Джинсы

            Он красив и известен, его узнают на улицах, обожают фанаты, а работа дается легко и с отдачей, оплачиваясь более чем достойно. Со стороны он выглядит имеющим все для счастливой жизни, но синяки под глазами только растут, а улыбка выглядит вымученной.             У Арсения Попова есть секрет, о котором никогда не узнает даже всегда понимающий и поддерживающий лучший друг. Потому что не примет, не такое. Потому что Арс - нормальный. А у нормальных мужчин не встает на коллег по сцене, они не ненавидят себя за слабость, надрачивая на фото с полоской чужой кожи, выглянувшей из-под задранной толстовки.             Нормальные мужчины не хранят бережно каждую фотографию с такой родной и любимой, да, блять, л ю б и м о й рожей, не пересматривают по сотне раз все видео, на которых мелькает его длинноногая фигура. Нормальным не бьет по сердцу направленный в сторону взгляд и руки на женской талии. Нормальный Арсений Попов не может быть влюблен в Шастуна Антона.             В Шаста, с почти двумя метрами роста и улыбкой до ушей, согревающей лучше крепкого алкоголя. В Тоху с тонной украшений на запястьях и пальцах. В Тошу, с характером ребенка в теле взрослого пьщего и курящего мужика, с лексиконом матроса или сапожника.             У Арса под ребрами несколько ржавых ножей и незаживающих ран, оставленных каждой необдумано брошенной фразой, а еще чертов магнит, снова и снова притягивающий ближе к худому телу, заставляющий прижаться на огромной сцене, выталкивающий застрявшие в горле шутки-признания, прикрывающий от здравого смысла иррациональную надежду, поднимающую голову от любого встречного действия.             Антон почти уверен, что у него галлюцинации. Почти. Потому что каждый раз спиной чувствует взгляд голубых глаз. Потому что на сцене всегда нужно сделать только половину шага. Потому что нельзя так смотреть и ничего не иметь в виду.             У Антона крылья за спиной и бабочки в животе, подселенные теплыми руками с выступающими венами и длинными пальцами. Такими охуенно красивыми, что неловко мнешься, пытаясь спрятать стояк от собственной девушки когда на глаза попадается одно только фото. На сцене же можно вовсе сойти с ума от невыносимо, невозможно красивого Графа всего, вечно отирающегося где-то рядом, будоража самые тайные и темные желания.             Парень думает, желает, н а д е е т с я, что он в этих желаниях не одинок, но до дрожи в руках и коленках боится о них рассказать. Боится быть непринятым. Боится отказа.             Поэтому раз за разом превращает каждую секунду рядом в провокацию, ожидает хоть какого-то отклика, откровенно залипая на коллегу. Шутки все больше похожи на намеки, пальцы сталкиваются все чаще, а сияющие глаза напротив все ближе. Они столько раз были почти в миллиметре от поцелуя, что знают на вкус дыхание друг друга и помнят каждую черточку, морщинку, пору на лицах. Но поцелуя снова так и не случается и они отворачиваются друг от друга, пряча привычную горечь, разливающуюся внутри.             У Арсения голова болит от невозможности унять раздирающие на части мысли. Неподходящие, несвоевременные, неправильные, н е н о р м а л ь н ы е, они цепляются за давно проигравший в этой битве разум, сдавливают когтистыми лапами заходящееся от волнения сердце. Антон так близко, что воображение само рисует продолжение кадра. Как шатен наклоняется, преодолевая разделяющие сантиметры, прикрывает свои зеленые глаза, пробивающие на вылет грудную клетку и, наконец, целует. Прижимается сухими губами к чужим, искусанным почти до крови, запускает в прическу унизанные кольцами пальцы, позволяя вцепится сведенными руками в свою кофту, притягивая ближе, вытесняя мешающийся сейчас между телами воздух.             Но этого не происходит, вгоняя под кожу новую порцию отравляющей боли, отдающейся в натянутых струнами нервах. Картинка перед глазами настолько яркая, что ей хочется обмануться, принять за воспоминание, но губы по-прежнему сухие и зудят от желания прикоснуться, попробовать на вкус, отслеживая такие одновременно близкие и недосягаемо-далекие черты.       