Ведь ты знаешь

— Вернулся, — выдыхает Шото вместо приветствия. Опираясь на дверной косяк и устало пялясь на разношенные тапки с коалами, Кацки усмехается, — а куда бы он делся? Он бросает сумку за дверь, и Шото делает шаг в сторону, пропуская его в коридор. — Цветы вот только забыл, — скалится Кацки, переступая порог и вваливаясь в квартиру бочком. — Но, думаю, и так сгожусь. Шото лишь фыркает с его шуточек, но все равно улыбается — тихо, украдкой; тянется, помогая закрыть дверь. Сейчас они стоят так близко и от Шото так здорово пахнет домом, что Кацки кроет враз: словно все, что есть в этом слове, сосредоточилось в одном единственном человеке. Как пес, Кацки движется за этим запахом, тычется носом под шею и наконец-то позволяет себе расслабиться: падает навстречу, слабея и сгребая растерянного таким контрастом Шото в объятия. Шото зависает, но ненадолго: отмирает и сжимает руки за спиной, крепко, словно убеждая (кого — непонятно), себя или Кацки, что вот он, дома. Воротник костюма мешает, Кацки так и не переоделся после миссии, но это не важно, все неважно, только: — Сгодишься в любом виде, — уже невпопад отвечает Шото. Кацки лыбится над его тормознутостью, дышит куда-то в ключицы, пока они обнимаются, неловко топчась в коридоре — один в грязном, провонявшем дымом костюме и второй в мягких пижамных штанах и его футболке, — они раскачиваются, словно в танце, под музыку, которую способны расслышать только они вдвоем. Ноги в коленях подгибаются: Шото и сам не заметил, как сильно вымотался за эти дни. Выездные миссии выпадают не то что бы очень часто, но это всегда стресс. Шото так и не научился спокойно засыпать в их квартире без Кацки, как и тот не научился расслабляться где-то вне своей территории. Все еще вместе с кровью в висках у Шото в голове бьется одна единственная мысль: вернулся-вернулся-вернулся. Слава богу, ты вернулся ко мне. Живой, невредимый, теплый и… вонючий. Потеряв опору, Кацки едва не сваливается на колени. Шото отстраняется резко, и Кацки недовольно зыркает на него в ответ, но тот лишь пожимает плечами: — Сходи помойся, — кривит рот и добивает. — Воняешь. — Какие мы нежные, — наклонившись, Кацки тянет за шнурки на берцах и стягивает их за пятку, не в силах сдержать мстительной улыбки, когда амбре от его грязных носков достигает чуткого носа. — Ужасно, — морщится Тодороки, но не сбегает, мужественно крепится и помогает ему снять защитную броню и нарукавники. — Стирать свои носки будешь сам, — предупреждает он. Кацки не спорит, он молча наблюдает, как чужие руки возятся с его костюмом, бессмысленно скользя взглядом по осунувшемуся лицу Шото. Уголки губ опущены, а под глазами залегли тени. Кацки знает: Шото едва ли удалось нормально выспаться за эту неделю. Одно то, что в четыре утра на их кухне горит свет, и как он ринулся открывать, едва заслышав Бакуго (точнее его попытки попасть ключом в замок), указывает на очевидное. Когда этап с расчехлением успешно пройден, Шото закидывает костюм в кладовку и шлепает на кухню, выкрикивая уже оттуда: — Завтрак? С тех пор как они начали жить вместе, он научился в бытовой ор. То ли перенял как еще одну привычку, то ли потому что узнал, что из-за постоянных взрывов Бакуго глуховат на одно ухо. Черт его знает. Еще в академии они и поладить толком не могли, а все потому, что курса до второго Бакуго не въезжал, что этот Половинчатый пытался до него донести; но судя по его высокомерной постной роже явно что-то недоброе. «Наверное, подраться хочет», — думал Кацки, по привычке закатывая рукава. Может, он и с Киришимой задружился только потому, что орал тот еще громче его самого, но зато сразу ясно — он к нему с миром. — Ты есть будешь? — повторяет Шото на той же ноте и высовывается в коридор. Перед тем как ответить, Кацки прислушивается к себе. В животе слабо урчит, и лучше бы, конечно, он взял пару сэндвичей в автомате у станции, но теперь уже поздно об этом жалеть. Он кивает и плетется в ванную. Внутри до истерики чисто, почти стерильно. Фаянс и все хромированные поверхности вылизаны и как новенькие, плитка под ногами и на стенах блестит так, что Кацки без труда может разглядеть в них свое недовольное примятое лицо. Кацки чувствует себя грязным пятном посреди этой сверкающей чистоты. Если на кухне