прозрачности похожее на плавательный пузырь какой-нибудь рыбы, Воротничок сквозь проясняющийся кусочек стекла обозревает двор Дома — огромный дуб, чердачную лестницу, серые дорожки, по которым беспрестанно кто-то передвигается в разных направлениях. — Я Белобрюх, — раздаётся сзади тоненький голосок, — ты знаешь, я часто смотрю в окно. Я люблю наблюдать за тем, как люди куда-то спешат, — многозначительно выдаёт Крысенок, скромно улыбаясь. Он кажется не таким изъеденным своим разноцветно-безбашенным миром, как все остальные. Девушка отвечает ему улыбкой и кивком, косясь на Курильщика, протирающего тумбочки с кислой миной на лице. Будто почувствовав её взгляд, он делает попытку продолжить свое повествование: — Некоторые из Крыс, как и из других групп, являются ещё и Логами. Это особая стая, они разносят по Дому информацию… И сплетни, — тихонько добавляет он. Некто по имени Микроб вскидывает голову, — в его наушниках, как назло именно в этот момент кончилась песня. — Логи? Сплетни? Да — да, ты прав, бывшее Фазанье отродье! — хихикает так, что степень его трезвости в сей утренний час вызывает много вопросов. — Ты уже видела нашего Вожака Лэри? — Пока ещё не имела такого удовольствия. — Вот надо было сначала с ним тебя знакомить, а не с Крысятником — тебе бы и ходить никуда не пришлось, он сам про каждый угол Дома рассказал бы! Воротничок мельком бросает взгляд на Курильщика — он как будто погрустнел после того, как его назвали Фазаньим отродьем. — Курильщик уже давно не Фазан, между прочим. — И что? Отпечаток Первой остаётся в людях на всю жизнь. Вот посмотри на его аккуратную рубашечку и жилеточку, вот что это? А, кстати, — вспоминает Микроб с гордостью, как будто хочет рассказать о каких-то высочайших достижениях, ты же ещё не знаешь, как наш Лэри настучал ему по морде в Четвёртой? В Доме все знают! Колясник бросает свою тряпку, отяжелевшую и поменявшую цвет после протирания тумбочек, в стену. Тряпка на мгновение прилипает к не менее засаленной поверхности, чем она сама, а затем с шумом отваливается, оставляя на своём месте грязный ляпок. Микроб молча следит за этим актом возмущения, медленно наклонив голову на бок. Кажется, он и вправду пьян. Рыжий, вылавливая из плавающего по полу мусора то, что на его взгляд, ещё может пригодиться, вклинивается в разговор на правах Вожака: — Микроб, а тебе в Доме ни разу по морде не били? Я тоже помню несколько случаев, как думаешь, стоит рассказать? Разноцветный КрысоЛог умолкает решив, видимо, что в этот раз не стоит вываливать на суд общественности всю информацию, которой владеешь. — А сейчас, — объявляет Рыжий, — мы помоем пол, — в его глазах решимость, граничащая с рискованностью. Выливает на пол ещё одно ведро воды. Крысы, немного приунывшие от перспективы предстоящего занятия, разобрали свои тряпки, губки и швабры и принялись примакивать влагу с пола, выжимая чёрную воду в ведра. Немного растрепавшиеся и уже не такие чистые и аккуратные, Курильщик и Воротничок с горем пополам отделываются от уборки, решив, что пора двигаться дальше. Колеса коляски все мокрые, руки Курильщика, рукава и манжеты его рубашки — грязные. Захлебнувшиеся водой с пола, кеды Воротничка издают при каждом шаге жалобный всхлюп. — Здесь, кажется, есть душевая, — тихонько говорит колясник, — она сейчас будет нам весьма кстати, нельзя появляться у Птиц в таком виде. Стервятник нас выгонит с порога. За серой дверью душевой кафельные стены, исписанные многочисленными надписями — признаниями, призывами, просьбами, изрисованные разнообразными рисунками. Курильщик расстегивает пуговицы на рукавах рубашки, начинает застирывать испачканные манжеты. — По-моему, это уже бесполезно, — сквозь зубы раздосадованно цедит