Монстры

***

Ему нужно лечь спать. Дело завершено – минус причина для беспокойства. Он упал на лестнице – плюс причина для отдыха. Вероятность того, что он выспится – менее десяти процентов. Вероятность того, что не подскочит от кошмара - практически равна нулю. Но пока не резонно об этом думать. С последствиями pavor nocturnus он будет разбираться завтра. Сейчас же нужно заставить мозг вырубиться вопреки повсеместно проникающей тревоге, грызущей его изнутри уже почти двадцать лет. Малкольм Брайт никогда не жалуется. Не потому, что не хочется – банально некому. Основа для качественной терапии такого, как он – установить доверительные отношения с психотерапевтом. Но как можно доверять чужому человеку, если самый близкий предал? Таблетки и работа – вот формула, которую Малкольм вывел сам для себя, будучи ещё мальчиком. Если много и сосредоточенно работать, в голову не лезут лишние мысли, а ноющее чувство покинутости будто притупляется. Жаль только, что порой мысли будто убегают от хозяина и прячутся там, откуда не достать, а взрослый мужчина вновь чувствует себя маленьким мальчиком, которого оставили, бросили - предали. Но Брайт и с этим справится: он всегда и всё преодолевал – и продолжит впредь. Утро начинается со спирта. Мать сломала крепёж для фиксатора, когда убирала все его «БДСМ-игрушки» с кровати. Механизм не выдержал и ремень вместе с защёлкой смачно прошлись по лицу Брайта. Как итог – разбитый нос и след от ремня на всё лицо. Великолепно. Ближе к полудню зазвонил телефон. Наверняка не в первый раз, но звонивший был чересчур настойчив, и смог-таки вытащить Малкольма из бездны под названием «работа». Конечно, это была мать. - Ты же помнишь, какой сегодня день? - Двадцать второе сентября. Две тысячи девятнадцатый год. Осеннее равноденствие. - А про день рождения сестры ты забыл, гений? – нарочито возмущённо ответила Джессика. - Он завтра. - Это, конечно, верно, но никто же не устраивает коктейльные вечеринки по понедельникам, верно, милый? О нет. - Отпраздновать можно в конце грядущей недели. - Можно, можно, но я ещё неделю назад разослала пригласительные на сегодня. Нет, нет, нет, он не позволит втянуть себя в круг Ада под названием «матушкины вечеринки». Не сегодня. - Я занят. Много работы. - Насколько я помню, ты уже неделю как безработный. - Но… - Помощь полиции Нью-Йорка, безусловно, дело благородное – настолько же, насколько бесплатное. Так что, пока ты официально не трудоустроен, не смей мне отказывать. “Не_смей”. Ему опять пытаются приказывать, им хотят командовать. Он не собирается этого допускать, нет… - Малкольм, сынок, не расстраивай нас. Если меня тебе не жалко – пожалей сестру. Эйнсли делает карьеру в масс-медиа, и ей просто необходимо доброе имя в профессиональных кругах. Но кто же будет уважать девушку, которую даже родной брат ни в грош не ставит?! Малкольм готов был кричать. Чувство вины, чувство долга, чувство, будто он теперь – предатель. Мать знает, куда давить. Она побеждает его. Снова.

***

- О Боже, что с твоим лицом?! – мать выглядит по-настоящему озабоченной. Он, в некотором смысле, даже чувствует вину за то, что скажет. А впрочем, вина, страх, тоска – его постоянные товарищи, так что плевать. - Не рассчитал силы, когда развлекался со своими «БДСМ-игрушками», - говорит Малкольм, крепко целуя Джессику в обе щеки и губами чувствуя, как те горят под слоями косметики. – Эйнсли, милая, вот и ты! - А ты как всегда прекрасен на светских сборищах, братец, - язвит сестра, крепко обнимая. Она единственная, кто хоть немного его понимает. Единственная, не считая Хирурга. И Брайт благодарен ей. За крепкие объятия, за теплоту в глазах, за «я люблю тебя, братец, помни об этом» перед прощанием. Да, возможно, «понимает» – громкое слово, но более простое «принимает» значит для Малкольма не меньше… Если не больше. - С наступающим, дорогая, - говорит он, опуская в её руки небольшой, но тяжёлый свёрток, целует сестру в лоб и исчезает до того, как мать придёт в себя и познакомит-таки непутёвого сынишку с египтянкой… Или кто там очередная кандидатура в будущие жёны богатого наследника рода со “слегка” запятнанной фамилией?

***

Он не помнит, почему оказался у ворот тюрьмы в шесть утра. Точнее, у него есть повод, но до причины докопаться никак не получается. - Малкольм, ты пришёл! – в глазах Хирурга столько искренней радости, что Брайт уверен – его сейчас стошнит. Стошнило бы, если бы он смог впихнуть в себя хоть немного еды. Да только тогда, в десять лет, вместе с психикой мальчику сломали и нейро-гуморальную регуляцию: даже когда его разум успокаивался(насколько это вообще возможно), проблемы с питанием и сном никуда не исчезали. Сейчас он даже был этому немного рад. - Доктор Уитли, мне нужна ваша помощь. - Тогда ты рано… Твоя мама, скорее всего, назначила вечеринку по случаю дня рождения Эйнсли на часов шесть вечера, сейчас же лишь без пятнадцать семь утра, - усмехается док с теплотой в глазах, на которую не всегда способен и добрейший человек на Земле. - Празднества были вчера, я по работе… - говорит Малкольм, подходя ближе и протягивая папку с делом. На лице Хирурга отражаются испуг, беспокойство и даже что-то, смутно напоминающее праведный гнев. Он непроизвольно поднимает руки, скованные наручниками, к лицу Брайта, а тот замирает, не в силах отстраниться. - Кто…Кто сделал это с тобой? Глаза наполняются слезами, становятся малахитовыми, а из самых глубин поднимается, казалось бы, навечно убаюканный монстр – любовь к отцу… Любовь к чудовищу. Малкольм собирается убить её – быстро, жестоко и больно – одним лишь ответом: - Ты. Это сделал ты.

***

Еле удерживаясь, чтобы не бежать, Брайт выходит за ворота тюрьмы и глубоко дышит. Он не пьёт – знает, к чему это способно привести, и не позволяет себе. Но, Боже, как же сейчас хочется влить в глотку максимум алкоголя, который может поместиться в его щуплом и измученном теле. Вместо этого он лишь глубоко вдыхает и идёт к машине. Надеясь, что больше никогда сюда не приедет. Зная, что вернётся завтра.