Сердце-обличитель

***

      Перед глазами комната идёт разноцветными пятнами. Всё кажется таким гибким, тягучим, как пластилин, особенно собственное тело. Руки и ноги шевелятся как по приказу кукольника. А марионетка послушно дёргается, следуя ниточкам.       Борис отвешивает хлёсткую пощечину, и моя голова заваливается набок. Я улыбаюсь. На душе ни холодно, ни жарко. Даже следа от лёгкого удара не ощущаю, хотя щека и вспыхивает.       — Ты просто в хламину. Сколько пальцев я показываю?       Спокойно взлетает перед моими глазами его средний палец, и я прыскаю. Сейчас всё офигеть какое весёлое.       Хватаюсь за его фак и крепко держу в ладони. Борис хмурится и неловко, непонимающе бегает глазами снизу вверх, с его руки до моих пальцев, которыми я вцепился в его, как утопающий цепляется за соломинку.       Душит смех, но на лице ни смешинки. Мне хочется прощупать почву, поприкалываться над ним. Посмотреть, насколько я могу прогнуть.       Я же в х л а м. Мне всё море по колено.       Переворачиваю его ладонь внутренней стороной, будто гадать собираюсь. Борис рядом даже не шелохнётся, только рот чуть приоткрыл.       — Хочешь секрет? — глажу его тонкую прозрачную кожу подушечками пальцев, — у тебя от него крышу сорвёт.       — Поттер, давай мы спать уже ляжем, ты меня малость пугаешь.       Он хочет вырвать свою руку, но я грубовато притягиваю обратно, к груди, сам кладу на сердце.       Оно бухает волнительными ударами, накачанное до отвала наркотой. Как зверёк напуганный рвётся наружу, пробивается сквозь клетку, но раз за разом ударяется о прутья, отскакивает назад. Оно обличает меня, обнажает все мои настоящие чувства. В присутствии Бориса просто с ума сходит, и сейчас это скрыть невозможно. Сдаётся мне, всё он слышит. Оно клокочет почти что в его руке, как тут проигнорируешь такой фактик.       — Не думал, что это дерьмо унесёт тебя так быстро.       Шепчет рядом Борис, сам с собой разговаривая, виновато, будто на правах старшего брата, потупляет взор.       Бедный несчастный Тео опять гасится, опять жрёт таблетки как аскорбинки и вливает горький алкоголь, уже даже не морщась. Как заядлый алкоголик в свои неполные шестнадцать.       Как же бедняге Тео помочь? Как очистить туман, обволакивающий, поглощающий, в котором запросто потерять себя, в котором всё кажется таким черным? Непроглядным. Безнадёжным.       Без всякой задней мысли хватаю его за кисть и подношу к своему лицу. Пальцы, как паутинки, тонкие, прозрачные. И к ним также всё липнет, вдруг что. Удивительно ловкие. Мои губы сами тянутся к ним, и когда я мягко касаюсь первой подушечки, второй, третьей, Павликовский волнительно вздрагивает и с шумом выдыхает воздух. Ему нравится? Он злится? Ненавидит меня? У меня нет времени проверить это, я, опустив голову, вожу губами по его шероховатой ладони, линиям судьбы, жизни, любви. Любви. Что за бред. Как можно по этим разрезам на коже понять хоть что-то. Всё же так неустойчиво. Я вот сейчас могу сделать с ним что угодно, сжать его за горло, задушить, опрокинуть на спину. Поцеловать. Что угодно. Там такое написано на этих чёрточках? Это судьбой предначертано?       Ладонь Бориса чуть подрагивает, и чем больше смущается он, тем больше кроет меня. Не делай того, что потом не сможешь исправить. Вспоминаю я фразу, сказанную мне кем-то, но по телу растекается такая нега, такое спокойствие, приобретённое с каждым украденным без спроса поцелуем, что пошло оно.       Борис уже не пресекает меня, не пытается уложить спать. Держит на весу ладонь, как бродяга протягивает руку за милостыней. Так собака ластится к людям, лишённая заботы. Бездомный путник, не нашедший приюта, покоя, нигде на этой земле. Поэтому пытается воспарить в другое место, выше, чище, разумом перенестись куда-то, где безопасно. Где не ноет каждый раз, как только открываешь глаза. В лучший мир, подаренный приходом. Пусть это и иллюзия.       