Смехотворно Близко

Я замечал его раньше… Спокойной походкой он всегда приближался к стойке бара и требовал виски. Немедленно. Его голос — обрывчатая патока, резкая на вкус и в то же время ароматная жидкость, медленно струящаяся с ложки в банку. Жаль, я не вижу его глаз… Наверное они серые, а волосы короткие и жесткие, как у большей части мужчин в этом городе. Он уже не юнец. Ему за тридцать где-то, может больше. Он источает взрослость… Его я различу из всех людей на свете, того, кто издает аромат не такой как это место — табака, мочи и алкоголя, а иной, более уютный — ландыша, крема для обуви и лосьона после бритья. Я всегда хотел чтобы он подошел к моему столику и спросил: «У Вас свободно?», сел и медленно потягивал столь любимое темное пиво, заедая неимоверно пахучими мариноваными яйцами, которые я терпеть не могу, но все равно боготворю их аромат. Он связывает меня с ним. Увы, этого не происходит. Он либо проходит мимо, оставляя меня наедине с вздыхающим рядом Одиночеством, либо вообще садится у бара. И каждый день я ухожу, постукивая тростью о дощатый пол, а мое Одиночество следует за мной по пятам, щетинится темными перьями и зубоскалит, обнимая меня со спины. Оно знает что я — одинок, чувствует что вскоре на славу попирует, ибо не видящий в жизни смысла человек, как правило жмёт руку Суициду и уходит вместе с ним в прекрасный мир, окутаный тьмой и загадками. Одиночество поедает мне сердце, ждет когда оно перестанет биться и можно будет с удовольствием сожрать все то что к нему прилагается. А я живу. Назло. Смешно даже… — У тебя свободно? Можно сесть?! — его голос заставляет меня вскинуть голову и сглотнуть. Да! Да, конечно можно! Садись рядом, бери что хочешь, можешь даже забрать меня, переломить пополам и сунуть запазуху, я готов на все, только… — Присаживайтесь. — киваю я, а внутри все расцвести готово. Мне страшно, ладони мгновенно покрываются испариной, а в животе начинает щекотать. Одиночество чуть отсаживается, пугаясь моей реакции, но скалить клыки не прекращает, только темнеет, принимая цвет того, что я вижу каждодневно. Цвет пустоты… Он молчит неимоверно долго, лишь издает звуки: шуршит курткой, отхлебывает пиво и стучит бокалом о дубовый стол. А мне так хорошо сейчас… Я не вижу, знаю — он любит отковыривать белок с яйца и выедать сначала желток, он мусорит вокруг тарелки во время еды, а еще совсем не курит. Я касался однажды места где он сидел, а потом всю ночь не мог уснуть пытаясь представить как это выглядит, вспоминая отнятые у меня цвета и лица… — Пацан, ты чё?.. — в его голосе — недоумение. Я слишком долго смотрю в одну точку? Он не знает? Он не знает… Я всегда ухожу после, боясь быть разоблаченым и обсмееным. — Простите… — я резко вскакиваю, смахивая свой стакан на пол. Я ощущаю это физически — холодное стекло на мгновение касается запястья и скользит по гладкому лакированому столу. Зажмурившись я даже прекращаю дышать в готовности услышать звон разбитого стекла, но его не следует. — Ты чё, слепой, а? — почти зло цедит знакомый незнакомец и ставит пойманый стакан обратно, а я отступаю. " — Он не знает. Не знает…» — успокаиваю я себя, хватаясь за спинку скамьи. — Да… — просто отвечаю я. А что еще можно сказать? Одиночество смеется надрывно и долго, тычет в меня пальцем и, разинув огромную пасть, скалится еще шире. Оно пользуется возникшей заминкой чтобы вновь унизить меня… — Да ты издеваешься! — кажется он подскакивает на ноги и я чувствую как мои кроссовки отрываются от земли, а рубашка собирается под горлом. Он сильный и пахнет просто потрясающе… Боже, я даже буду