Вопреки обещанию / Against promise

I. «Никогда не веди себя недостойно. Никогда не лги. Никогда не будь жестоким». — Чарльз Диккенс, «Дэвид Копперфильд»

Она бросила Кардана, когда ему было три года. Он почти не помнил своей матери: высокой, темноволосой, красивой; едва ли помнил что-то, кроме этого. «Она добрая», — как-то рассказал ему придворный. «Умная». Мама была доброй и умной. И она бросила его. Не заглянула к сыну перед тем, как навела порядок в своих покоях и сбежала, самолично отправившись в изгнание за тридевять земель от Двора. Поэтому Кардана растили служанки и няньки: те, в чьих глаза его боль была истерикой, а смятение — глупостью. Те, что видели в нем всего лишь шестого сына Верховного короля, мальчишку, которому вообще повезло родиться на свет. Он ничтожество, перешептывались они между собой. Всего-навсего принц. «Всего-навсего принц». Как будто принцы встречаются сплошь и рядом. «Всего-навсего принц». Но Кардан терпел. В том возрасте он мало чем мог себя занять: спал, ел в замке Элдреда и ходил на уроки. Со временем он обзавелся компанией друзей. Союзников. Среди них была Никасия — симпатичная девочка, которая выросла красивой свирепой девушкой. Валериан — глупец, который вырос бесчеловечным кретином. Локк — тихоня, который вырос обманщиком. И Кардан. Кардан был добрым ребенком. Кардан вырос жестоким.

II. «Кто вопросов не задает, тот лжи не слышит». — Чарльз Диккенс, «Большие надежды»

Он следит за пиром со своего места в конце стола. Заезжий придворный с аппетитом уминает кусок птичьего пирога; советники болтают друг с другом. Кардан видит Никасию, ее синие волосы ярко блестят в сиянии свечей, видит и Локка: тот опасно улыбается, а огненная копна в тусклом освещении кажется еще более рыжей. А чуть левее Кардан замечает ее. Он слышал, как они втихомолку называют ее. «Джуд — творец королей», говорят они с благоговением. Со страхом, даже отвращением. Это она короновала его. Что, конечно, заблуждение — короновал его Оук. Оук, который даже не знал, что делал. Мальчишка жил себе припеваючи в мире смертных. Кардан крепче сжимает подлокотник. А вот он знал. Знал о всех сторонах этой игры и пешках, расставленных перед ним. Он пристально наблюдает за девушкой. Не за девчонкой, не за смертной. За девушкой. Когда-то они с ней были детьми, теперь — нет. Она подносит бокал к губам, в нем вода — не вино — и, отпив совсем немного, разворачивается к лорду рядом с ней. Приоткрыв рот, Джуд натянуто смеется и переводит взгляд на Кардана; мышцы ее челюсти едва заметно напрягаются. Кардан поднимает кубок в насмешливом жесте и делает большой глоток. Отвратительно-сладкое вино обжигает горло. Джуд все еще не сводит с него глаз, когда он опускает чашу на стол.

III. «Сердце разбито. Ты думаешь, ты умрешь, но ты продолжаешь жить… день за днём, каждый хуже предыдущего». — Чарльз Диккенс, «Большие надежды»

Слово слетает у нее с губ, погребенное под градом стрел. — Нет. Одного крохотного слога хватает, чтобы Кардан застыл на месте. — Прости? Прислонившись к стене, она смотрит на него снизу вверх, ее рука медленно соскальзывает у него с шеи. Приходится немного наклониться, чтобы найти ее глаза. Одной рукой он все еще упирается в стену позади нее. — Нам не стоит этого делать. Он с трудом сглатывает ком в горле. — Почему? — Я… — Он замечает ее внутреннюю борьбу, невысказанную правду: «Мне хочется этого также, как и тебе». — …мы не можем. Не можем, и все. — Я спрашиваю почему, Джуд. Она вздрагивает от того, как он произносит ее имя. Они оба вздрагивают. Джуд отворачивается от него, прижимается щекой к холодному камню. Кардан снова заставляет посмотреть на себя, слегка приподнимает ее лицо пальцами за подбородок. — Джуд. И тогда она смотрит на него, смотрит ему прямо в глаза. — Не произноси мое имя так. Кардан подается навстречу. — Как? — вполголоса бормочет он. Джуд застывает, когда он приближается, а его пальцы спускаются достаточно низко, чтобы легонько задеть ее талию. Его дыхание согревает щеку. — Как «так»? Слова практически рассеиваются, когда их губы встречаются в пламени ярого неповиновения. — Как будто тебе не все равно.

