Порядок вещей

Тим курит, разглядывая стену. Произошедшее несколькими минутами ранее беспокоит его не сильнее, чем внешняя политика Руанды — учитывая, что он понятия не имеет, что там в Руанде с внешней политикой. Ну, это просто порядок вещей. Это, блядь, просто обязано было случиться, и он знал это с того момента, как впервые в жизни заговорил с Мэнсоном. Он уверен, что Мэнсон это знал не хуже него. Они разговаривали и что-то пили, и Тиму показалось — но ему, блядь, не показалось, он уверен в этом так же, как в восходе солнца, — что уже можно. И даже нужно, потому что когда твой собеседник теряет нить разговора, неосознанно придвигается всё ближе и ближе, без конца возится, пытаясь поудобнее устроиться и совсем уж откровенно тебя разглядывает… Сложно дальше вести светскую беседу, хотя она и вовсе не была светской. Так что Тим его поцеловал, и длилось это гораздо дольше, чем Мэнсон пытался это выставить, когда оттолкнул его. — Отъебись, блядь. Я не хочу целоваться с тобой. — Серьёзно? — Блядь, да, я не… не по мужикам, сколько можно повторять? Тим ухмыляется. — Можешь хоть вечно повторять, лично я ничего против не имею. — Блядь. Нахуй иди. Просто иди нахуй, — после этого он сбегает, всеми силами стараясь сделать вид, что просто ушёл. Истеричка, — думает Тим. Ещё Тим думает, что устроенная сцена была устроена персонально для него. Потому что он, допустим, тоже не по мужикам. И Мэнсон это знает. Приличия, блядь, пытается соблюсти. Ха, приличия. Тим успевает уничтожить ещё пару сигарет, и немного задремать, распространившись на диване, когда Мэнсон всё-таки соизволяет вернуться. — Нахуя ты дымишь в моей гостиной? — тон недовольный, но так, без особой злобности. — Лень было идти куда-то ещё, — Тим слегка театрально разводит руками. — Иди сюда, блядь. Здесь некому оценивать твои выступления, а меня они, как видишь, не впечатляют. Мне жаль, но не так, чтобы очень. — Выступления? — Иди сюда, — повторяет Тим. — Вообще-то, я мог бы тебе врезать, — сообщает Мэнсон, всё же подойдя и усевшись рядом с видом оскорблённой невинности. — Верю, — Скольд морщит нос и фыркает. — Но ты, блядь, не этого хочешь. — М? И чего я, по-твоему, хочу? Тим ржёт. — Ролевую игру ты хочешь. Чтобы я тебя, как бы, заставлял, и чтобы ты, как бы, сопротивлялся. Это слишком тупо для тебя, ну. Для меня так вообще. Я не могу смеяться и трахаться одновременно. — Почему ты вообще решил… — Потому что ты об этом думаешь с момента нашего знакомства, и это написано на твоём лбу. Я не идиот, ага? Я в состоянии увидеть, когда меня хотят. Мэнсон сдаётся, вздыхает, и бормочет, разглядывая пол под своими ногами: — Ты бы правда это сделал? И ещё: — Что ты там такое видишь-то? И ещё что-то, совсем тихо. — Я это сделаю. Прямо вот даже сейчас и сделаю, если ты прекратишь строить из себя девственницу. Я не привередливый. Мне нравится видеть жажду подобного рода по отношению к своей персоне. Не нравилось бы, я бы не стал с тобой работать. И я вполне могу предоставить свои услуги, так что… — Услуги? — Мэнсон ржёт, принимая более расслабленную позу. — Такое ощущение, что я снял элитную шлюху. — Может быть, — Скольд вытягивает губы и фыркает. — Но тогда ты полный придурок, потому что шлюхи существуют, чтобы выполнять желания клиента, а не чтобы доказывать клиенту, что у него эти желания есть. — Пиздец. Это ужасно неловко. — Твоими молитвами, лично я ничего неловкого не делал. — Ты неловкие вещи говоришь. — А. Ну, значит, говорю. Если тебе так кажется. Они сидят в тишине ещё несколько минут, думая каждый о своём. Потом Скольду окончательно становится скучно. — Эй. Хочешь игру, будет тебе игра. Но по моим правилам. Устроит? — Смотря что за правила. — Хм… Проще некуда. Я задаю вопросы, ты на них отвечаешь. Если правильно ответишь на несколько подряд, получишь вознаграждение. Блядь, это даже звучит тупо. Но ладно, я сам предлагаю. — Хорошо… Только не спрашивай меня, в какой стороне Канада. — Мне похуй, в какой она стороне. Сколько лет тебе было, когда ты первый раз взял в рот? — Блядь… — Не-а. Отвечай, ну. Это совсем не сложно. — Ладно, хорошо. Двадцать с чем-то, кажется. Тим смеётся. — Не. Совсем первый. Мэнсон возится и закрывает себе глаза