Мы сидим по-турецки на полу, он в моей растянутой выцветшей футболке, на ногах огромные батины штаны, и сам он весь, с ног до головы пропах мной. Моим домом, моей семьёй, моей одеждой. Он всегда здесь жил. Кажется, без Бориса и жизни-то другой у меня не было. Если бы не острые, бьющиеся в истерике мысли о маме, я бы и, правда, поверил, что он был со мной всегда. Как друг, как плод воображения. Как опора, охуеть какая неустойчивая, и которой самой нужна помощь. Борис как пробитый надувной круг. Накинуть - накинули, но на воде долго не продержимся. И чувствую, как уже иду камнем на дно.       Скольжу кончиком языка по фаланге, рисую пьяные признания и тут же запечатываю этот постыдный жест крохотным поцелуем. Снова облизываю и снова целую.       — Ну и лютую же дичь ты творишь, когда под кайфом, — хрипло, совершенно не протестующе вырывается у Бориса. Я слышу восхищённые нотки в его голосе, и поднимаю на него глаза:       — Тебе не нравится?       Я на секундочку забываю, что хотел ему сказать. Что планировал-то совсем другое, что вечер должен был пойти по иному сценарию. Но когда Павликовский придвигается чуть ближе и врезается своим напряжённым, томным взглядом, многое как-то отходит на потом. П о з ж е.       — Мне прекратить? — снова спрашиваю и вижу, как молниеносно Боря качает головой влево-вправо. Как ребёнок совсем, который до смерти боится, что у него отнимут игрушку. Вот и Борис сам уже сжимает мои пальцы, чтобы я никуда не сдвинулся, не позволил этому туману развеяться.       Он осторожно, как возле клетки с тигром, тянет ко мне руку и скользит кончиком большого пальца по щеке. Там, где пару минут (часов/дней/лет, время перестало иметь значение) назад оставил след от удара.       — Ты в курсе, что я могу сделать с тобой всё, что угодно? У тебя напрочь отшибает память. Наутро ты это даже не вспомнишь.       То ли облегчение в голосе, то ли немая просьба. Смотри, осторожно. Я ведь тоже чокнутый.       У него и на половину не такие демоны танцуют на плечах, как у меня. Он делает всё это, чтобы повеселиться. Я же чтобы навредить себе.       — Рискни. Обещаю, что не забуду.       Борис хмыкает, неверяще качая головой. Скорее всего, подобный разговор уже был. Скорее всего, я не впервой уже сижу перед ним как на суде, с искореженной душой нараспашку. На, возьми. Я сам её бросаю тебе под ноги. Без понятия, что с ней делать, она еле живая.       Борис дрожит, отчего волосы смешно подпрыгивают на голове, будто выплясывают собственный ритуальный танец. Отчего он дрожит, чего боится? Всё ведь так быстротечно. И хорошее, и плохое.       Я обхватываю его двумя руками за голову и с силой сжимаю. Тычусь лбом к его лбу и умоляюще, заискивающе заглядываю в глаза. Будто бы он может мне помочь. Будто бы и не в его глазах отражается моё же отчаяние, непонимание происходящего. Что делать, куда бежать? Раз зашёл в воду, то прыгай со всей страстностью. Или вовсе оставайся на берегу.       Я рывком накрываю его губы, мокрые, холодные, и пару секунд не дышу. Мне кажется, что это уже было, что я уже ощущал что-то подобное. Сердце подсказывает, что ему не в новинку так выскакивать из груди, отплясывать чечётку, когда руки Бориса, жадные, голодные, обхватывают в талии и тянут на себя. Мне кажется, что я привык сидеть на нём так, забравшись на бедра, обхватив ногами. Так уютно, так по-родному, что тело само льнёт по привычке. Оно уже знает, что нужно делать.       Борис всё делает с такой отдачей, как в последний раз. И целуется так же, с упоением, рвением, будто ему медаль за это дадут. Он в целом так к жизни относится. Растрынькивает себя налево и направо. Отдаётся всей душой, а уже потом думает.       