IV. «Если есть в жизни настоящая любовь, то это она». — Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

Он не в силах смотреть на нее. Джуд спит, подтянув одеяло к самой груди, запутавшись ногами в простынях. Руки инстинктивно сложены на его стороне постели, словно он все еще рядом, готовый ее обнять. Когда Кардан проснулся, она вплотную прижималась к нему: он ощущал мягкость ее кожи и то, как Джуд макушкой упиралась ему под подбородок. Когда Кардан проснулся, ее ноги переплетались с его, а простыни, вместе с одеялами сбились под ними. Когда Кардан проснулся, его захлестнули воспоминания о прошлой ночи: о том, какая она на вкус, ее губы, ее стоны… Она, она, она. Он любуется ей: каждой восхитительной чертой, морщинкой, вздохом. Любуется Бог знает сколько времени, возможно, несколько часов, дней, лет. Любуется, сколько хватает выдержки, пока от одного ее вида не становится невыносимо. Пока не заставляет себя отвернуться, высвободиться из ее объятий, сесть на край кровати. Кардан прячет лицо в ладонях, упирается локтями в бедра. Сердце бьется где-то в желудке. Он замирает в таком положении, пока… — Долго он порол тебя? — Годами, — хрипло отзывается он. Кардан вздрагивает, спиной чувствуя прикосновение ее пальцев — они прослеживают белесые шрамы, уродующие его кожу. Интересно, понимал ли брат, что они никогда не заживут до конца? Что, оставляя рубцы, он еще больше подрывал репутацию Кардана? Что фейри совершенны, а Кардан таким не уродился? Что после всех этих порок он никогда не будет прежним? Его обнимают за талию и прижимаются щекой к спине. Кардан накрывает ладонь Джуд своей и чуть поворачивается, взбегает пальцами по ее обнаженным бокам, заглядывает ей в глаза: почти такие же темные, как и его. Минувшей ночью они не щадили друг друга, но сейчас… сейчас все совсем по-другому. Кардан прижимается к ее лбу своим. Он так близко, что ощущает исходящее от нее тепло. Что-то давит ему на затылок — ее рука, — и привлекает ближе. Едва ли он смел грезить, надеяться хоть на что-то, отдаленно напоминающее это. Их окутывает тишина. Блаженная, утешающая тишина.

V. «Я люблю без поощрения, без надежды, наперекор разуму, собственному счастью и душевному покою». — Чарльз Диккенс, «Большие Надежды»

Она просыпается в холодном поту. Джуд мечется во сне, в горле пересохло от крика. Кардан тоже не спит: его рука вся красная от того, как сильно она ее расцарапала. Он окликает ее по имени снова и снова, пока она наконец не внимает ему. У нее в глазах стоит одна лишь боль. Кардан притягивает ее к себе, и она снова находит покой в его руках. Ее тело сотрясает дрожь, она вцепляется пальцами ему в грудь… Мягко? Нежно? Нет, нежность Джуд не присуща. Совершенно. — Я убила его. — Слова вырываются у нее на выдохе, словно мысль, уходящая в землю. — Я убила его. Врагов у Джуд хватает, но Кардан догадывается, о ком речь. Знает. — Он был глупцом. Ничто в нем не оплакивает Валериана. Ничто в нем не считает его личной утратой. Такова природа фейри. Ее взгляд по-прежнему устремлен в пустоту. — И все же. «И все же». Сколько раз он слышал, как эти слова срывались с людских уст? Сколько раз он слышал, как Никасия лила слезы из-за потери собственного Двора? Они не считают меня своей принцессой, и все же… Сколько раз он слышал, как Локк хитрил? Она сказала, я ей не нравлюсь, и все же… Сколько раз он говорил их сам себе? Моя мать бросила меня, и все же… Мой отец не обращал на меня внимания, и все же… Балекин сек меня до крови, и все же… А сейчас он слышит их от Джуд. — Что «и все же»? — грубо, вполголоса произносит он. — А? Да, он был кем-то, дальше что? Он едва тебя не убил, чуть на тот свет не отправил. Он… — На этих словах Кардан сглатывает, невыразимая ярость опустошает его разум. Джуд оторопело смотрит на него. — Да, он был чьим-то другом, — мягко произносит он. — Все мы… дороги кому-то. А он? Кому дорог он? Ни матери, ни отцу, ни семье — тому, что от нее осталось. Значит… — И ты тоже. — Ее слова отдаются дыханием у него на шее. Кардан содрогается. — Ты тоже кое-кому дорог. — Кому, дорогая? — Мне.