ладонью. — Ладно. Десять. — Кто это был? — Я не… — Мэнсон пытается жалобно посмотреть на Тима, но тот явно нихуя не проникается. — Хорошо, хорошо. Парень из моей школы. На три или четыре года старше, кажется. — Так, стоп. Тебя выебал в рот чувак из твоей ёбаной христианской школы? Охуенно. Бля, и почему я никогда не был настолько… беззащитным? Никому просто в голову не пришло. — Вообще-то, это было ужасно, и меня заставили. — Ну, нет, я вот хочу сейчас, чтобы у меня было что-нибудь такое же ужасное. Типа вот орального секса по принуждению. Ты теперь зато у нас рок-звезда, хотя ты нихуя не умеешь, а я так… Просто какой-то хрен с горы, который пишет для тебя музыку. — Считаешь, это связано? — Уверен. Самым прямым образом. Всем известно, что путь к славе лежит через отсосанные хуи. Продолжаем? — Валяй. — Кто тебя трахнул первый раз? — Блядь, Скольд… — Я жду. — Блядь. Ты не хочешь этого знать. Трент. — О, вот. Я же говорю. Ебаться с продюсером тоже ничего так путь к славе. — Мы уже альбом записали к тому моменту, вообще-то… Короче, это было добровольно. — Рассказывай уже. Это я точно хочу знать. — Да нечего особо… — Мэнсон морщится. — Мы просто зависали вместе, всей толпой, и все остальные, кроме нас двоих, давно вырубились. А потом я потерял остатки разума и полез к нему в штаны. Он ржал и говорил, что у него в жизни на мужика не встанет, и тем более на меня, но мне было похуй, и я просто облизывал его вялую сосиску типа как… леденец, не знаю, азарт нашёл, доказывал что-то… — Доказал, я так понимаю? — Ага, — Мэнсон хихикает, воспоминание явно доставляет ему удовольствие, как и возможность кому-то рассказать. Второе, пожалуй, даже больше. — И как его сосиска в твоей девственной заднице очутилась? — Он меня просто за волосы сгрёб и сообщил, что раз уж у него стоит на мужика, и тем более на меня, то я просто обязан ему полную программу предоставить. И у меня вполне была возможность её предоставить, потому что моя задница в принципе к тому моменту была не такой уж и девственной… — Игрушки? — Ага. И хуй знает, что ещё. Но я вот тогда с ним ещё несколько месяцев ебался при любом удобном и неудобном случае. У меня дырка в заднице не закрывалась, по-моему. Хотя у него так себе хуй, он качество количеством компенсировал. — Твой бывший басист тебя тоже ебал? Или ты его? Или и то, и другое? — Блядь, не начинай… Ладно, да, и он меня, и я его. Но вот это ты явно знать не хочешь. — Кое-что всё-таки хочу. Ты его первый раз оттрахал до Трента или после? — До. И ещё мы вместе с Трентом его выебали одновременно. — Блядь, умеешь заинтересовать. С двух сторон, или с одной? — Если бы с двух, я не стал бы упоминать, это скучно. — Кто тут ещё шлюха… — Ты, конечно. Продолжаем? Мне там вознаграждение ещё не положено? А то у меня от этих разговоров… — Хм, нет. Мне нужен ещё один вопрос. Как минимум. — Какой? — Что ты первое захотел лично от меня? — Ну… Блядь, Тим. Я всё в рот сначала тащу. — Отлично. Тащи. — Сейчас? — Нет, в следующий четверг. Конечно, блядь, сейчас. Мэнсон встряхивает головой, и наклоняется к ширинке Тима, чувствуя, что слюной сейчас подавится. И это чувство только усиливается, когда он избавляется от преграждающей ему путь ткани. Правда, заодно, к нему прибавляется неуверенность, потому что Скольда природа явно не обидела. — Только, это… Я не сосал никому примерно тысячу лет, так что за навыки свои не отвечаю. — Похуй. Соси. Я хочу посмотреть, как ты это делаешь. Как именно ты именно мне это делаешь. Мэнсон пожимает плечами, не особенно врубившись, что такого особенного именно в нём, и заталкивает вожделенный хуй себе в рот. Скольду практически не до ощущений — хотя они вполне так впечатляющие. Пялиться на лохматую и довольную рожу Мэнсона с прикрытыми от удовольствия веками почему-то чуть ли не интереснее. Хотя, можно кое-что усовершенствовать… — Глаза открой. Звучит довольно грубо, но Мэнсон слушается. Насмотревшись на его мутный взгляд, Тим развлекается дальше. — Глубоко умеешь? Бери глубже. Хочу, чтобы ты мне в пах своим носом уткнулся. В уголках глаз Мэнсона собирается влага, но он подчиняется, и Тим чувствует упруго сжимающееся от рвотного рефлекса горло. — Хорошая соска, — бормочет