Трепет захлёстывает меня от макушки до кончиков пальцев. Всё так осторожно, нежно, и этого мне вообще-вообще не понять. Чтобы шалопай Борис вёл себя с кем-то, как с хрустальной куклой? Не думает же он, что я рассыплюсь у него в руках, растаю, как сахарный?       Когда он появился рядом в самый первый день в школе, дерзкий, смело оставляющий комментарии на уроке, язык как помело, меня это жутко так отпугивало. Типичный хулиган. Не самая подходящая компания. Особенно в моём прежнем состоянии.       Но сейчас это не тот Борис, который прыскает ядом, которому палец в рот не клади - откусит по локоть. Сейчас это и не Борис вовсе. Б о р я. Хрупкий и очень ранимый.       И его не хочется ломать. Хочется прижать к себе и держать крепко-крепко, охранять, оберегать любой ценой. Такое же чувство накатывает, когда на плечо случайно тебе усядется бабочка. Только не касайся. Иначе слетит пыльца, и насекомое больше не взлетит. Не калечь.       Борис такой же. Не лезь слишком глубоко, иначе вскопаешь, высунешь на поверхность что-то очень болезненное.       Не знаю, знает ли Борис, что он первый, с кем я поцеловался. Не по глупости, как он любит чмокать, а по-настоящему, как сейчас. Чтобы перед глазами звёзды взрывались, а горло давилось всхлипами, стонами, глубокими, почти обречёнными.       Борис зарывается руками в мои волосы и бормочет что-то неразборчивое.       — По-английски говори, мать твою.       Шепчу ему и снова целую в уголок губы. Неуклюжим, резким движением пытается сорвать с меня свитер, но я запутываюсь на вороте. И куда он только спешит, куда так торопится? У нас вся ночь впереди. Будто я Золушка какая, и чары развеются, когда настанет утро.       — Эй, поспокойнее, — мягко отталкиваю его руки и сам стаскиваю свитер, за ним футболку. Остаюсь в одних штанах, и вижу, как колеблется Борис. Обдолбанные глаза никак не сфокусируются на чём-то одном. Лохматый и взъерошенный как домовёнок Кузя из того советского мультика, что он мне показывал. И выражение лица такое же потерянное.       — Ходь сюди*, — тяну его на себя и улыбаюсь его нерешительности. Всё-таки ради него парочкой украинских фраз я располагаю.       — Что ты хотел мне сказать? — лицо Бориса в миллиметре от моего, бледное, худющее. Самый яркий элемент на лице - губы. Кроваво-красные, сочные как вишня. И на вкус такие же сладкие.       — Потом. Всё потом.       Не даю ему договорить, опрокидываю на спину и ложусь сверху. На твёрдом полу неудобно, холодно, но мы не жалуемся.       Я не самый опытный любовник и не самый раскованный человек, но под наркотиком, с Борисом под боком, открывается другой Тео, другой Декер, который живёт моментом. Ведь иногда важна лишь секунда. Она может изменить всё.       Сам стаскиваю мягкие домашние штаны, которые мой отец ему отдал, и застываю. А дальше-то что?       — Видел бы ты своё лицо, Поттер, — улыбается Борис. Беззлобно, с умилением. — Дай-ка я разрулю это.       Переворачивает нас местами, и я вздрагиваю, когда голая спина касается пола. Он нависает надо мной и, наверное, моё смущение теперь ему придаёт сил. Одно дело поцеловать кого-то по-пьяному. Но совсем другое - действительно открыться, довериться кому-то. Впустить кого-то.       — Я не причиню тебе боль. Не сегодня.       Не успеваю до конца обдумать, что это значит, как дыхание резко перехватывает, когда ледяные, загребущие пальцы тянутся вниз.       Борис по-мальчишески, чисто, ярко улыбается мне, внимательно смотрит в лицо, а я не могу выдержать этого взгляда. Глаза закатываются от удовольствия, а из горла рвётся стон болезненного облегчения. В голову внезапно приходит слишком чудная идея.       — Скажи что-нибудь. Что-нибудь на своём языке.       Борис сжимает руку сильнее, и я выгибаюсь, пытаюсь подстроиться под его ритм, как надо мной едва слышно раздается:       — Коханий*.       