Попову хочется выплеснуть всю свою нежность, затапливающую с головой при виде долговязой фигуры, а еще хочется забрать в единоличное пользование, покрывая укусами-метками длинную шею и выступающие в разрезе слишком свободной кофты ключицы, заявляя несуществующие права. Это противоречие рвет напополам каждый гребанный раз при виде отданных другой объятий и поцелуев, после которых все внимание все равно переключается на Арсения, заставляя верить в собственную важность, значимость для этого человека.             Антону кажется, что он скоро не выдержит. Нарисованная перед глазами сцена такая реальная, что не отпускает уже больше недели, вытравленная на внутренней стороне век как самое нужное, сильное, недосягаемое желание. Антону впервые в жизни действительно хочется прикасаться, отслеживать кончиками подрагивающих пальцев линии чужого тела, такого гибкого, притягивающего взгляд, заставляющего с неприкрытым раздражением смотреть на свою девушку, словно специально очень правильную и подходящую, но не похожую ни одной чертой на все чаще мелькающий в фантазиях силуэт.             Это пытка в двойне мучительней от страха, что каждая позволенная выходка может стать последней. В следующий раз он точно перегнет палку и будет оттолкнут с непониманием и неприязнью. А ему нужнее кислорода эти крупицы самого тяжелого из наркотиков, подсадившего с первой дозы и не отпускавшего ни на секунду уже несколько лет, отравляя существование несбыточными иллюзиями и сладким самообманом. Они оба знают, что так не может длиться вечно, но продолжают балансировать в одной точке, сохраняя никому не нужное расстояние.             Арсений ловит себя на мысли, что минутами, секундами, рядом с Шастом только и живет. Высокий улыбчивый парень затмил собою все старые увлечения и потребности, вдыхая новые силы, подталкивая к новым безумствам одним присутствием. Брюнет не находит себе места в разлуке, доставая постоянными звонками и сообщениями, кажется, бесконечно терпеливого друга. Арсений затаив дыхание ждет, когда трубку просто не возьмут в следующий раз, молчаливо намекая о избыточности такой частой связи. Арсений не знает, что на том конце его голоса ждут иногда сильнее, чем нового дня, по сотне раз проверяя входящие вызовы.             Ни один из них не может решиться, одновременно мучаясь и упиваясь тянущейся тонкой нитью через годы совместной работы связью. Попов тихо ненавидит себя за неспособность сделать уже последний шаг навстречу или развернуться и отпустить рвущее кривыми когтями желание. Антон выискивает в себе все новые и новые недостатки, убеждаясь в собственной непривлекательности и ненужности.             Расставание с девушкой дается легко, срываясь с языка прямо во время очередной попытки наладить расползающиеся по швам отношения романтическим ужином. Парень никогда не понимал как это затертое до дыр клише может помочь вернуть изначально не существовавшую близость, но согласился, не выдерживая лишь под конец, отстраняясь от давно ставших неприятными лица и губ. В спину выстреливают крики и слезы, но он упорно продолжает идти к выходу, чувствуя себя как по завершению бесконечно длинного рабочего дня. Устал. Просто устал от всей окружающей действительности настолько, что хочется выцепить опять страдающего своим дизайнерством в Питере Арса и раскрыть уже душу, вываливая перед брезгливо морщащимся мужчиной свои нелицеприятные внутренности.             Но завтра необходимо быть на съемках, а не страдать от разбитого сердца в обнимку с кофе, алкоголем и сигаретами. А это значит, что телефон откладывается подальше, избегая соблазна набрать хоть несчастное смс, пару слов, обнажающих слишком многое.             