он. Воротничок, закуривая, подходит ближе к раковине. Крутит кран с красной отметкой на нем. Струйка тёплой воды вяло сменяет холодную. — Вот моим кедам, уже, пожалуй, точно ничего не поможет. Едем дальше? — Едем. Не оправдавшая надежды вода выключается, коридор снова пестрит разношерстными надписями. Дверь Третьей не заперта, сквозь маленькую щелочку заметен полумрак, царящий в спальне. Для такого времени дня это странно. Воротничок первой приоткрывает дверь, заглядывая внутрь, Курильщик подталкивает её в дверной проем, будто бы обрадовавшись, что ему не придётся самому говорить с пронзительноглазым Стервятником. Тёмные завешенные шторы окружают окна обволакивающим пологом. Слишком яркий свет здесь не приветствуется, а вот резкий, бьющий в голову запах зелени, растений, цветков, стеблей, земли из горшков и самих старых, пропитавшихся влагой, глиняных емкостей — все это, похоже, плотно вьелось в обстановку Гнездовища. Несколько жмущихся друг к другу Птиц, сидящих на одной из кроватей, как на жердочке что-то шьют и обсуждают, показывая друг другу свои труды. В голове Воротничка всплывает что-то между девчачьими уроками труда в школе и кружком оперативной хирургии 4 курса, перед зачётом по ушиванию ран. — А вы к Папе? А Папы нет, — приятным, но каким-то слишком уж робким голосом говорит один из рукодельных тружеников, колясник. — Да, Бабочка, вообще мы к нему, — вполголоса отвечает Курильщик, не желая нарушать атмосферу, — но в принципе, вы тоже могли бы нам помочь. — Что-то случилось? — подключается из полумрака ещё один. — Это Ангел, — поясняет бывший Фазан своей спутнице, а вон там, Дорогуша и Конь. Конь — и Птица, и Лог одновременно. — Как Микроб у Крыс? — Примерно да. Смотри сюда, — Курильщик показывает рукой вглубь кучки сидящих, — около каждого из них — горшок с любимым растением. Они берут их с собой везде, даже в столовую. — Как питомцев? — В некотором роде. Курильщику не хочется рассказывать при всех о том, почему Птицы носят траур, да и чувствует он, что будет неудобно задевать струны их раненой души, иногда создающей впечатление одной на всех. Конь с недоверием смотрит на гостей, что-то шепчет оставшимся, посматривая на дверь, будто кого-то ожидая. Бабочка подъезжает к Курильщику и Воротничку, сует им в руки пяльцы с чёрной тканью и нитки, как волшебное средство от растерянности, которое, к слову, весьма бы пригодилось им обоим, не решающимся преодолеть первые пару метров от входа. Виновато смотрит: — У нас, правда, только одни пяльцы свободные, и ниток мало, но для первого раза и этого достаточно, как мне кажется, и если вы вышьете что-нибудь, Папе будет приятно… У Бабочки такой вид, что отказать ему в этот момент — выше сил и возможностей. Воротничок принимает сей дар с мученическим видом, Курильщик скептически сверлит её глазами, силясь сказать, что по сравнению с уборкой в Крысятнике это испытание похлеще, но разве стоит что-то говорить, когда Птицы уже снуют вокруг, давая тысячу советов, как что держать и какой цвет нити больше подойдёт к чёрной канве, которую, между прочим, Летуны нашли в Наружности с большим трудом, так что, мол, господа и дамы, просим не портить. На кровати мягко и темно, мелкие детали вышивки старательно скрываются полумраком, а свет ночника не спасает положение. Обитатели Третьей следят за каждым стежком, появляющимся на пяльцах непрошенных гостей. Шьют по очереди — сначала один, потом другая. Нарисованная Курильщиком на канве Жар-Птица медленно покрывается разноцветным оперением. Если не считать торчащих ниток и каких-то неведомых петель, вылезающих наружу, то голову её вполне можно считать вышитой удачно. Судя по выражению лица, Ангелу очень хочется сказать, что если бы он так шил, давно