счастлив если он меня ударит. Нет, нет, не так! Пусть лучше он убьет меня. Я готов… Прямо сейчас я хочу умереть от его рук, почувствовать как сильные пальцы сжимают мою шею, как уплывает разум, прощаясь с идущей кругом головой и кислородным голоданием. Я буду счастлив умереть от его рук… — Эй, Лен. Пацан действительно слеп как крот. — вмешивается кто-то. Нет, не надо… Не отпускай меня… Выдохни еще раз. Хочу почувствовать какое оно теплое, твое дыханье, и как сильно ты пахнешь столь ненавистными мне яйцами и чертовым темным пивом. Как же ты близко… И как хотелось бы сейчас просто увидеть тебя, на один-единственный миг, чтобы момент как скриншот — отпечатался в памяти и никогда не забылся. Чтобы как пятно флюоресцента в темной комнате без окон, дверей или лампочек. Чтобы до самой смерти. Но это невозможно и мне от этого неимоверно тяжело. — Мужик, оставь его, серьезно… — одна его рука отпускает мою рубашку, вторая — ставит на место. Покачиваюсь… Одиночество щурит глаза, цокает когтями по столу, но уже не смеется, только привычно блестит белоснежными, острыми как бритва клыками. — Извини… — он неловко сует мне в руки трость. Ручка холодит пальцы и отрезвляет разум. — Давай провожу? Где живешь? — Линкольн девятнадцать… — Частный дом? Во мне все кипит… — Да. Да, частный. — Хорошо, пошли. Вот, возьми меня за руку. Неловко касаюсь его локтя пальцами и обхватываю его крепче. Теплый и куртка шуршит… Как я и представлял. — Ну вот, молодец. Ты извини что так вышло, ладно? Я не со зла, просто день тяжелый. Голос у него такой…мягкий. Только что я мечтал умереть у него в руках, а теперь хочу слушать его баритон вечность. Верно мама говорила — я непостоянный. Улыбаюсь. Одиночество распахивает глаза, бьет кулаком по столу и замирает в удивлении. Оно не видело меня счастливым… Никогда. Я выхожу из бара об руку с человеком, о котором грезил плочти год подряд. За моей спиной — Одиночество, ему не нравится что этот человек трогает меня, не нравится что я начал улыбаться. — Так ты и правда слепой… — тянет знакомый незнакомец. Киваю и словно в доказательство своих слов — трогаю тростью пространство перед собою. — Это случилось когда мне было девятнадцать. Юношеский максимализм — любил гулять по ночам. До того догулялся, что избили в подворотне — им не понравилось что у меня была дорогая куртка. Битой прошлись по затылку и темечку, теперь я вот такой. Одиночество хмыкнуло и прикрыло глаза, выражая этим свое недовольство моей открытостью. А я не мог ему лгать. Мы шли очень долго, Леонард не спешил, он размеренно шагал рядом, а я сжимал пальцами болоний на его рукаве. Наконец молчание стало невыносимым. — Ты любишь ландыши… — зачем-то прошептал я, уповая на то что он меня не услышит. Услышал… — Люблю. — ответил он. А ветер подхватил это простое слово, что вызвало во мне дрожь, и поиграв им, выбросил мне под ноги, инертивно я переступил невидимую преграду и продолжил идти дальше. Зачем?.. — А еще ты чистишь туфли лаком для обуви, любишь отковыривать белок от желтка, даже летом носишь куртку и совсем не ешь сладкого. — повисла пауза, мимо проехал автомобиль, а я шагнул вперед, увлекая незнакомца за собой и продолжил… Мне было не все равно что он обо мне подумает, но тем не менее я, возможно, касаюсь его в первый и последний раз своей никчемной жизни. Хочу, чтобы он знал все что я чувствую. — Настукиваешь джаз, когда раздражен, часто щелкаешь пальцами, никогда не допиваешь до дна кружки что бы не пил, а еще… Еще у тебя есть ребенок. Лишь догадка, но я заметил это давно. Периодически он приносил в бар аромат детских духов и