Шото полная катастрофа, в уборке он тот еще педант и зануда. Причем, чем тревожнее у него на душе, тем ярче сверкает их квартира. Стоя под горячей водой, Кацки размышляет, чем во время его четырехдневного отсутствия питался Шото. Наверняка, всякой вредной фастфудной дрянью. Или собой, жрать которую он мог в количестве неограниченном, можно сказать, опасном для жизни; словно для любимого блюда у него было припасено отдельное место рядом с желудком. Просушив волосы полотенцем и накинув его на голову, Бакуго плетется на запах еды, заранее готовясь к худшему. Потому что Шото и вкусная домашняя еда — понятия несовместимые. Все-то у него подгорает, выкипает и слипается. Словом, готовит он так же отвратительно, как и мама Кацки. И все же, стоит отдать ей должное. Благодаря, а точнее вопреки ее кулинарным провалам, Бакуго смог научиться сам. Потому что, ну, в самом деле, сколько можно терпеть? Впервые Бакуго взял в руки нож, едва ему исполнилось десять и с тех пор неплохо прокачался в этом умении; на радость отца, который и слово поперек вставить не мог и ел всю жрачку матери с поистине мученической улыбкой на лице. — Вкусно? — спрашивает Шото, и Кацки кажется, что он слышит едва различимую насмешку в его голосе. Чувствуя себя таким же подхалимом, как и его старик, он проглатывает последнюю ложку пресной овсянки, запивая свой завтрак для чемпионов ледяным молоком. — Съедобно, — бросает в ответ Кацки. — Сойдет. Шото принимает сказанное за спасибо и тянет его со стула. Он гасит свет и сквозь занявшиеся сумерки ведет за собой в спальню: держит за руку крепко, словно за эту неделю Кацки мог позабыть планировку их квартиры и заблудиться в двух маленьких комнатах. Глупо, но Кацки все равно хватается за него и позволяет вести себя через темноту. У него целый день, чтобы отоспаться, а вот Шото часа три до выхода. В комнате уже все зашторено и разложено, мягко и пленительно. Кацки мечтал об этом все последние сутки — принять горизонтальное положение и растянуться во весь рост. Уткнувшись в макушку Шото, затянуться чистым запахом с его волос, дышать им, просто дышать, ощущая, как их дыхание выравнивается, подстраиваясь друг под друга, чтобы спустя несколько минут провалиться в долгий исцеляющий сон. Синий цвет окутывает комнату тишиной и покоем. Шото накрывает их одеялом и льнет ближе. Возня длится недолго: спустя пару минут Шото уже тихо сопит, уткнувшись ему в грудь. Кацки улыбается сквозь сон: хорошо, что с возрастом они оба пришли к простому выводу — лучше поспать хоть сколько-нибудь, чем не спать вовсе. *** Все следующие выходные они только и делают, что отсыпаются, наводят срач и трахаются под включенный телик. Кацки бесит, что в их квартире все еще слишком чисто, что все расставлено не по тем местам и не под теми углами. Он потом наведет порядок самостоятельно, а пока метит территорию, разбрасывая вещи, позволяя их шмоткам в шкафу и книгам на полках снова смешаться. Как и всегда Кацки просыпается первым, опережая даже будильник, который Шото всегда забывает отключить на выходные. Шото лежит на спине в той же позе, в которой заснул, тихий даже во сне. Кацки лезет к нему под одеяло, под майку, где тепло, — поближе к нагретой коже. Тодороки со спутанными волосами и задравшейся на животе майкой, еще непроснувшийся толком, невероятно чувствительный и отзывчивый. Еще не успев продрать глаза, он неосознанно выгибается вслед за его рукой, желая продлить прикосновение. Кацки нравится, как доверчиво разъезжаются его ноги, когда он ложится сверху, накрывая собой и придавливая к матрасу. Ему нравится, как чужие изгибы тела повторяют его собственные — спаиваются и сополагаются во всех нужных местах. Кацки славит богов, когда их редким выходным все-таки удается совпасть. Все-таки он очень любит такие пробуждения. *** Шото ленивый просто до ужаса, его иногда с места-то не сдвинешь. Он как-то назвал это неподвижным созерцанием. Кацки только поржал, а тот провел какую-то тупую аналогию с утками, грациозно скользящими по водной глади. — Да причем тут вообще утки? — Кацки отрывается от книги и смотрит на него поверх очков. Шото пожимает плечами. — Потому что у них все под контролем. Ты хоть раз наблюдал за утками в пруду? Сверху, как будто ничего не происходит, но под водой они