Тонкие грани миров и иллюзий

      Пристань Лотоса по праву считается одним из красивейших мест в Поднебесной. Летом она олицетворяет собой настоящий праздник жизни: обманчиво-тихая гладь воды устлана нежно-розовым ковром, воздух пропитан тонким ароматом лотосов, леса полны разным зверьем, днями и ночами разносятся по всей округе заливистые птичьи трели. Но только слепец или глупец скажет, что Юнмэн прекрасен лишь летом. Зимой эти земли не менее красивы, но они покоряют совсем иной красой, безмолвной и безмятежной. Умиротворенной. Мир превращается в загадочное ледяное царство: озера сковывает тонкий лед, а искрящийся снег легким покрывалом ложится на неприглядные отцветшие лотосы и жухлую траву, укутывает обнаженные деревья и кустарники мягким одеялом, тяжелыми шапками оседает на изящных деревянных постройках. Особенно пленительна Пристань Лотоса в первый предрассветный час, когда холодное зимнее солнце лениво, лучик за лучиком, появляется на небосводе, постепенно окрашивая тяжелое ночное небо бледно-розовыми тонами. Оно оттеняет серым маревом леса на противоположном берегу, неяркими бликами играет на оледеневшей глади озера, искрится в сизой дымке, пропитавшей пряным ароматом воздух над ним. Беседка, чернеющая в самом центре этого ледяного великолепия, и человек, ищущий в ней покоя.        Цзян Чэн не в силах ни по достоинству оценить, ни даже заметить милостивый жест природы, так расщедрившейся на подобную красоту в столь ранний час для него одного. Пейзаж не трогает заклинателя, лишь заставляет зябко передернуть плечами да спрятать кисти рук в рукавах слишком легкого для такой погоды ханьфу. Он видит перед собой вымороженную безжизненную пустошь.       Вэй Ин на этот раз подкрадывается со спины тихо и незаметно, сообщая о своем присутствии теплым красным плащом, подбитым белоснежным мехом, что приятной тяжестью опускается на подрагивающие от холода плечи. Вэй Усянь застывает мертвым изваянием за спиной своего шиди. На достаточном расстоянии, чтобы не соприкасаться с чужим телом. От этой нарочитой отчужденности Цзян Чэну хочется то ли разрыдаться, то ли закричать.       Главную резиденцию ордена Юн Мэн Цзян накрыла мертвая тишина. Слуги ходили на цыпочках, адепты и ученики сидели по комнатам и не смели носу оттуда высунуть. Все готовились к буре: Пурпурная Паучиха пригласила на личную беседу своего сына, нынешнего Главу, Саньду Шеншоу. О том, что весь последний месяц госпожа занималась подбором кандидаток на роль матери будущих наследников и будущей хозяйки Пристани Лотоса, знали, кажется, все, кроме самого хозяина Пристани Лотоса. О чем и сообщил первый возмущенный возглас, яростным ударом грома прокатившийся по всей резиденции. Ему ответил не менее яростный, пусть и женский. Нашла коса на камень.       Подобный спор мог продолжаться до бесконечности и непременно дошел бы до применения рукоприкладства или, того хуже, Цзы Даня (причем неизвестно, с чьей стороны, ведь плеть могла запросто сменить хозяина на хозяйку, по старой памяти, так сказать), но положение спас «неожиданно» ворвавшийся Вэй Ин, обративший праведный гнев Главы на себя. У заклинателя был столь виноватый и вместе с тем самодовольный вид, что Цзян Чэну захотелось трахнуть по наглой роже чем-нибудь тяжёлым. О том, что в действительности это его долго и с чувством трахали прошлой ночью кое-чем очень большим, твердым и горячим («обожаемый» шисюн обскакал его даже в этом), он старался не думать (о, Небожители, и как матушка за столько лет еще не узнала обо всем этом?). Не думать получилось из рук вон плохо, Цзян Чэн разъярился сильнее, неистово заорал на названого брата (на радость Юй Цзыюань), а наоравшись вдоволь, гордо удалился из покоев вконец взбешённой женщины.       Кулаком по наглой роже Цзян Чэн таки съездил. Глубокой ночью, ясно дав понять, что видеть сейчас Вэй Усяня он не желает, и осыпав заклинателя для верности проклятиями и оскорблениями. И разойтись бы им полюбовно, извинившись, (а Вэй Ин умел извиняться перед шиди, да так, что последний даже говорить не мог — только глушить стоны и крики подушкой), но Цзян Чэн перешёл ту черту, что разделяла его беззлобные пустые угрозы от жестоких, истекающих ядом слов, бьющих наотмашь. Цзян Чэн говорил о нападении клана Вэнь, о сожжении почти дотла Пристани Лотоса, о гибели отца, защищавшего их дом и, лютые мертвецы его дери, Вэй Ина. Вэй Ин прекрасно знал все это и сам, винил себя во всех тяготах, что легли на хрупкие юношеские плечи шиди, и тонул в чувстве ненависти и отвращения к себе. Поэтому Вэй Усянь развернулся и вышел вон, оставив Цзян Чэна наедине со своими мыслями и ночью, в густых тенях которой тому из раза в раз мерещились адские видения. В них матушка погибла вместе с отцом, а над сожжённой Пристанью Лотоса развивались флаги ордена Цишань Вэнь. В них А-Ли и ее супруг были мертвы, а на Цзян Чэна легла ответственность за младенца-племянника. В них Вэй Ин, в черных глазах которого пылали алые огни, оставил его одного.       