В "Студии Союз" на съемках даже в половину не так весело, как на "Импровизации", но вокруг друзья, по-доброму подшучивающие над внешним видом Шаста, впервые за долгое время надевшего джинсы вместо любимых спортивок, а атмосфера невольно расслабляет не смотря на подразумевающийся соревновательных дух. Пока не налетаешь взглядом на знакомое лицо возле звукооператора, обладатель которого по всем правилам вселенной должен сейчас развозить фанатам свои футболки в нескольких часах лета от студии, но сидит здесь, разглядывая затянутые в плотную ткань ноги, потемневшими до синевы глазами.             Арсу кажется, что он захлебывается собственным дыханием, а с подбородка уже закапала слюна. Потому что Антон, и так по меркам Попова преступно красивый, в этих ебанных джинсах выглядит просто как бог, спустившийся на землю ради доведения одного немолодого актера до нервного срыва.             Попов отслеживает глазами каждый шаг Шаста на сцене, провожает каждое его движение, уже не скрываясь, понимая, что в любом случае палится. Да и похуй, главное запомнить, записать на подкорку мозга как можно больше такого Антона. Смущающегося, запинающегося чаще обычного, ощущая на себе голодный взгляд из-за кулис.             У Арсения в голове перегорают все лампочки, а тормоза срывает в момент, когда запыхавшийся Антон поднимает вверх обе руки с зажатыми в них микрофонами, оголяя часть живота под толстовкой и низко сидящий на бедрах ремень. Мужчина срывается с места, боясь, что больше не выдержит, выходит на улицу и закуривает. Руки трясутся, не попадая огоньком зажигалки по сигарете, а первая затяжка выходит слишком глубокой, но со временем он успокаивается, возвращаясь сразу в гримерку, чтобы больше не искушать себя.             Съемки тянутся вдвое больше обычного или это просто нежелание вскрывать застаревший нарыв, проясняя сложившуюся ситуацию, растягивает время как жевательную резинку, позволяя продолжать обманываться, скрываться за привычными стенами карточных домиков из собственных страхов и предположений.             Но все имеет привычку заканчиваться и Шастун оказывается один в гримерке, оставив ребят на сцене и отказавшись посмотреть следующие два мотора. Ему нужно перевести сбившееся дыхание в тишине и найти для себя верную линию поведения с таким Арсом, чей взгляд сложно истолковать неверно. Парень наклоняется, опираясь на кофейный столик, но вскидывается, слыша тихое обреченное "Блять" за спиной.             У Попова радужку не видно за расширившимися зрачками, а дыхание пахнет сигаретами, когда он подходит слишком близко для недоразумения и выдыхает "Прости", исполняя самую давнюю мечту для обоих.             Их поцелуй не похож ни на одну фантазию, но голова начинает кружиться от переизбытка чувств и эмоций, а истосковавшиеся по контакту тела пробирает током от шарящих под одеждой рук. Арс думает, что он сейчас взлетит, когда Антон отвечает, приоткрывая рот, впуская и сплетая в единое целое языки. Арсу кажется, что он падает, сорвав первый стон с поблескивающих от слюны чужих губ, ощущая трущееся о бедро возбуждение.             У Шастуна вакуум в мыслях, и фейерверки перед глазами когда вокруг члена смыкаются все еще прохладные после улицы пальцы. Сил и дыхания не хватает уже даже на стоны, но каждое плавное движение Арсения вырывает из глубины груди полузадушенный скулеж, обрывающийся всхлипом, когда парень кончает под еле слышимое долгожданное признание, чувствуя себя резкой вспышкой сверхновой, вытягивающей силы до подкашивающихся ног и резко обмякающих мышц. Приходить в себя не хочется, но в уши врываются сбивчивые извинения и обещания больше не приближаться, а значит нужно открывать глаза, тут же снова плывя от вида растрепанного и покрасневшего Графа с припухшими губами, ловить за рукав отводящего взгляд мужчину и притягивать обратно, ощущая странную правильность такого положения, стараясь вложить в последующий поцелуй все то, что не выражает высказанное слишком простое "Я тоже тебя люблю, долбоеб".