постоянно перебирают своими маленькими лапками. Новая волна хохота накрывает Кацки. Ну как можно быть таким, с какой-то внезапной нежностью думает Бакуго. Вот как ляпнет что-то — хоть стой хоть падай. — Хорошо, что ты не стал писателем, — все еще подстебывает Кацки. Он несильно щипает Шото за задницу, а после сцапывает, сминая одной ладонью. Тот видимо принимает это за своеобразную ласку. Ластится под руку, как кот, и, в конце концов, устраивает свою бестолковую голову на животе Кацки, и только потом спрашивает: — Ты не против? Шото все еще продолжает открывать свой очаровательный рот и часто портит этим момент: но разве Кацки может быть против сейчас? Раньше это раздражало неимоверно, но со временем свыкся. Тодороки по-другому не может, не успокоится, пока Бакуго не разжует ему все свои мысли и эмоции, а после выплюнет их. На, вот, смотри, хочешь еще за микроскопом сбегаю? Шото бы не помешало: социальная оптика у него на минус — он просто в упор не замечает очевидных вещей. Пока носом не ткнешь — не заметит. — Нет, — отвечает Кацки с легким раздражением и вновь утыкается в книгу. Сегодня он расположен на удивление добродушно. Так бы уже давно скинул Шото с себя, а затем и с дивана. Кацки очень дорожит своим личным пространством — и когда ему тесно, намекает изо всех сил. Ну, или бесится и орет. Как попадешь. Но сейчас все хорошо: если он разрешил, значит можно. Можно потереться лицом о подкачанный живот, скользнув кончиками пальцев по груди и ниже, задрать футболку, касаясь по чуть-чуть вдоль тонкой полоски кожи, в просвете между домашними штанами и тонким застиранным хлопком — Шото наконец-то дорвался. Кацки сглатывает вязкую слюну и вновь пытается сосредоточиться на чтении. Вообще-то он имел в виду совсем не это. Он-то думал, что Шото просто хочет полежать в обнимку. — Придурок, — бубнит он. — Отвлекаешь. Кацки чувствует взгляд Шото на своем лице, он скользит по его коже почти осязаемо. Он не сомневается, что Шото уже придумал как минимум десять способов, как разложить его на этом диване. — Что ты творишь? — Просто смотрю. Мне нравится смотреть на твое лицо, когда ты чем-то занят, — терпеливо объясняет Шото. Кацки цыкает, а затем резко переворачивает страницу, оставляя позади два непрочитанных абзаца. — Оно такое необычное в очках, — Шото продолжает гнуть свое, медленно изводя и распаляя Кацки прямо на месте. — Ты выглядишь очень сексуально. Температура в комнате как-то резко подскакивает. От его слов Кацки едва не кипит, он поднимает книгу повыше, пряча за ней уже вовсю пылающие щеки и делая вид, что его это совсем, ну, вот нисколечко не волнует. Что за черт?! «Идиот», — костерит про себя. Шото касается Кацки губами, целует чуть выше солнечного сплетения и греет кожу своим дыханием прямо через одежду. — Хочу снять их с тебя сам. — Шото усаживается, вклиниваясь между ног и осторожно выхватывая книгу, нависает сверху и смотрит голодным потемневшим взглядом: — А затем и все остальное. Он облизывает тонкие губы, и Кацки совсем забывает, как дышать. — Позволь мне? Кацки сжимает губы, краснеет пуще прежнего, но все-таки позволяет: кивает и тянется навстречу заботливым и умелым рукам. Сегодня Шото может делать с ним все, что захочет. *** — Он прекрасен! — Нет, — категорично отрезает Кацки, с сомнением оглядывая огромную игрушечную коалу в руках Шото. Нет, нет и нет. — Я не позволю этому уродству поселиться в нашем доме! Маниакальный блеск в глазах Шото понемногу затухает и уголки губ сползают вниз. Кацки уже знает это выражение, и нет уж, Шото его не переубедить. Он вцепляется в игрушку обеими руками и смотрит на Кацки самым жалобным взглядом на свете. Черта с два, с ним этот трюк не пройдет! Достали уже эти коалы: календарь, магниты, фигурки на полках, пижама, тапки. Да даже трусы! Коалы скоро начнут сниться ему в страшных снах. Огромные, ленивые звери, поедающие его волосы вместо эвкалипта. Да и вообще они пришли сюда, чтобы купить подарок для дочери Деку. На этих выходных девочка отмечает свой первый день рождения. Он не думал, что покупая игрушку одному ребенку, придется откупаться еще одной — от другого, великовозрастного ребенка. — Тебе че, пять лет, — усмехаясь, фыркает Кацки. — В детстве в игрушки не наигрался? Комбо, фаталити. По лицу напротив