В оставшуюся часть ночи Саньду Шеншоу так и не смог сомкнуть глаз, а как только тени чуть-чуть отступили, прячась в темных углах от первых лучей восходящего солнца, покинул свои покои.       Вэй Ин ждет долго, пока солнце не повиснет в стылом воздухе, запутавшись в паутине утренней туманной дымки. Не дождавшись, он до крови кусает губу и уходит. Цзян Чэн в последний момент оборачивается и ловит широкие ладони, удивляется и ужасается их холодности. Вэй Ин пытается вырвать руки, но шиди не отпускает, лишь крепче сжимает и подносит к груди. Туда, где теплее, туда, где ярко пылает и пульсирует, гоняя по телу ци, золотое ядро. Ваньинь упирается лбом в грудь шисюна и горько плачет. Тихо, лишь плечи мелко подрагивают.       Природа мстит: прячет солнце, сгущая над озером низкие серые тучи, и сыплет на их головы снег. Вэй Ин шепчет слова извинений, освобождает руки, но лишь затем, чтобы поправить сбившуюся на Цзян Чэне накидку и раскрыть красный зонтик, укрывая себя и шиди от снега. Вэй Ин смотрит в покрасневшие глаза цвета лотоса и улыбается. Мягко, светло и нежно, так, как улыбался всегда или когда-то очень давно, Цзян Чэн не может вспомнить точно, потому что мысли в его голове путаются. Он подаётся вперёд и целует сухие обветренные губы, почти невесомо, но так, чтобы поделиться столь нужным теплом. Изголодавшийся по ласке Усянь замирает, а потом обхватывает свободной рукой чужую талию и прижимает к себе так сильно и жадно, что, кажется, хочет слиться с Цзян Чэном воедино. Тот не против, в чужих объятьях мягко и тепло, а стойкий вкус то ли своей, то ли чужой крови на языке можно упорно не замечать. Ваньинь обнимает в ответ, ловит пальцами кончик красной ленты и нервно теребит ее. Вэй Ин отбрасывает мешающий зонтик и теснит Цзян Чэна обратно, под своды чернеющей в царстве алебастрового снега беседки. Там он освободившейся рукой нетерпеливо, слегка грубовато, выдергивает из волос Цзян Чэна шпильку. Та падает на щербатые доски, вместе с тем по спине заклинателя рассыпаются водопадом черные шелковистые волосы. Вэй Ин восторженно выдыхает и медленно проводит по ним пальцами, перебирает, играет с непослушными завитыми прядками, упавшими на плечи шиди, и с новой силой приникает к спасительному теплу. Он пьет и пьет из этого живительного источника, но не в силах напиться. Цзян Чэн теряется в ощущениях, не замечает, как чужие губы спускаются ниже, очерчивают подбородок, переходят на шею. Ваньинь продолжает теребить кончик ленты, жмурит от удовольствия глаза и очень походит на кота. Повинуясь внезапному порыву, он отпускает наконец украшение и кладет руку на чужое лицо, обводит длинными пальцами острые скулы и замирает, наблюдая, как Усянь, словно пес, трется о его ладонь щекой. Вэй Ин прижимает руку брата своей и целует, целует, целует пока не закончится воздух. Цзян Чэну жарко, он горит, сгорает от чужих ласк и прикосновений губ, а ядро внутри него отвечает, опаляет внутренности, давит на ребра. В груди больно-больно-больно, ядро разрывает ее на части, желая вырваться из оков чужой плоти и воссоединиться с истинным хозяином, сделав Ваньиня совсем беззащитным перед черными глазами, подернутыми кровавой дымкой. Глазами, что Цзян Чэн видит в своих кошмарах. Ваньиню становится страшно так, что он начинает задыхаться. Он пытается отшатнуться, уйти от прикосновений чужих рук и губ, но не Вэй Ин держит крепко. Он смотрит с немой мольбой о прощении и просит потерпеть. В черных с красной поволокой глазах не его шисюна плещется столько невысказанной любви и щемящей нежности, что Цзян Чэн готов терпеть вечность. Золотое ядро пульсирует особенно ярко и мучительно-больно в последний раз, и Саньду Шеншоу обессиливает, валится тряпичной куклой в руки не его Вэй Ина. Тот подхватывает, держит мягко, но крепко. Цзян Чэн утыкается взмокшим лбом в чужую грудь и закрывает восполенные веки. Он чувствует, как острый подбородок утыкается в волосы, а не родные руки обхватывают ослабевшее тело так, словно хотят укрыть от всего мира. Цзян Чэн кутается в тепло не любимого человека и замирает, ухватившись непослушными пальцами за кончик алой ленты.       Вэй Ин смотрит на лишенный красок, безучастный к чужим страданиям холодный пейзаж зимней Пристани Лотоса, роняет горячие крупные слезы на безвольное тело в своих руках и душит горькие стоны тоски и отчаяния.

***

      Цзян Чэн сжимается в клубок от сжигающей боли в груди и резко выныривает из зыбкого небытия. Он какое-то время лежит на постели, в попытках осознать себя. Оказывается, его могут посещать видения пострашнее горящей Пристани Лотоса. Саньду Шеншоу смотрит на руку: длинные пальцы крепко сжимают шелковую алую ленту. Цзян Чэн зло и отчаянно улыбается, привычным движением повязывая ее на руку так, чтобы она была сокрыта от посторонних глаз, и встаёт. Его ждут обязанности главы Великого Ордена и воспитание племянника, оставшегося без отца и матери.