pod welnianym kocem

      Сигаретный дым смывает с его губ вкус Поттера.       Сколько сигарет он выкурил той ночью?       Он всегда считал их, оставшись наедине с собой — как мамочка в детстве: sigaretka za papu, sigaretka za dyadyu. А потом — перестал: в жизнь ворвался Тео в этом идеальном я-хороший-мальчик свитере, прямиком из далёкого Нью-Йорка — города чужих грёз, такого огромного, что Борис, наверное, с ума бы сошёл, особенно после их с Поттером укуренного и всеми забытого королевства — пустых домов, где они были предоставлены лишь самим себе. Рядом с ним мысли были слишком драгоценны и Борис, пьяный, весёлый, спускал их с цепей, чтобы они вгрызались в Тео: в его худое знакомое тело, в его израненную детскую душу.       Не считал, сегодня тоже не считает.       В предрассветном угашенном забвении прикуривает, поёт детские песни на польском. Борис узнал её от бабушки своего лучшего друга из начальной школы — "Śpij laleczko". Он как обычно фальшивит, но поёт dushevno. По крайней мере, так сказал ему Поттер: “Как Наташа Ростова”. Так это обычно и случается: Тео слушает, сняв очки и закрыв глаза, словно готовится ко сну; качается из стороны в сторону, как в колыбели: на грани сладкого сновидения и леденящего кошмара — никогда не угадаешь, проспит ли он спокойно до утра или в страхе вскочит с кровати посреди ночи. Но вырубается всегда на раз-два, настоящий ребёнок.       Борис медленно поднимает руку: хочет убрать с лица Поттера волосы, посмотреть, как странно дрожат веки, пока Тео маячит между реальностью и ночным забытьём.       Смотрит в сторону.       Нервно улыбается: уголок губ дёргается вверх, словно щёку свело.       Тео, конечно, тут нет.       Наверное, поэтому рядом так прохладно, как будто под боком не пустота, а покойник, не способный дать ничего, кроме бездыханной, бесконечной тоски.       Одиночество резко — будто холодной водой окатило — приводит в чувство: глаза видят дальше сигаретного дыма.       Борис зажмуривается и со всей силой прикладывается затылком об стену, так, что на мгновение теряется в пространстве от тупой боли: немеет, слепнет. Шипит:       — Idiot. Proklyatiy idiot.       Он в комнате Поттера — вернулся сюда, когда проводил его. Жмурится. Окна выходят на восток, и солнце всегда кажется больше и ярче. Но он разве смотрел на это солнце?       Кажется, что это было тысячу лет назад…       Поттер хмурился, не мог ничего разглядеть без очков, пинался ногами, когда не мог разбудить Бориса; они надевали первые более или менее чистые футболки, валяющиеся на полу (на улице жара), чистили зубы одной щёткой на двоих — собирались в школу и, конечно, не говорили об этом. Тео молчал: ночью он вскочил с кровати, задыхался, обнимал себя так, будто хотел сломать себе кости. Борис молчал тоже: расцепил его руки — нежные днём, но пугливые, жестокие ночью — и позволил вжаться в собственное тело. Было почти не больно, хотя утром в ванной он заметил на боках наливающиеся синяки. Они успокаивали себя звуками пыльного уличного ветра. Борис запустил пальцы в его мягкие волосы, гладил по спине (на ней двенадцать родинок — одна на каждый месяц). Он уложил его обратно в постель, целовал узкую безволосую грудь, впалый живот. Так это обычно и случалось. Тео глубоко дышал и не издавал ни звука, тянулся навстречу ласкам, руками, грудью, бёдрами. Борис знал, что он такой лишь для него одного: послушный, тёплый, податливый. И что ни с кем, кроме него не трахается. В отличие от Бориса, конечно. Котку была его “лучшей девочкой”, “такой горячей” и “Gospodi blyat bozhe”. Он трындел с ней в постели как не в себя. С Тео он молчал. К чему слова? Тихо, быстро и так, будто ничего не произошло — вот как у них это происходило из одной безликой ночи в другую, такую же безликую. Лишь луна каждый раз подглядывала за ними — единственный их свидетель.       Он злится и резко встаёт с кровати, в глазах темнеет. Солнце — бесполезное! — светит в оставленную Поттером комнату. Так это обычно и случается, люди просто исчезают. Он видит их в последний раз перед тем, как сесть в самолёт. А теперь стоит тут, среди покинутых вещей (носки, полотенце, книги из библиотеки), kak durak. Like a fool — говорят в Америке. “Durakami zemlya polnitsa” — говорит отец.       И кто он, если не дурак? Он отдал своего Поттера. Сам смотрел, как он собирал вещи. Что возьмёт, что оставит? Что будет о нём вспоминать? Как Борис материл его на русском? как тащил его под воду? как не поехал с ним в Нью-Йорк? Вот это болезненно-жалкое воспоминание — поцелуй Иуды? Его распнёт мегаполис. Осознание этого как падение в пропасть. Падение непрощённого.       Почти со слезами на глазах Борис хватает с пола футболку, его, но Поттер, казалось, носил её чаще. Пахнет им: сигаретами и дешёвым мылом, как в отделе хозяйственных товаров. Выбегает из комнаты, у лестницы останавливается. Спускается по ней тихонечко, чтобы не разбудить Ксандру. Каждая ступенька — пункт его плана на ближайшее обозримое будущее. Спиздить из магазина завтрак. Забить на школу. После полудня заскочить к Котку. Надеть футболку из комнаты Тео и трахаться с ней, пока в глазах от бессилия не потемнеет. Достать водку и распить один на один с собственной безнадёжностью.       Выбегает на улицу.       Почти трезвый.       Остатки прихода тратит на улыбку: воображает, что вечером завалится к Поттеру смотреть “За пригоршню долларов”.       Сигарета дотлевает и обжигает пальцы.