проходит едва заметная судорога, Шото отворачивается и без слов возвращает коалу на полку. В этот момент Кацки понимает, что сморозил глупость, потому что ответ очевиден — нет, не наигрался. О каком нормальном детстве может идти речь, если дело касается семьи Тодороки. Кацки тоже отворачивается и сруливает к соседнему стеллажу, чеканя шаг, он чувствует какую-то давящую досаду за самого себя. Он не хотел, правда не хотел давить на больную мозоль и расстраивать Шото. Это его в детстве баловали все кому не лень, родители, тетки, мамины подружки, задаривали игрушками и не выпускали из рук. Вот и вырос дураком. Кацки не из тех, кто будет трястись над чужими чувствами, но ведь Шото давно не чужой. Он свой, близкий. И сколько бы тот не убеждал себя и всех окружающих, что отрефлексировал все свои проблемы и оставил детские обиды в прошлом, Кацки, как никто, знает, некоторые воспоминания не так просто вытравить из головы, а уж тем более из сердца. Он сам не замечает, как хватает какую-то плюшевую зверюгу и едва не рвет ее на части в приступе внезапно накатившей злости. Он в шаге от того, чтобы вернуться и схватить чертову коалу с полки, оттащить ее за уши на кассу и швырнуть прямо в Шото, как в этот момент ему на плечо приземляется теплая ладонь. Кацки вздрагивает от неожиданности, обычно он всегда может почувствовать чужое приближение, всегда начеку, но сейчас так увлекся тупым самобичеванием, что на пару секунд выпал из реальности. Разворачиваясь, Кацки натыкается на едва заметную улыбку. Шото уже совсем успокоился, а в его руках большой зеленый заяц. — Смотри, что нашел. Кацки одобрительно усмехается. — Сойдет, пусть не забывает, что она дочь своего отца. Шото кивает, и они уходят на кассу всего с одной игрушкой, зато помирившись. *** Кацки нравится ходить по краю и иногда злить Шото на ровном месте. Он не видит в этом ничего дурного, иногда это даже полезно для отношений, потому что злой Шото излучает задор с правильным зарядом. Тем более Кацки уже давно уяснил, на какие больные точки не следует давить, чтобы Шото не замкнулся в себе, но упоминать его отца всуе, ему не надоест никогда. — Нет, ну пожалуйста, имей же совесть, — Шото зря пытается воззвать к совести Бакуго, таким недугом он, слава богу, не страдал никогда. — Воскресенье. Кацки смеется совершенно по-злодейски и стягивает с него одеяло. — Я сама неотвратимость! Шото бросает страдальческий взгляд на часы и падает лицом в подушку. — Восемь утра, — бубнит он. — За что ты меня так ненавидишь? Кацки вытряхивает Шото из постели, как кота; тот сначала притворяется трупом, а затем из последних сил хватается руками за матрас, не желая покидать нагретое местечко ну хоть еще несколько минуточек. Шото ленивое животное, и если ему не нужно никуда вставать, он готов нежиться и греться под одеялом хоть до самого обеда. — Поднимай зад и вперед на пробежку. Шото трет глаза и все еще не может смириться со своей участью: — Это глупо, бессмысленно, — вздыхает он и обнимает подушку так крепко, словно пытается найти в ней невидимую поддержку против упрямства Бакуго. — Я и так постоянно ношусь между академией и агентством. Дай мне отдохнуть. — Отдохнешь на том свете, — парирует Кацки и перед тем как выйти из комнаты выдает такой финт, от которого Шото моментально оказывается на ногах. — Знаешь, я бы не хотел, чтобы тебя разнесло, как твоего папашу. — Да как ты, — у Шото в глазах плещется настоящее необузданное пламя. — Я тебя сейчас взгрею. — Сначала догони, придурок. Кацки смеется, чувствуя азарт — ему всегда нравилось играть с огнем. *** У всех проблем и привычек ноги растут из детства? В случае с Тодороки это пугающе правдиво. Кацки на все сто уверен, что неутолимый тактильный голод Шото зародился еще в детстве, но дал свои плоды в тот момент, когда они стали жить вместе. Шото на самом деле в полном восторге, что их квартирка такая тесная, что они вечно сталкиваются локтями и коленями в коридорах, а до любого предмета на кухне можно дотянуться, не вставая из-за стола. Шото собой не корми — дай пообниматься. Они разговаривали об этом лишь однажды. Это был один из тех откровенных и болезненных разговоров после пары бутылок пива, которые Шото опрокинул в себя на встрече одноклассников; в самый первый год в новой