Тим едва слышно. Просто потому что это единственное, что есть в его голове, он не хочет никого оскорблять или показательно унижать, это просто констатация факта. Солнце встанет завтра утром — а Мэнсон хорошая соска, охуенная соска, послушная соска с нежной, пульсирующей глоткой и мягкими губами. Если бы Тим был тем парнем из ёбаной христианской школы, он бы запер юного Мэнсона в подвале своего дома, и ебал бы его рот каждые пару часов. Но он всё равно не даёт ему закончить. — Стой. Не хочу так кончать, то есть… Блядь, нет, я хочу, но ты же сделаешь так ещё? — Ну, если ты не против… — Мэнсон чешет висок, потом вытирает рот и снова садится более-менее ровно. — Блядь, — с чувством выговаривает Тим, любопытно разглядывая рожу Мэнсона и чуть ли не принюхиваясь. — Тебе в борделе надо работать. — А я и так в нём работаю, нет? Мы оба с тобой в нём работаем. — О, ну да. Хватит уже из себя контркультурного подростка строить, а? Ты же всегда и хотел быть частью шоу-бизнеса. — Я хотел чтобы меня услышали, скорее всего. То, что для этого понадобилось стать частью шоу-бизнеса — побочный эффект. — Не самый неприятный. Ты этим наслаждаешься. — Бля, но это точно не сексуально. Не настолько, по крайней мере. — А это намеренно. Мне надо немного остыть. — Зачем? Я вроде перестал из себя строить девственницу. Ирония не является злой ни на йоту. Его эта фраза даже не задела, на самом-то деле. Тим запрокидывает голову и смотрит в потолок, медленно моргая. — Нахуй игры, а? Просто скажи, что ты хочешь, и я это сделаю. Или сам сделай, просто, можешь не спрашивать. — Великодушно, — с философским видом заявляет Мэнсон. — Но очень опрометчиво. — Мне кажется, я примерно представляю, на что ты способен. — Тебе кажется, но… Не хочешь сначала узнать, почему мы вообще к этому пришли? — Ну и почему? — Мы к этому пришли, потому что музыка материализует сексуальность в качественно иной форме, типа… Более совершенной? — О, опять твоя ёбаная философия. Я её и так днями и ночами слушаю. — Ну ещё послушаешь, тебе понравится. Тим корчит рожу, явно сомневаясь в истинности последнего утверждения. — Короче, я не могу работать с теми, кого не хочу, — выдаёт Мэнсон, и Тим немедленно перестаёт кривляться. — Нихуя себе откровение. Джинджера ты тоже хочешь? Джона? Хотя его ладно, его все хотят. Но блядь… Пого? Ты серьёзно сейчас? — Достаточно серьёзно. Джона реально все хотят, Джинджера хочу лично я, но он об этом вряд ли даже догадывается, Пого я тоже хочу — и он не догадывается, а точно знает, но совершенно не разделяет. При этом, даже если бы они все были согласны, я не стал бы ни с кем из них реально трахаться. Психопат, стесняшка и помешанная на гитарах королева школьного бала — просто… как персонажи, понимаешь? Персонажи какого-то упоротого спектакля. — Твоего спектакля, ага. Ты в этом спектакле центральный персонаж, свихнувшийся нарцисс и олицетворение добра и зла, бла-бла-бла, это понятно. А я там что делаю? И почему со мной ты можешь и хочешь реально трахаться? — Ты там делаешь карьеру, Тим. И это всем очевидно. Ты мне конкуренцию создаёшь, маячишь рядом с постной рожей, чтобы у меня корона к голове не приросла. — В самом деле? И ты не ответил на второй вопрос. — А это и есть ответ. Мы, типа, на равных. — Твоя ёбаная философия, угу, — с досадой бормочет Тим. — Ну, если мне следует тебе ещё и морально отсосать, то вот, пожалуйста — я просто хочу огромный, необрезанный шведский хуй. Сокровенная фантазия такая. — Ты не знал, какого он размера, ещё полчаса назад. И насчёт обрезания тоже не знал точно. Мэнсон ржёт в голос. — Ты рожу свою в зеркале видел? На ней огромными буквами написано: «У меня самая здоровая елда на сорок миль вокруг». — Видимо, мне бы стоило умываться тщательнее. — Кстати. Я хочу огромный, необрезанный шведский хуй. Если можно, то прямо сейчас. Говорит он спокойно, но светлая кожа демонстрирует прилившую к лицу кровь. — Палишься, стесняшка, — фыркает Скольд. — Рожа, как у Джинджера, который в туалете забыл запереться. — Естественная реакция организма, — невозмутимо отзывается Мэнсон. — И, к слову, не единственная. И не только у меня. — У меня тоже красная рожа? — У тебя стоит так, что кожа лопается. Насчёт