Меня охватывает жаром, хоть я и близко не понял, что он произнёс. Но когда движения ускоряются, и я уже сам толкаюсь в его ладонь, он останавливается. Водит медленнее, размазывает выступившую смазку, обводит пальцем набухшую головку и наслаждается, кайфует от того, как я мечусь на этом ебаном полу, как рыба, выброшенная на берег.       Когда он и вовсе убирает руки, я возмущенно стону, едва не окликая его. Но Павликовский отрывается лишь на секунду, стаскивает с себя бельё, отбрасывает растянутую футболку и нагибается надо мной.       Мне слишком хорошо, чтобы разбираться, чьё сердце так барабанит из груди, кажется оба - и моё и Бориса - сейчас разорвутся от перенапряжения.       Борис часто обнимает меня, но никогда так. Прижимается голой кожей и втирается, будто смешаться с моим телом хочет, пролезть в самую душу. Целует порывисто и сжимает, стискивает руками, едва не щипая кожу.       От этого и болезненно, и возбуждающе так, что в моём сбивчивом, рваном скулеже трудно понять, чего прорывается больше - боли или наслаждения.       Борис же удивительно тихий, только дышит как перед смертью, часто, заглатывая слишком много воздуха, и толкается в меня, трётся, имитируя фрикции. Мне даже обидно, что он меня пожалел. Что взял эту ответственность на себя и не стал пользоваться ситуацией до конца. Он ведь и, правда, м о г сделать со мной всё, чего душенька изволит. Разве я мог бы сказать ему хоть слово протеста, нагой, изнывающий под ним, жаждущий его любви, его страсти так отчаянно, что хоть волком вой.       Пиздец. Это пиздец.       Именно это крутится у меня в голове, когда Борис, упираясь локтями по обе стороны от моего лица, трется возбуждённым, горячим членом о мои бедра, мой член, а мои ладони путешествуют по его мокрой спине, спускаются вниз, и без тени стеснения обхватывают ягодицы.       — Пиздец... — озвучивает мою мысль Борис, когда с особенно громким стоном, я бурно кончил, сжав его в объятиях до хруста.       Он лежал на спине, всё ещё абсолютно голый, разнеженный, не желающий пошевелиться, и курил оставшуюся половинку сигареты. Мне тоже курить страх как хотелось, но я просто лежал рядышком, под боком, и любовался тем, как красиво выплывают клубы дыма из его рта.       И я вспоминаю то, что хотел сказать ему в начале вечера.       — Хочешь увидеть что-то по-настоящему классное?       Мои глаза горят болезненным возбуждением, на лице приклеилась гримаса восторга, и Борис, который от близости даже пальцем шевелить не хочет, хмурит брови домиком, мол, ты серьёзно? Сейчас?       Но я не даю ему возмутиться, а себе лишний раз засомневаться.       — Вставай, погнали!       Не отпуская его руки из моей, тащу его в другую спальню, ощущаю прилив дурной, опасной смелости и непобедимости. Мне хочется разделить с ним этот восторг. Это не хвастовство. Я не горжусь тем, что украл тогда картину, но верни меня обратно - и я сделаю это снова.       — Поттер, лучше этому быть чем-то отпадным. Действительно отпадным. Не прощу тебе, если это какой-то очередной прикол.       У меня кружится всё перед глазами, плывёт вся комната, но в руках сверток я держу железно.       Борис скептично осматривает пакет, обмотанный скотчем, и не верит, что это не просто о т п а д. Это что-то, что поделит нашу жизнь на до и после. Раскинет нас на разные дороги судьбы на долгие-долгие годы.       Заставит Бориса совершить самый необдуманный, самый подлый поступок, о котором он будет сожалеть до конца своих дней. Заставит его предать единственного человека, которого он по-настоящему, взаправду любил.       Наутро мне жутчайше болела голова, а в горло, будто песка насыпали. Спина стреляла, словно я спал на холодной земле, и я всё не мог понять, почему, откуда у меня такие странные пятна на бедрах. Как следы от ногтей.       Весь вечер рассыпался, утекал сквозь пальцы, а последнее, что я помнил, как занюхиваю белую аккуратную дорожку на журнальном столике в гостиной.       И наглую, стебущуюся улыбочку Бориса, мол, не многовато ты схватил?