квартире. В кафе Шото прижимался то коленом, то бедром, цеплял за пальцы под столом. А уже в такси, трезвея на глазах, он вновь схватил Кацки за руку и переплел пальцы. — Можно я тебя обниму? — как всегда спросил он перед тем, как сделать. — До дома потерпи. До дома Шото не дотерпел, зажал прямо на лестничной клетке, вцепившись в Кацки, как умирающий — у того ребра едва не треснули от такого напора. — Да что с тобой? — раздраженно цыкнул Кацки и попытался отодрать Шото от себя. — Прости, — пьяно всхлипнув, он прижался еще теснее. — Я знаю, что ты не фанат всех этих нежностей, просто…мне не хватает этого? В кафе было слишком шумно и людно, не мог взять тебя за руку при всех, не хотел злить. Мне всегда мало, прости. Уже дома они легли поверх покрывала прямо в одежде, и Шото начал рассказывать, тихо, полушепотом. Ничего из того, о чем Кацки не мог догадаться сам, семейка у Тодороки — не сахар, но у Бакуго все равно сердце сжалось, когда Шото как-то слишком спокойно говорил о том, что родная мать боялась и испытывала к нему отвращение еще до того, как у нее случился сильнейший психоз и она плеснула в него кипятком, она едва брала маленького Шото на руки. — Не думай, я ни в чем ее не виню, она тогда уже была на грани... Кацки слышал кое-что о послеродовой депрессии, но все равно не смог сдержаться и заключил его рассказ одним словом: — Пиздец. Шото кивнул, потянувшись к Кацки в темноте и уложив голову ему на грудь. В ту ночь Кацки гладил и обнимал Шото так крепко, как только мог, пока тот не заснул, успокоенный его касаниями. *** Как бы банально это не прозвучало, но больше всего Кацки ценит в Шото то, что тот никогда не пытается его изменить. Он просто любит, полностью принимая Бакуго таким какой он есть: отбитым на всю голову, со взрывным нравом, амбициями выше гор, гордостью и принципами. Не умеющего говорить о своих чувствах. Кацки благодарен Шото за то, что тот не лезет в душу, пытаясь отыскать что-то под его броней. Что там можно найти? — броню и ярость, очевидно; и как же хорошо, что Бакуго встретил того, кто полюбил и его броню, и его ярость. Так он по крайней мере думал. Уверенный, что жизнь почти удалась и все идет по плану, Кацки возвращается домой, даже не подозревая, что уже вечером они с Шото разругаются в пух и прах. Кацки уверен — эта глупая ссора яйца выеденного не стоит. Он злится на эту ситуацию, на Тодороки, на весь белый свет. На дурацкие статьи в интернете, на дурацкую Урараку, которой видимо совсем нечего делать в декрете, раз она читает эти статьи пачками, а затем скидывает их Шото. А тот как дурачок принимает все на веру (пожалуйста, кто-нибудь заблокируйте ему интернет). Кацки не гуру межличностных отношений, но когда Шото второй день подряд ходит по квартире как в воду опущенный и будто покинутый всем миром, он не выдерживает и спрашивает в чем дело. — … это краткий пересказ книги одного французского романиста, кажется, он знает, о чем говорит. Кацки тянется, чтобы заглянуть в телефон. «Три года, любовь живет три года» У Кацки аж слезы на глазах выступают, он сгибается пополам, начиная громко и бессовестно даже не смеяться, ржать. Бакуго уверен, что Шото просто решил его разыграть. — Почему ты смеешься, — растерянно спрашивает Шото. — Ты понимаешь, что время на исходе? — Ты прикалываешься? — Нет, ну как можно, сквозь смех думает Кацки, как можно быть таким толковым и тупым одновременно. — Мы вместе уже восемь лет. — Но съехались мы не так уж и давно, — упрямится Шото. Господи, стонет про себя Кацки, он же не серьезно? Или да? Он уже даже не помнит, когда они там съехались. Просто в какой-то момент ему осточертело мотаться в соседний район, вот он и предложил… — И че, ты уже зассал, что наша лодка любви разобьется о быт? Он совершенно не может обсуждать эту тему на полном серьезе, это слишком тупо даже для Шото, поэтому он просто отшучивается и сваливает в душ, намекая своим уходом, чтобы Тодороки уже завязывал и перестал захламлять свою светлую голову всякими бреднями из интернетов. Начитался какой-то херни, а теперь решил испытать нервы Бакуго на прочность? Поужинав и отправив последний отчет по работе, Кацки зевает и тащит все еще надутого Шото в их спальню. Он надеется выбить эту бредятину из головы Шото старым проверенным