был бы изгнан из Гнезда или съеден, а может так просто кажется. Бабочка же, напротив, подбадривает нерадивых швеек. — А ещё мы тут читаем, у нас много книг. Большинство из них о растениях, но есть и другие. — О рукоделии? — ехидно спрашивает Воротничок. — Да. И ещё, есть сказки. — Некоторые из них страшшшные, — Ангел ежится и вжимается в плечо состайника. В открывшуюся дверь просовывается чей-то любопытный нос и травинки зелёной челки. — Коооооонь! Вторгшийся в полутишь Гнездовища хрипловатый голос будто режет воздух. Судя по обитателям Третьей, так орать здесь не принято, и головы поворачиваются в сторону кричащего. Вытянутое лицо Птицелога озаряет улыбка: — Вот, это — Лэри, наш Логовский вожак, — с гордостью представляет он Воротничку возмутителя Птичьего спокойствия, и ей уже кажется, что и он сейчас расскажет историю про фингалы на лице Курильщика, поставленные этим господином. Как ни странно, Лэри не высказал ни малейшего неприятия к коляснику из Четвёртой, напротив, озорно кивнув ему: — А ты чего это здесь шьешь? Тот поднял глаза на главного Лога, молча и с каким-то обреченным видом потряс тканью в пяльцах, как будто это могло что-то объяснить. Лэри быстро кивнул, показал Коню зовущий жест рукой и вместе с ним вывалился в коридор. Отвлекшийся на момент исчезновения Логов, Курильщик вздрагивает и отдергивает руку, одними губами произносит какое-то бранное слово — за невнимательность иногда приходится платить острой болью, особенно когда иголка вот так вот, ненароком, забирается под ноготь. Большой палец правой руки Воротничка будто покалывает током. В том же самом месте. — Эй, аккуратнее! Мне тоже, между прочим, больно! — на счёт раз недовольно кривится, — дай-ка лучше я! — на счёт два — выхватывает пяльцы. — Вы просто не привыкли, — слышится голос Дорогуши, оказавшегося, как всегда, в нужное время в нужном месте, — вот занимались бы вы этим каждый вечер, как мы… — А чем вы ещё занимаетесь, кроме растений и шитья… Ну и кроме книг… Что делаете долгими вечерами? — Папа учит нас делать настойки и… — начинает Бабочка, и Ангел тут же толкает его в бок, мол, и у стен есть уши, — ну, травы всякие, в чай например, — загадочно улыбается. — Иногда мы ездим на меняльные вторники, там можно найти занятные вещицы… Голову Воротничка кружит. Вокруг — мимолетный запах черники. Необъяснимо, но факт, каким-то образом, ассоциация меняльного вторника с черникой не даёт ей покоя. — Ягоды… — шепчет будто невпопад. Курильщик, сидящий рядом, напрягается и хватает её за руку. — Откуда? — выдыхает он одно только слово, и ей сразу понятен вопрос. — Не знаю. Я как будто где-то видела это, но не во сне. В какой-то параллельной реальности… В голову обоим приходит одна и та же мысль — отражение и должно отражать. Все правильно. — Ой, какая птичка! А почему у неё вместо крыльев палочки? — вернувшийся откуда-то Красавица с бессовестно алеющими, нацелованными губами возвращает в реальность, сшибая с тумбочки кружку с водой. Воротничок наконец понимает, что шьет криво, и что Жар-птица с крыльями из палок далеко не улетит. Зато хохолок получился красивый. Торопливые стежки путающимися нитками выстилают хвост и лапы, больше напоминающие куриные. Курильщик заливается смехом, глядя на то, что получилось. — И не ржи. Видно, что это птица. А какая, неважно. И вообще, я первый раз держала в руках пяльцы. — Я тоже. Жар-птица вручается восторженным обитателям Третьей, будто и сама просияв от собственной важности, разве что крыльями-палочками не хлопает, помещаясь на самом почетном месте — на тумбочке Стервятника. — Мы передадим! — Да, мы передадим Папе! — наперебой щебечут Птицы, и даже траурное Гнездовище на мгновение становится живее и ярче. — Спасибо. Жаль, что