Кровь и нежность

"Из свитков древних сказаний, из уст в уста с незапамятных времен передавалось человеком от человека поверье о том, что солнечный свет смертельно опасен для всего рода вампиров. Но, если честно, мне эти слухи кажутся абсолютной брехней, ведь уже год я живу бок о бок с самым настоящим солнышком, и умирать вовсе не..." – Осаму, дурак! Дазай не выдержал и рассмеялся – заливисто и весело. У Ацуши всегда очень мило краснели ушки, когда он смущался, и сей раз не был исключением: мальчик моментально залился краской, стоило только Осаму ласково назвать его "солнышком". "Мое солнышко снова засияло. Так и ослепнуть недолго", – с нежной усмешкой подумал Дазай. – Малыш, уже почти год прошел, а ты все никак не привыкнешь, что я балую тебя милыми прозвищами по нескольку раз в день, – сказал он, поднимаясь с незастеленного футона. – Хотя, знаешь, ты выглядишь слишком мило, когда смущаешься, так что можешь и не привыкать. – Перламутровый блеск мягкого счастья радостно плеснул в его взгляде, когда он ловко обнял Ацуши со спины и бережно прижал к себе, тепло поцеловав в висок. – Радуй меня своим сиянием почаще. Пожалуйста. – Дазаю и правда ничего больше не было нужно – он ликовал. Накаджима не ответил – надо бы было угомонить трепет влюбленного сердца в груди, но... имели ли смысл слова, если и без них понятно каждое из нежных прикосновений. Он лишь с улыбкой вздохнул и расслабился в родных объятиях, положив ладонь Дазаю на макушку. Очень хотелось зарыться в шелковистые пряди пальцами и почесать за ушком, словно питомца. Осаму довольно заурчал. – Ты просто невозможный, – почти прошептал Ацуши, закрыв глаза. – Интересно, все вампиры такие невозможные, или только мне не повезло? – Он хотел заворчать, но Дазай преданно уткнулся носом ему в шею, оставив щекотный поцелуй на надплечье, и в удовольствии сознания не осталось даже робкой мысли о том, что Осаму способен причинить ему хоть малейший вред – Накаджима засмеялся, звонко и искренне. Дазай вовсе не зарился на его горячую кровь; соблазнительная жила хоть и была так близко, и все же целью его совсем не являлась. Лишь с точностью наоборот: больше всего на свете Осаму боялся неосторожно задеть острым клыком нежную кожу. Боялся, и потому только жарко целовал так страстно желанное тело, пугая светлую невинность необузданной любовью... Ацуши чем-то зашуршал, невольно спугнув сытую дрему Осаму. Он теснее прижал к себе мальчика и лениво открыл глаза. –...Что сегодня на завтрак? – коротко зевнув, поинтересовался Дазай. – Для тебя – упаковка группы B... и щелбан серебряной ложкой по лбу, если опустишь руки еще ниже, – ответил Накаджима, доставая из общего комплекта пакетик с кровью. Осаму рассмеялся, но руки с бедер на талию все же переместил. Кровь для Дазая агентство приобретало у донорских центров, все же настоятельно советуя ему постепенно переходить на что-то менее жуткое – подозрения на почве многочисленных закупок крови в сторону ВДА пока с легкостью удавалось рассеивать, но кто знает, что может произойти завтра. На самом деле, Осаму уже давно было все равно на то, чью кровь употреблять в пищу – людей или же мелких животных, на вкус не слишком-то сильно и различалось, – но тот факт, что Ацуши приходил в ужас, когда узнавал о найденных трупиках уличных кошек в переулках, попросту не давал ему права бездумно забирать невинные жизни, пускай даже и не человеческие. Ацуши... был слишком чистым и невинным, и Дазай не собирался противоречить своей собственной трепетности в любви к нему. "Может быть, когда-нибудь он привыкнет. Ну а пока меня ждет вкуснейшая упаковка группы В на завтрак... и щелбан серебряной ложкой по лбу", – подумал Осаму и стремительно скользнул ладонями вниз по упругим бедрам, крепко сжав мягкие ягодицы. Накаджима ахнул и вздрогнул, едва удержавшись на ногах и чуть не выронив из рук пустую банку. Его щеки моментально вспыхнули. – Осаму, дурак!!.. – Он хотел было развернуться и резко треснуть по наглой макушке, но Дазай со смехом увернулся, перехватив его руку на полпути, впрочем, тут же схлопотав коленом в бедро. – Ну, малыш, не злись, – с улыбкой промурлыкал он, притиснув сопротивляющегося мальчика к столешнице. – Ты такая прелесть. Я не удержался, прости. Я люблю тебя, – добавил он, прошептав Ацуши на ухо, чувствуя, как быстро остывает бурное недовольство Накаджимы. "Безотказный прием", – усмехнулся Осаму, нежно целуя его в висок. Негодование исчезло без следа – прочь, и быстро, и безвозвратно. Ацуши трепетно дрожал в его объятиях, не в силах возмущаться, не в силах делать вообще хоть что-то, кроме как полностью подчиняться теплу родного счастья и хрупкости уединения. Хотелось растянуть мгновение на вечность. Дазай понимал без слов. – Солнышко. Мое солнышко, – проворковал Осаму, мягким прикосновением губ взъерошив покой пепельных прядок. "Я... Я..." – Мысли путались, мешаясь плавными ощущениями в водовороте чувств, опьяненное сознание требовало лишь одного – раствориться, раствориться и утонуть, поддавшись убаюкивающей колыбельной сладкого эфира. Ацуши вздохнул и тесно прижался к Дазаю, уткнувшись носом ему в плечо, не оставив щели и ветру между их телами. Кружил голову сладкий запах луговых цветов и едва уловимого отзвука горячей крови – запах его вампира... "Его сердце ведь уже никогда не будет биться", – с нежной тоской подумал Накаджима, не слыша в холодной груди пульсирующего биения – и только-то в который раз. Он не надеялся, нет, он хотел лишь... заполнить пустоту в его мертвой душе. "Тебе больше не будет холодно", – мысленно пообещал Ацуши, крепче обняв Осаму. Осаму ласково усмехнулся ему на ухо. Он сам о тяжелом прошлом не думал – ему было все равно на то, чего больше никогда не произойдет. Он... вообще не думал ни о чем, кроме Ацуши. "Я позабочусь о тебе, малыш", – едва слышно прошептал Дазай. Пожалуй, в полной уверенности, что и завтра его милое солнышко будет сиять так же ярко. Но завтра, через день, через год – и кто же знает, что ждет его за очередным поворотом судьбы? Даже бессмертный вампир не знает. Не знает и того, что когда-нибудь... Когда-нибудь он все-таки разорвет заточенным клыком хрупкую кожу на шее. Когда-нибудь все-таки прольет кровь самого дорогого для него существа на свете – прольет, прольет, прольет... Прольет, но только лишь для того, чтобы отныне и навсегда связать воедино их мертвые судьбы – остановить пылкое сердце и ход утекающего времени. Когда-нибудь Осаму обратит Ацуши, и тогда их чистая любовь обретет бессмертие – оболочку бесконечных столетий, полную нерушимой клятвы друг другу, длящуюся... вечность. Ох, нежную вечность.

***

– Осаму, перекуси мне этот провод, пожалуйста! –...Ацуши, родной, мои клыки созданы не для этого...