методом. Шото вроде бы не против, помогает раздеть себя, а после помогает и ему, льнет, притираясь голой кожей и усаживаясь сверху. — Скажи мне, — шепчет Шото, цепляясь за его плечи. — Что? Бакуго уже так возбудился, что реально не догоняет, что такого он должен сказать, чтобы они продолжили. Шото не из тех, кто любит почесать языком, особенно в постели, особенно, когда они доходят до самого главного. У них взаимопонимание на уровне голых инстинктов, как на поле боя, не стесняясь собственной наготы, Шото перестает спрашивать и просто действует, отбрасывая в сторону все «можно» и «нельзя». — Ты любишь меня? — Шото замирает в его руках, цепляется за плечи и смотрит внимательно и серьезно, ждет. — Скажи честно? — Ты, блять, это серьезно? — Бакуго едва сдерживается, чтобы не зарычать. — Я не врубаюсь, это какой-то новый вид шантажа? Я думал, мы закрыли эту тему. — Нет, — спокойно произносит Шото. — Вообще-то мы ее даже не открывали. — Пиздец, — констатирует Бакуго и просто скидывает Шото с себя. — Херня какая-то. Все настроение, блин, испортил. Встав с постели, Кацки поправляет член. Он ужасно зол и неудовлетворен, ладони уже знакомо потеют и зудят в нестерпимом желании что-нибудь подорвать. Или лучше кого-нибудь. — Куда ты? — В душ. — Ты всегда убегаешь от этих разговоров. — От каких от этих разговоров? — Ты меня понял. — Скрестив руки на груди, Шото отзеркаливает его недовольный взгляд. — Каждый раз, когда я пытаюсь поговорить об отношениях, ты либо сруливаешь с темы, либо сбегаешь, прямо как сейчас. Ты просто жалкий трус, Кацки. В этот момент Кацки чувствует себя загнанным в угол и злится еще сильнее. Ему совершенно не нравится, когда на него давят, неужели Шото настолько тупой и не понимает элементарных вещей? Разве все и так не очевидно? Почему ему так важно наступить Бакуго на горло, неужели он готов на все, лишь бы добиться от него этого признания. На ладонях уже проступают первые искры, еще немного и Кацки не сможет сдержать свой гнев. — Я задал простой вопрос. Ты любишь меня? — Мы уже восемь лет вместе, — снова напоминает ему Кацки, а затем не сдерживается и переходит на крик. — Ты сам как думаешь?! — Так любишь или нет? У него что заело? Кацки едва не рычит. — Да иди ты к черту! Он не сдерживает и все-таки бросает взрывом в угол комнаты, снося полки и поджигая торшер. Уже хлопая дверью, он слышит, как оставшийся в комнате Шото устраняет последствия его гнева. Наоравшись и взорвав еще пару старых покрышек рядом с ближайшей промзоной, Кацки приходит в чувство и возвращается домой относительно успокоившимся. Он не собирается извиняться — было бы за что. Он уже готов лечь спать на диване, но в этом нет необходимости. Квартира встречает оглушительной тишиной и запахом гари. Рядом с кроватью огромная лужа и пара ледяных осколков. *** По привычке Кацки тянется потрепать Шото по плечу, но рука натыкается на пустую половину кровати. Новый день Кацки встречает ужасно невыспавшимся и злющим. Телефон Шото все еще вне зоны доступа. Единственное сообщение, словно упрек, висит непрочитанным. «Какого черта, Шото?» Он костерит его на чем свет стоит, звонит Деку, но тот, кажется, вообще не в курсе, что происходит. Кацки вливает в себя кофе и очень надеется, что его парень не натворит никаких глупостей. Остынет и вернется, убеждает себя Кацки, куда он денется? *** На обеде кусок в горло не лезет. Кацки то и дело лезет проверить телефон, и когда тот сам пиликает в его руке, едва не роняет его в стакан с кофе — руки безобразно дрожат; он пытается разблокировать экран и тыкает на иконку нового сообщения. Сердце сжимается от страха, а затем летит в желудок, стоит взгляду уцепиться за имя отправителя. Кацки тяжело сглатывает. Руки перестают слушаться окончательно. Начальник Шото, Мацубара. Бакуго понимает, что дело дрянь. Он бы не написал просто так. Они оставили номера друг друга в агентствах только на самый экстренный случай. Текст сообщения все еще стоит перед глазами, когда он срывается и выбегает на улицу, едва не попадая под колеса летящей навстречу машины. — Пиздец, — бормочет он как не в себе. — Вот же дерьмо! Бакуго ловит такси, называет адрес больницы и орет на водителя всю дорогу, чтобы тот поторапливался, или он придаст его колымаге ускорения собственными