мы не увидели его сегодня. Притихший где-то в углу Красавица впихивает в руки собирающимся на выход гостям по стакану апельсинового сока. Белая рубашка Воротничка и многострадальные рукава Курильщика окрашивается оранжевыми брызгами. На подъезде к Четвёртой, около двери с меловой цифрой, колясник предупреждает: — Часы есть? Девушка показывает правую руку с крупными электронными часами. — Их надо остановить при входе туда. — То есть как? Я не умею останавливать электронные часы, кроме как вытащив из них батарейку. — Вытаскивай. — Ты из ума выжил? А кто потом вставит её обратно? — Ладно, подожди. Курильщик аккуратно снимает часы Воротничка, вспоминая, что когда-то, в бытность свою домашним лапочкой-мальчиком, у него были точь-в-точь такие же часы. Кладет их между батареей и подоконником в коридоре. — Здесь можно устроить маленький тайник. Хранить что-нибудь. А часов в Четвёртой нет ни у кого. Ты помнишь это? Смутно вспоминая книгу, сейчас девушке не кажется, что здесь все абсолютно так, как было там. Слишком живо, слишком осязаемо. Тонкие линии, логические связи. Зеркальные параллели. Дверь, скрипя, приоткрывается. Краем глаза обозревая пространство коридора, остающееся сзади, ребята улавливают чёрную фигуру, неровной походкой направляющуюся по траектории к Третьей. — Стервятник! — в один голос, шёпотом. Не оборачивается, идёт, завесившись волосами, в каких-то своих мыслях. Утешает перспектива встречи его с вышитой Жар-птицей. Пустячок, а все-таки Вожаку Гнезда будет приятно. Четвёртая встречает своей разношерстностью: серой тенью скользит Македонский, ловко управляющийся с нагромождением чашек на общей кровати, Сфинкс и Слепой играют в шахматы, и как только удаётся запоминать фигуры, да ещё и на ощупь! Курильщик рассказывает понемногу о каждом. Горбач чистит перышки Нанетте, норовящей вырваться на свободу и сделать круг почёта по спальне, о чем-то переговариваясь с длинноволосым, белокожим Лордом. — Ты запоминаешь что я тебе говорю? Все клички? Или он уже загипнотизировал тебя своей красотой? Воротничок хихикает: — Ты знаешь мой вкус, — подмигивая, улыбается Курильщику, — и что ни лорды, ни милорды меня не гипнотизируют. Что-то мокрое и чавкающее ползет по ноге. Пальцы левой руки натыкаются на лысоватую голову на уровне своих коленей, девушка вздрагивает: — О, господи!!!!! Двупалые клешни теребят карман джинсов, рот с кривыми зубами норовит сжевать клепку. — Толстый! Курильщик аккуратно отстраняет Неразумного, вместо ноги Воротничка завлекая его куском печенья, неожиданно найденным на общей кровати. Удивительно — давность печенья абсолютно не важна для Толстого — хоть сколько бы оно там пролежало — съел бы с таким же удовольствием. Шакал Табаки придирчиво оглядывает гостью. Смотрит то на неё, то на колясника. Здоровается коротко, а после — к чему-то настороженно прислушивается, стрелой вылетает в коридор на Мустанге. Сфинкс, в перерыве между шахматными ходами, поднимает на гостью бирюзовые глаза, задерживает на ней неторопливый, вдумчивый взгляд. — Я видел тебя. Раньше. Здесь. Больше он ничего не говорит — Воротничку и от этой фразы становится жутковато. Впервые попав в Дом, услышать, что кто-то здесь видит тебя не первый раз — пожалуй, от этого пробирает до костей. — Сфинкс, где чьё зазеркалье? — неожиданно для себя спрашивает девушка, — я путаюсь! — А разве это так важно? — между делом отвечает правая рука Вожака Четвёртой. Остальные будто и не слышат странного разговора, занимаются своими делами, как и раньше. Македонский всовывает в руки гостье чашку с чаем, взмахнув в воздухе пьеро-подобными рукавами, приглашает сесть на общую кровать. Вернувшийся Шакал подъезжает к Воротничку, еще раз оглядывает её с