Последний шедевр

Себастьян думал, что когда они выберутся со СТЕМ, всё будет хорошо. Стефано знал, что ничего не будет. Они должны были уйти вместе с Лили, а не попасть в столь коварно подстроенную ловушку «Мобиуса». Как так вообще получилось, объяснить крайне тяжело, если вовсе возможно. Просто детективу пришлось объедениться с сумашедшим маньяком, принимающим смерть за самую прекрасную форму искусства, ради спасения собственной дочери от не менее тронутого священника — выбора не предоставлялось, бороться против всего этого в одиночку являлось бы совершенно глупым. А потом фотограф как-то перестаёт восприниматься исключительно как поехавший убийца, погубивший столь многих людей в целях создания полнейшего безумства; он стал единственным, кто увидел скрытую где-то посреди заблудившейся во мраке прошлого души совсем иную часть этого человека — заботливую, граничащую с проскальзывающей нежностью и чертовски преданную. В конце концов, у каждого всегда имеются свои причины, притаившиеся во внутренних демонах. — У меня плохое предчувствие, — предупреждает Валентини, переведя взгляд, отдающий тусклой, едва ли не прозрачной синевой, на Кастелланоса. И он позволяет себе так глупо и само надёжно проигнорировать этот знак, повторяя прошлые ошибки не раз оказанного компании доверия. И вот теперь они стоят в окружении нескольких агентов, все как один хладнокровно наставивших на них ружьё по сухо брошенному указанию свыше; как вообще можно быть такими черствыми сволочами? Лили. Его девочка осталась там, в том нереальном, ненастоящем мире, сотканном из обманчивых иллюзий сознания, внезапно найденная и тут же потерянная вновь. — Поднять руки вверх! — сурово, резко бросает один из сотрудников, явно не ожидая какого-либо непослушания. Они выполняют указание, медленно и неохотно, понимая, что вступить в схватку было бы откровенным самоубийством. Оружие перезаряжают, по коже пробегается дрожь от слишком громкого в возникнувшей тишине звука; он смотрит на фотографа, когда тщательно скрытый страх предательски просачивается наружу, скользнув беззвучной тенью. Валентини тоже смотрит на него; смотрит с всё теми же привычными огоньками восхищения и клубящегося в самых глубинах чёрного зрачка безумия. Смотрит, без слов произнося: «Я не жалею, что так сложилось.» Смотрит таким же взглядом, со скользящим лёгким сумасшествием, каким он его помнил со СТЕМ. Таким, как он его помнит — с тенью мягкой усмешки на аккуратных губах. Таким, как он его запомнит навсегда. Работники «Мобиуса» без лишних колебаний поднимают оружие, прицеливаясь. Стефано знает, что заслужил за свою погрязшую от и до в содеянных грехах, покрытую шрамами и окутанную тьмой душу. Себастьян просто хотел, чтобы всё было хорошо. «Не жалею потому, что смерть — искусство, а умереть рядом с тобой — самая высшая его форма.» Два глухих выстрела эхом отбиваются от стен. И это — последний шедевр Стефано Валентини.