heavenly

все началось (или продолжилось? черт его знает) с того, что письмо было неподписанным. я вертела его из стороны в сторону, просвечивала на солнце, искала тайный смысл. его не было, этого тайного смысла. были буквы — ровные, до жути ровные буквы единого размера, единого нажатия, идеального правописания; ни одной не было помарки, ни одной лишней черточки. все чисто и соблюдая правила, как при монархии, и от этого я выла в голос. кот нуар остался тем же безымянным рыцарем без белого коня и поднятого забрала шлема. но я знала почерк. он был единственным в своем роде: такой особенный, с узорливыми «а» и причудливыми, округлыми, словно огурцы, «о». он любил писать под углом и поэтому прижимал голову к парте все ниже и ниже, пока нино не стучал по его спине, заставляя выпрямиться, и он, словно разбуженный, выгибался, как по стойке смирно, едва ли честь не отдавал. адриан был забавным в своей искренности; походил чем-то на меня. я вчитывалась в буквы, ловила одинаковые закорючки, вытаскивала из своей головы любые подробности. я таяла, словно мед, налитый в ложку, что выставили над огнем. это счастье сделало меня пассивной. ленивой. надоедливой. прожорливой. возможно, в какой-то степени даже бесчеловечной. я твердила себе: «ты же знаешь, что это невозможно», и в следующее мгновение давала себе затрещину — до слез перед глазами, потому что больно. это было возможно. в тот промежуток времени, когда мать адриана была здорова, а ледибаг еще не существовало, казалось не так-то просто, но не после. чужая смерть на мне отыгралась так, словно была моей собственной. я не знала мадам агрест, но понимала, что для того, чтобы получить талисман кота, необходимо испытать боль, сравнимую с болью потери. плагг высасывает слишком много энергии, его пристрастие — пить положительное, и я думала только о том, насколько мог отчаяться кот нуар, раз ей пришло это письмо. в конце слова «ТЕБЯ» последняя буква казалась очень размытой, будто рука отправителя дрогнула. я не сомневалась в том, что в тот момент вздрогнул весь кот: от кончиков ушей и до последней ворсинки хвоста. кот всегда был ярким. то, что стояло на месте встречи, обусловленном заранее, не было котом. это были все те же светлые волосы. те же темные цвета. те же черты лица — повзрослевшие, конечно, но все же. кот всегда выделялся своим внутренним светом. он был ребенком. он был взрослым. он был мудрейшим из тех, кого я знала, и одновременно с этим самым глупым человеком на земле. в одно мгновение мне хотелось обнять его, а в другое — заткнуть за пояс, привязав йо-йо к скале, чтобы орлы клевали его печень. шутки шутками, но порой кот был сказочно невыносим. и это не было котом. это было спокойным и собранным. это смотрело в мои глаза, не отрываясь, как на жертву, не сводя взгляда, и я вдруг почувствовала себя пойманной в мышеловку плутовкой. хотелось сбежать. я посильнее сжала ноги в попытках прекратить надоедливое жжение. он прильнул ухом к правому плечу и цыкнул языком. он был циничным, раздраженным, нахваленным, упертым и свободолюбимым котом, которому хотелось наконец в свой шелковистый плен красно-черную куколку. я была отрицательно настроена, мнима, недоверчива и — как бы ни странно — воодушевлена. я была не против.