ног до головы, сверкая многочисленными пуговицами, бусинами, значками и перьями, потрясывая взлохмаченными волосами, рот расплывается в улыбку. — У зазеркалья свои законы, детка, эге-гей! Шку-у-урка за большой стекляшкой — не гла-а-авное! Отражение души, живая связь — совсем другое дело, — с важным видом достаёт из кармана сухарик, грызет, задумавшись. Другая рука Шакала роется в боковом кармане рюкзака, наощупь что-то выискивая. Найдя, обматывает вокруг руки девушки кожаную веревочку, на ней — маленький флакончик оранжево-коричневого цвета, плотно закупоренный воском. — Откроешь тогда, когда будет так паршиво, что хуже уже некуда. Не раньше! — Табаки грозит пальцем. Гостья благодарно кивает, мысленно прикинув, что подольше бы подарок Шакала не пригождался. Солнце поднимается над Домом, бросая лучи в окно. Почти полдень, раз уж здесь время определяется без часов. Воротничок дергает зазевавшегося Курильщика за рукав: — Поедем дальше? — Дальше только Шестая, — мальчик в коляске хитро улыбается, глаза светлеют. Попрощавшись и убедившись, что основная масса группы снова вернулась к своим занятиям, ребята выскальзывают из спальни. Воротничок проводит рукой по меловой цифре на двери, на ладони остаётся белесоватый след. Надписи на стенах приобретают более нагнетающий, сгущенный вид, нарисованные цепи, топающие шаги кожаных сапог. Чувство, что здесь народу больше, чем во всем Доме вместе взятом. Громкая музыка и ирокезы, но не Крысы. Псы. Шестая, занимающая две спальни. Косухи, бликующие металлом пряжек и стоячие воротники. Курильщик настежь открывает двери Шестой, с каким-то одуряющим чувством радости в глазах. Роль гида, кажется, тут же выветривается из его головы — будто дар речи пропадает. Пятая спальня совсем пуста. Все в соседней — собрались в кружок вокруг кровати Вожака — обсуждают новый выпуск музыкального журнала, судя по обрывкам фраз. — А он раз — и сфальшивил в этом аккорде! — слышен возмущенный голос Ушана. — Да это тебе медведь на ухо наступил! — явно нарывается Фара. Валет и Кролик делают попытки не допустить драки, пытаясь усмирить стороны конфликта, но тщетно. Выкрики становятся громче: — Да не на ухо, а на всю голову! — А ты вообще играть не умеешь! — А ну-ка докажи! И совсем на других частотах, громоподобное: — А ну-ка тихо!!! Помпей обводит серьёзным взглядом свою стаю. Гомон, как нестройный лай, тут же меняет тембр с форте на пиано. Вожак не считает нужным разбираться — встаёт, берет гитару и показывает, как нужно. Курильщик завороженно слушает, будто бы не решаясь прервать музыку. Воротничок открывает дверь Шестой шире — потоки солнечного света из коридорного окна сотней бликов попадают на лицо Помпея. Жмурится. Разберусь и Генофонд посматривают на дверь — это кто ж тут такой камикадзе, но увидев Курильщика — улыбаются ему. Папа Псов сует гитару в руки Кролику, поручив доигрывать дальше, тот и не знает, бедняга, радоваться или плакать — мелодия сложнее сложных! Перед глазами Воротничка — снова пелена. Мутноватое головокружение. Всматривается в глаза Помпея глубже, глубже, серо-голубая даль, гроза, ветер, вода и огонь, стихия, того гляди готовая сжечь или утопить в своих мирах, и попробуй разгадай прежде, чем пропадешь. Границы стираются. Где чьё зазеркалье? Кролик играет на гитаре Оззи Озборна. Помпей целует Курильщика. Воротничок просыпается в своей кровати. Как разряд тока — рядом, на полу, пузырек с желто-оранжевой жидкостью, запаянный воском, и электронные часы с разбитым циферблатом. Как стучащий в висках пульс — обрывки мыслей: — А женский корпус посетить забыли. — А на работе сегодня — операционный день. А погода сегодня не летная — только и видно, что сплошное грозовое небо Но оно такое красивое…