Ведь это станет слишком даже для тебя

— Падре, я согрешил. Серёжа нервно дёргает ногой, теребя в руках висящую на джинсах бандану. Как же давно он здесь не был… Как же давно. Сначала Серёжа думал, что ни за что не сможет подружиться с сыном маминой новой коллеги. Мальчик был младше, очень молчаливый, да и только переехал сюда с севера. Единственными его темами для разговора были хоккей и строительство снежных пещер. Но в Краснодаре не было ни детской хоккейной сборной, ни снега для пещер. И Серёжа правда думал, что они никогда не подружатся. — Серёжа, можно поиграть у тебя? Мальчик стоит на пороге, весь промокший от дождя. Стоит и мило невинно улыбается, держа в руках такого же промокшего плюшевого мишку. — Конечно. Заходи. Серёжа даёт малышу полотенце и сухую одежду, которая оказывается ему сильно велика. Отводит в свою комнату и показывает старые игрушки. — Я хотел позвать тебя играть в мячик, но по дороге пошёл дождь. Я же могу остаться, пока он не кончится? Трущёв кивает, и на его лице невольно появляется улыбка. Он треплет своего нового друга по волосам и включает любимый канал с мультиками. — Привет! — Назар радостно машет ручкой, бегая туда-сюда по веранде. Видимо, некуда девать энергию, которой он набрался на тренировке. — А я сегодня лучше всех играл! — Привет, — Серёжа уже давно не в силах сдерживать улыбку при виде этого невероятного существа. — А я никогда и не сомневался. Вот ты переживал, что не найдёшь замену своему хоккею, а вот как весело! — Да! — он залетает в дом, на ходу чуть не уронив вешалку. — Что на обед? Трущёв чувствует себя настоящим старшим братом, и это чувство ужасно нравится ему. Вдоволь накормив маленького спортсмена, он отправляет его играть, а сам принимается намывать посуду. — Я хочу помочь! — Назар ныряет под его руку, по локти погружаясь в пену. — Я тоже умею мыть посуду! Серёжа целует его в макушку и даже не может злиться, когда малыш по случайности разбивает его любимую кружку. — Давай смотреть ужастики! Юношеский максимализм от Назара так и прёт. А Серёже только бы не завалить долбаные переводные экзамены. — Может, не сегодня? Посмотри, сколько у меня заданий, — Трущёв кивает на стопку бумажек, уже заранее зная, что сегодняшний вечер пройдёт за просмотром ужастиков. — Кому нужны эти задания, а? — парень откидывает бумажки на пол, ложась на стол вместо них. — Ты же такой умный! И так всё сдашь. А мне таааак страшно смотреть одному, — Вотяков хлопает ресничками, складывая ладошки в молящем жесте. — Хорошо, выбирай, — он собирает с пола бумажки, аккуратно складывая их в папку. — Завтра дорешаю. Выходной же. Назар довольно улыбается, разваливаясь на полу и включая любимую кассету. А ночью он никак не может уснуть, ворочаясь на узком диванчике. — Серёжа, мне страшно… — он незаметно ползёт в сторону его кровати, накрывшись пледом с головой. — Я боюсь, что этот клоун меня сожрёт! — парень почти забирается на кровать, ради приличия спрашивая. — Можно с тобой лягу? Вместе не так страшно. — Конечно, — Трущёв обнимает друга, чувствуя, как тот довольно улыбается. И сердце сразу замирает, и руки почему-то потеют, а дыхание странно учащается. Когда Вотяков засыпает, Серёжа зарывается носом в его мягкие волосы, которые пахнут свежей мятой, проводит по подтянутому животу, который оголился благодаря слишком короткой футболке. Он прижимает парня ближе и накрывает их одеялом, надеясь, что так Господь их не увидит. — Но я не хочу в церковь! На кой чёрт она мне сдалась?! — Я тебя и не тащу, — Серёжа поправляет галстук, осматривая себя в зеркале. — Я просто предупредил, что до обеда меня не будет. — Я буду скучать, — Назар ухмыляется, всё ещё расслабленно валяясь в постели после их уже традиционной совместной «ночёвки». Трущёв не отвечает, погружённый в мысли. Он раз за разом проговаривает в голове текст своей исповеди, но так и не рискует сказать её священнику вслух. — Пожалуйста, Серёжа… — Назар отчаянно сжимает ремень его брюк, с желанием смотря прямо в глаза. — Я хочу заняться с тобой сексом. — Нет… нет, так нельзя! — Серёжа слегка отталкивает парня, стараясь не думать о том, как ещё прошлой ночью трогал себя, представляя обнажённый торс своего лучшего друга. — Я знаю, что ты хочешь, — Вотяков со злостью толкает его на кровать, прислоняя к стене и усаживаясь на колени. — Я чувствую, — он облизывает губы и кладёт руку на чужой стояк. — Похуй на твоего дурацкого бога, на общество это сраное похуй! — он зависает в паре сантиметров от губ Трущёва, и его глаза озорно сверкают. — Только до меня тебе должно быть дело, — парень до синяков хватает его за скулы, отворачивая лицо и резво поднимаясь с колен. — А в прочем… читай дальше свои заветы. — Постой, — Серёжа обнимает парня за талию, сажая обратно на свои колени. И это была бы лучшая ночь в его жизни, если бы он не краснел каждый раз, когда его взгляд натыкался на стоящую в углу икону. — Нам снова нужно переехать. Назар говорит это так, будто это обычное дело. Будто просто сообщает соседу, что больше не будет доставать его по ночам своей громкой музыкой. Серёжа упорно молчит. Молчит, потому что Назар сказал это так, будто между ними не было ничего. А может, для него ничего и не было? — Куда? — В Петербург. Там маме предложили более оплачиваемую должность. Да и она хочет, чтобы в будущем я там поступал в университет. — Хорошо, если ты… — голос предательски срывается, и Трущёв отводит взгляд. — Если тебе надо забрать у меня какие-то вещи, заходи. И я могу помочь тебе собрать чемоданы. — Я делаю это и ради тебя. Хватит играть грешника, Серёж. Я ведь знаю… знаю, что в конце концов ты выберешь Бога, а не меня. Вотяков уходит, а Серёжа ещё долго пытается заставить себя выбросить его вещи. Кассеты, рубашки, спортивную форму… Но всё это в итоге оказывается в объятиях парня. Трущёв часами лежит, пытаясь найти на старых футболках до боли родной и любимый запах. И надеется, что плакать для мужчины не грех. Прошло столько лет с тех пор, как он отрёкся от своей религиозной семьи. С тех пор, как перестал мерить свою жизнь грехами. Он не помнил уже многого, что осталось там. Жил лишь настоящим и, совсем немного, будущим. Будущим с его концертами, альбомами, красавицей женой и шумными детишками. Но почему-то случайно, ноги завели его в маленькую мрачную церковь. На губах невольно нарисовалась улыбка, а в душе мгновенно стало легко и спокойно. Он сел на скамейку в последнем ряду и не заметил, как, погружённый в собственные мысли, просидел там несколько часов. В памяти невольно всплыл текст заученной до скрежета зубов исповеди, которую он так и не решился произнести за все годы верования. Душа сама потянула его к исповедальне. В ней тускло горела свеча, что означало, что священник готов тебя выслушать. — Святой отец, прости меня, ибо грешен я… — Трущёв сбился, не в силах подобрать слов. — Падре, я согрешил, — он оторвал взгляд от пола, устремляя его прямо священнику в глаза. — С вами.