фруктовых конфет… Одиночество подступило ближе, желая быть первым кто услышит ответ на мучающий меня вопрос, а после, уже дома, продолжить насмехаться надо мною… — Сестра. — простое слово, но мое сердце ликует. Точнее — его остатки. — Мое имя — Леонард. Сестру зовут Лизой. Ей всего одиннадцать, а я занимаюсь ее воспитанием. Живем вдвоем… Откуда ты столько обо мне знаешь? Мы останавливаемся. Наверное он смотрит на меня. Неимоверно долго я тяну с ответом. Одиночество смотрит на меня одним глазом, рыкает и бьет хвостом по земле. Оно боится чего-то. Боится исчезнуть! В моей душе — надежда на счастливый исход, в мыслях рисуются совершенно сумасшедшие картинки того как мы с Леонардом живем вместе, как я каждое утро вдыхаю его аромат, а он гладит мои волосы и касается губами век. — Я каждый день сидел в баре и ждал тебя. Покидал его только тогда когда ты уходил, и… Я почти не дышу, он тоже… Ощущаю знакомый запах — бензин, тополь и выпечка. Так пахнет моя улица. — Что? Молчим. Он отцепляет мои пальцы от своей куртки, но я пытаюсь схватить ее снова. Сжимаю их… В ладони — пустота. — Я люблю тебя. С того самого дня как ощутил твой аромат. Я слепой, но… — Так ты педик?! — звук отдаляющегося шага. Он отступил… Боже, зачем я сказал?! — Нет, нет! Прости, я не буду… — Не, Пацан, ты прости конечно, но я не пидор. — его голос, словно ветер — уходит вдаль, — Тронешь меня или сестру — изобью дополнительно. Не только ослепнешь, но и как ходить забудешь. Понял?! Внутри меня все холодеет, к горлу подступает тошнота, пальцы — словно роботизированные руки пытаются поймать уже ушедшего человека, увы, сделать это им не дано. — Нет, нет! Постой, умоляю! Я никогда больше не признаюсь, подожди! Не люби меня! Я не просил твоей любви. Даже не смел. Просто останься рядом. Позволь мне… — воздух в легких заканчивается и я оседаю на тротуар. Он уже меня не слышит. Он ушел. -…позволь просто быть с тобой. Еще чуть-чуть… Немножечко… Леонард… — его имя я произношу еле слышно. Одиночество скулит и нежно обнимает мои плечи. Его глаза полны печали — ему жаль меня… Впервые за много месяцев я позволяю себе разрыдаться: позабыв о людях что жили поотдаль меня я кричал и плакал, виня и ненавидя себя за слабость и неумение держать язык за зубами. Он посмеется и забудет обо мне, может будет рассказывать друзьям о дурном колеке который так безумно полюбил его, и которому он героически отказал, назвав «педиком». Кто-то его поддержит, а кто-то назовет бездушным. Сейчас мне было плевать — я кое-как выпутался из рук Одиночества и ввалился в дом. Кое-как нашел в ванной аптечку, там же набрал в кружку для зубных щеток воды и вывалив в руку три разнообразных упаковки лекарств, запихнул их в рот, запив приготовленной жидкостью. Одиночество жадно облизывалось, пританцивывая вокруг меня и потирая две пары когтистых рук… Как жаль что я больше не увижу Леонарда, ведь сознание уже уплывает, покидая бренную, слепую тушку… Очень медленно я успеваю дойти до постели и, не раздеваясь, накрываюсь теплым одеялом. Холодно… Я умер, но даже не знаю, накинулось ли на мое тело обезумевшее от голода Одиночество или пожалело, решив подыскать другую пищу… Мне было всё равно. В моих мыслях был лишь он — Леонард. Человек, что заполнил всю мою непроглядно-черную жизнь. Он не знал что являлся моим миром, а потому так легко его и разрушил… Я не злился на него, ибо он и предполагать не мог что станет для кого-то настолько важным, но искренне надеюсь что больше таких ошибок не повторит. Я замечал его раньше… Спокойной походкой он всегда приближался к стойке бара и требовал виски…