рожи не знаю. О, Тим, блядь, в курсе. Просто ему забавно трепаться обо всякой хуйне, сидя со стояком и с расстёгнутой ширинкой. Мэнсон вообще забавный чувак, когда не строит из себя хуй знает что, а просто сидит и таращится на субъективно огромную, абсолютно точно необрезанную, и, вполне вероятно, шведскую часть тела. — Можно я что-нибудь всё-таки сделаю с нами обоими? — Делай. Я не возражаю. Мэнсон изображает лицевыми мышцами что-то вроде надписи «Тим Скольд — ехидный ублюдок», потом исчезает с дивана, потом возвращается абсолютно голый и с тюбиком смазки. — Хочешь посмотреть, как я себя растягиваю, или хочешь сделать это сам? — Растянуть тебя или себя? Или обоих? А то у тебя как-то слишком мало вариантов. — Ну… Пока меня. Потом вариантов прибавится, если… — Ага. Если я правильно понял и ты спрашиваешь, не убегу ли я потом отсюда в ужасе. У меня контракт подписан, и вообще, я же тут карьеру делаю, ты сам сказал. Тебя ебал продюсер, у меня вместо продюсера разве что вот ты и есть, так что… — Иди ты нахуй, Тим, — смеётся Мэнсон. — Мне всё ещё нужен ответ, кстати говоря. Смотреть или участвовать? — Смотреть. Мне вообще нравится на тебя смотреть. — Это сейчас признание в любви такое? — Мэнсон подтягивает разведённые колени ближе к лицу, не прекращая при этом разговаривать. — Не думаю. Мне нравится смотреть на тебя только в определенных обстоятельствах. — Это в каких? — чуть сбившимся голосом продолжает доёбываться Мэнсон, запихивающий пальцы в собственную задницу. — С хуем во рту — с моим хуем во рту — и вот так, когда ты похож на огромного перевернувшегося на спину жука, тоже, пожалуй. — Тим морщит лоб. — Может быть, как-нибудь ещё. Но мне ничего не вспоминается, так что, может, и нет. — Не старайся. Ты пока мало видел того, что могло бы тебя заинтересовать, насколько я могу судить вообще. Тим пожимает плечами, и ничего не говорит. Тим просто смотрит и его всё устраивает, и даже более, чем устраивает. А потом у них обоих выпадает кусочек из реальности. Маленький такой кусочек мозаики. Тим сожалеет, что не может его вспомнить. Но он не может, он просто уже внутри. — Бля… Охуеть. Выглядело не настолько угрожающе, — жалуется Мэнсон. Пожалуй, абсолютно честно жалуется. — И есть не настолько. Вообще не настолько. Но я могу остановиться. Тим, скорее всего, не особенно честен, но выяснить это невозможно, и он это знает. Просто соблюдает приличия. — Блядь, нет, не смей… мне даже не больно, просто… много. Именно поэтому и невозможно. Ему, блядь, даже не физически много, он просто не в состоянии разграничивать характер впечатлений. Тим думает, как он выдержал столько времени, и как только что выдержал разговор, длиной с экватор, и на мгновение проникается к Мэнсону чем-то, похожим на уважение. Впрочем, подобные нестандартные мысли в его голове надолго не задерживаются — как и вообще любые другие мысли. Тим ловит ритм, а ритм — это одна из самых понятных и приятных вещей в его жизни, про ритм думать не нужно, ритм нужно чувствовать. --…можешь заткнуться нахуй, а? Это звучит ни разу не грубо, а даже почти нежно — если только Тим вообще способен нежно разговаривать, что крайне сомнительно. Мэнсон мог бы нахуй заткнуться и даже догадаться до этого самостоятельно мог бы, если бы ему не было настолько много. Впрочем, он всё-таки затыкается, и что он такое важное говорил они тоже оба не вспомнят. Потом их обоих настигает расщепление на элементарные частицы, обратное соединение с некоторыми неизбежными потерями, и немного удивления. — Мне казалось, это должно быть… иначе? — Разочарован? — Тим задумчиво таращится в потолок, не в силах осознать суть претензии. — Смеёшься? Я шевелиться не могу. — Это хорошо или плохо? — Это идеально. Я, в смысле, ну… опасался. — В самом деле? Почему? По-твоему, на шведских необрезанных хуях ещё и зубы растут? — Бля, иди нахуй, — Мэнсон тихо фыркает, представив себе зубы на указанной части тела. — Не растут, — констатирует Тим, растягивая каждый слог. Больше никто ничего не говорит — и никто ни о чём не жалеет. Ничего из произошедшего не беспокоит никого, как и внешняя политика Руанды, потому что правильные вещи просто случаются, так, как и должны были случиться. END.