взрывами. Они добираются до больницы минут за двадцать. Не отсчитав, Кацки швыряет в водителя парой крупных купюр и влетает в реанимацию. Платная больница для профи, одна из лучших в Японии. Но главное — Шото здесь. Жив. Тяжело ранен, но жив. В подробностях того, что произошло, он разберется позже. Девушка на ресепшене едва не принимает Бакуго за злодея, настолько его лицо перекошено от страха и ярости. Он и костюм-то снять не успел. Ее тормознутость выводит Бакуго из себя. Он выкрикивает фамилию Шото на всю приемную, а затем замечает знакомый костюм Старателя. Он несется прямо к нему через весь коридор и едва не сшибает с ног: — Где он? — только и спрашивает Кацки, ему нужно знать прямо сейчас, он не поверит и не успокоится, пока не увидит Шото собственными глазами. — Тебя здесь быть не должно, — презрительно фыркает Энджи и встает, преграждая ему дорогу. — Сюда можно только членам семьи. — Свали с дороги, — с глухим бешенством предупреждает его он. — Я серьезно, отойди, считать до трех не буду, урою тебя на месте, козлина. Это не пустые слова, Кацки этого хмыря на дух не переносит, и он готов навалять Старателю прямо здесь, наплевав на последствия, даже не посмотрев, что он отец его парня, а уже в следующую очередь — герой номер один (спорно). — Не могу поверить, — сердито рычит Старатель. — Что мой сын связался с таким психом как ты! — Кто бы говорил! Разговор переходит на повышенный тон, медперсонал обходит их по широкой дуге, но благоразумно не встревает, и правильно — все тут знают, кто они такие. — Я же ясно тебе сказал, сюда можно только семье. Уходи. — Я его семья, — орет на него Кацки и, уже не глядя, расталкивает всю делегацию и уверенно прокладывает путь к палате — сейчас его не остановить. Ему приходится слегка помахаться, чтобы все-таки попасть внутрь и захлопнуть за собой дверь. Доктор наверняка слышал всю их возню. Закончив снимать показатели, он окидывает Бакуго профессионально-замученным взглядом. — Вы же знаете, что сюда можно только семье? — Я семья, мы помолвлены, — бессовестно врет Кацки, впиваясь глазами в лицо Шото. Тот лежит с закрытыми глазами, кривая пульса слабо скачет по экрану. Он весь в ушибах и наскоро стянутых швах, голова перемотана, ребра перемотаны, правая нога… в ужасном состоянии. Кацки страшно посмотреть туда снова. Господи, куда он полез? До врача видимо доходит, что он должен успокоить Бакуго, он говорит: — С ним все будет в порядке. Слабо верится, тяжело сглотнув, Кацки спрашивает: — Что произошло? — Со слов очевидцев, он не дождался подкрепления, — рапортует врач. — У злодея была причуда контроля, он поймал его ногу в каменные тиски и сжал. Кость раздроблена в нескольких местах, перелом нижних ребер, сотрясение. Он уже стабилен, мы дали ему очень сильное обезболивающее. Через несколько минут сюда приедет наш лучший хирург, его причуда сращивать органические ткани, мы быстро поставим вашего мужа на ноги, я обещаю. Врач устало улыбается, и Кацки кивает. В последний раз бросив взгляд на неподвижное лицо Шото, он позволяет вывести себя из палаты. — Я вернусь, — прокашлявшись, произносит хрипло. Врач кивает, и говорит: «конечно». Кацки бросает напоследок. — Эй, док. — Да? — Позаботьтесь о нем. — Мы сделаем все возможное. Кацки выходит из больницы на едва гнущихся на ногах, игнорируя угрозы Старателя, вываливается на свежий воздух: прислонившись к стене, стекает по ней, словно лишившись последних сил. Он долго смотрит в одну точку, а в голову лезет всякая ерунда. *** День рождения Шото. Они празднуют совсем небольшой компанией с Иидой, Мидорией и Ураракой. Бакуго уходит на кухню, чтобы вымыть посуду, и слышит разговор Шото и Урараки с балкона, куда они вышли подышать свежим воздухом. Очако на восьмом месяце и уже очень скоро должна родить. — Почему вы с Деку никогда не ссоритесь? Урарака смеется звонко, молчит где-то с минуту, а затем отвечает: — Иногда ссоримся… хотя это сложно назвать ссорами, просто ворчим друг на друга — и все. Сложно долго обижаться на того, кого любишь. — Завидую вам. — У Бакуго, — она замолкает, видимо пытается подобрать наиболее корректное слово. — Сложный характер. Но я уверена, он тоже тебя любит. — Хотелось бы однажды услышать это от него. *** Первое, что видит Шото, открыв глаза, — это Кацки. Тот спит на придвинутом к нему кресле и по его щеке бежит слюна. Шото слабо улыбается, но не спешит будить. Даже сейчас лицо Бакуго не выглядит беззащитным, словно даже во сне он остается наготове; и если Шото будет смотреть достаточно долго — обязательно проснется. Словно ведомый каким-то шестым чувством, он всегда просыпается и ловит Шото с поличным. Не проходит и пяти минут, как Кацки шевелится, поднимая голову и стирая влажный след от слюней с лица. — Привет. — Привет. Они долго молчат, глядя друг другу в глаза. Взгляд у Бакуго как всегда тяжелый, угрюмо-нежный, но такой родной. — Дерьмово выглядишь, — не прерывая зрительного контакта, сообщает ему Шото. — Получше, чем ты, — парирует Бакуго, — Как себя чувствуешь? — Живой, — просто отвечает Шото. Кацки кивает, — и на том спасибо; он прикрывает глаза, хмурит брови, как будто собирается с мыслями и хочет что-то добавить, но вместо этого лишь поджимает губы. Встает и отходит к окну, чтобы открыть шторы и впустить в палату побольше дневного света. — Помолвлены, значит, — медленно произносит Шото, наблюдая за ним, а затем усмехается, видя как от его слов плечи Бакуго резко напрягаются, но тот лишь цыкает. — Откуда… Шото не дает ему закончить: — Врач рассказал. — Ясно, — скрестив руки на груди, Кацки смотрит на него так долго, что становится не по себе. — Прости меня. За то, что наговорил тебе в тот день. Но… — Но? Сердце в груди сжимается от какой-то глупой надежды. — Но ты все равно идиот! — Зря. — Не могу поверить, что ты полез на рожон, не дождавшись подмоги, кто так вообще делает? Бакуго отчитывает его как ребенка, а Шото лишь пожимает плечами. Лезть впереди всех и встревать в чужие проблемы. Кто так делает? — Герои. — Идиоты! Кто бы говорил, думает про себя Шото, но развивать тему и ругаться нет сил. Кацки снова отворачивается к окну, взволнованный, колючий, Шото остается лишь тяжело вздохнуть. — Кацки, — зовет он его по имени. — Иди ко мне. Тот вредничает, но совсем недолго. Усаживается в кресло и берет руку Шото в свою. Перед тем как поцеловать костяшки пальцев, он усмехается: — Знаешь, чтобы попасть сюда, мне пришлось сразиться с огнедышащим чудовищем. Шото пару раз хлопает глазами, а затем, не обращая внимания на тянущую боль в ребрах, заливается чистым искренним смехом. *** Кацки целует его руки, и все внутри наполняется какой-то болезненной нежностью. Еще немного — и она польется из него через край. Кацки рядом каждую свободную минуту, он приходит на обед, врываясь в стерильно-чистую палату вместе с запахом улицы и свежего кофе. Он таскает ему домашнюю собу, и это без шуток, — пальчики оближешь, особенно после пресной больничной еды. Он следит за тем, чтобы Шото не забывал выпить лекарства, и остается до отбоя. Укладывая голову у его ног, как огромный сторожевой пес, Кацки охраняет его беспокойный сон. Через час мозг сдается под напором успокоительных. — Ты ведь знаешь, — проваливаясь в темноту, Шото успевает расслышать. — Я люблю тебя, пиздец как сильно тебя люблю. . . . Проходит почти две недели, когда Кацки забирает его домой. Добравшись до квартиры, он помогает выйти из такси и ныряет под руку, провожая так до самых дверей. В квартире здорово пахнет домашней стряпней. Пройдя на кухню, Шото замирает на пороге. Бакуго ничего не делает наполовину, и потому стол ломится от закусок, а рядом на небольшом детском стуле сидит та самая коала из магазина игрушек. — Господи, это… — Только попробуй что-нибудь вякнуть, — предупреждает Кацки. Он отодвигает стул и приглашает к трапезе. — Настоящий семейный ужин. — Кацки опасно зыркает и сжимает челюсти, но Шото не в силах сдержать улыбку. — Мне все очень нравится. — Тогда приятного аппетита. Под музыку с радио ужин проходит тихо и мирно. Уложив всю посуду в мойку, Кацки помогает Шото подняться из-за стола. Держась за стенку и прихрамывая, Шото направляется к их спальне, радуясь, что сегодня он наконец-то будет спать в своей собственной постели. Бакуго, несмотря на нетерпеливый нрав, не подгоняет, давая возможность самостоятельно разработать ногу. Но все-таки идет рядом. Медленно, шаг за шагом, он следует за Шото, готовый подхватить его в любую минуту. Теперь Шото знает: если он начнет падать, Кацки всегда окажется рядом, чтобы его поймать.