When the sun sets we're both the same

Taamer - Beautiful Crime и The Velvet Underground - Pale Blue Eyes       Сегодня первый раз за все то время, пока Борис жил в Вегасе, пошел дождь. Они сидели на уроке английского, когда небо внезапно затянулось неровной целлофановой серостью. В классе непривычно потемнело, настала тишина, все уставились в окна. По стеклу мягким тактом начал стучать дождь. Ученики всполошились, какой-то умник начал кричать про аномалию и НЛО.       Борис оторвал кусочек бумаги от рабочей тетради, смял в шарик и кинул в Тео. Бумажка смешно застряла в его волосах. Тео обернулся, лицо серьезное, брови сдвинуты к переносице. Борис изогнул бровь и кивнул в сторону улицы.       «Свалим с уроков?»       Ухмылка, воровской, плутоватый взгляд, на который способен только Борис. Конечно же, Тео понял намек.       «Давай».       Тео кивнул и отвернулся.       Дождь крупными каплями падал на плечи, голову, за шиворот, но от этого только веселее. Они скакали по пустыне, подставляя лицо и руки грозе, хохотали во все горло, Тео показывал выдуманный индейский танец дождя, а Борис, прикрывшись своим старым пиджаком, крутил им косяк на двоих. Потом они, сняв футболки и ботинки, лежали на мокрой земле и разглядывали уплывающие облака.       – Я люблю, когда пасмурно, – сказал Борис.       – В Нью-Йорке постоянно пасмурно, часто идет дождь. – Тео вспомнил, что дождь шел в тот день, когда умерла мама. Ее карамельный зонтик, мокрые желтые такси и запах асфальта.       – Мы будем гулять с тобой по Центральному парку под дождем. Ну, когда вырастем. И заведем собаку. Нет, лучше две собаки. Ротвейлер и доберман.       – Это когда же? – очки Тео были все в каплях, и Борис понятия не имел, что он мог в них видеть, и вообще нахера они ему сейчас сдались.       – Ну, когда свалим с тобой из этого дерьмового места.       – Обещаешь?       – Обещаю.       Домой они вернулись к вечеру, Ларри и Ксандры, как обычно, не было дома, и никто не мешал им отогреваться жутким сладким борисовым чаем перед телевизором. Тео нашел отцовские «Вайсрой», и они курили, стряхивая пепел в стакан для виски. Через пару часов, выкурив еще по косяку и окончательно одурев от тупых шоу по телевизору, они переместились в комнату Тео и принялись за оставленную вчера бутылку водки. Борис спер ее у своего отца, который спустя две недели отсутствия, внезапно вернулся три дня назад и снова умотал в неизвестном направлении. Тео включил The Velvet Underground, стало грустно, но как-то по-хорошему грустно, пьяно и меланхолично. Борис растянулся на кровати, помахивал ногой в такт песне, а Тео сидел рядом и тихонечко подпевал. Борис смотрел на него, рассматривал его профиль в слабом свете ночных бликов. Тео хрупкий, с его этой вспенившейся безнадежной любовью к умершей матери. Любовь живет, а она нет. И этот парень будто несет в себе целый мешок стеклянных осколков, их видно сквозь радужку глаз. Серые свитера, очки на носу сидят немного криво, ворох книг на полу, странички песочно-бежевого цвета, будто припыленные, как все в этом богом забытом месте.       – Поттер. – Борис сел на кровати так, чтобы быть на уровне с Тео. Порыв и целый ансамбль особых «настроений», сгустившихся в одной точке.       – А? – отозвался Тео, глаза закрыты, все еще мурчит в такт песне.       – Тео, блять, посмотри на меня.       Борис придвинулся ближе, между ними внезапно стало так мало места, что кожа почти соприкасается. Они не стали надевать футболки после дождя. Вон они, сушатся на окне.       Тео открыл глаза и смотрит неожиданно серьезно. Не ржёт, не моргает ошалело, а просто глядит этими своими глазами в осколках неизлечимой скорби. Борису вдруг захотелось выскочить на улицу прямо в окно, врезаться телом в стекло, упасть на землю и смотреть в глаза звёздам, смеяться до хрипоты, и чтобы Тео был рядом и тоже хохотал, а не молчал так грустно и сосредоточенно.       – Чего тебе?       Тео суёт ему початую бутылку водки, и в этой развеселой и премерзкой жидкости плещется желтый отсвет уличного фонаря.       – Какой же ты, Поттер, pridurok.       Нет, не это хотел сказать Борис, но уже поздно. Не давая Тео даже шанса выплюнуть ответное оскорбление, Борис наклоняется и целует его прямо в губы, и теперь свет из окна мягкой патокой ложится на их прижатые друг к другу смущенные профили. Губы Тео на вкус почти такие же, как его: терпкая смесь из водки, сигарет и травы. А ещё горький привкус печали. Борис облизывает его нижнюю губу и переводит дыхание, разделяя с Тео крохотный клочок воздуха между ними, глаза закрыты. Тео нетерпеливо целует его в ответ, неловко прижимается тонкими губами, придвигается ближе. Борис легко проводит по его шее ладонью, пальцы запускает в волосы, медленно успокаивающе поглаживает. Это движение вошло в привычку. Сотни пережитых вместе ночей. Пустые банки из-под пива на полу, их грязная одежда в одной куче, Тео, который просыпается внезапно с криком, тяжело дышит. Борис решается на мгновение приоткрыть дрожащие веки. Лицо Тео, вот оно – рядом, брови сведены к переносице, как будто от боли, в очках изумрудные блики, а откуда-то из другой вселенной все еще слышится The Velvet Underground.       Они отстраняются, только чтобы прижаться друг к другу лбами, Тео боится открыть глаза, а Борис большим пальцем вытирает слезу с его щеки. Ночь размазана по холсту грифельным карандашом, улица звенит оранжево-бурым отсветом, звезды видно прямо отсюда, из окна, и Борис благодарен этому всему просто за то, что оно есть, существует, а еще за то, что он рядом с Тео. И, о господи, это круче всех наркотиков, которые он пробовал и попробует еще.       Борис считает, что спасатель и заклинатель грустных мальчишеских душ тут он сам. Он знает сотню рецептов от скуки и нытья: выпивка, наркота, воровство, безумные планы на будущее, а ещё лучше их отсутствие. Но только через много лет Борис поймёт, что в те бездарно-сумасшедшие дни рядом с Тео он был сразу на обеих ролях: и спасатель, и утопающий. И Тео тоже. И эти два заблудившихся подростка, выброшенных жизнью и родителями в страшную глушь, стали друг другу больше, чем семьей. В веренице жарких и тягучих, как сироп, дней летнего марева Вегаса, в веселых и шальных ночах Нью-Йорка, в холодных одиноких часах в Амстердаме они так и останутся семьей, единым целым.       – Ты все равно на утро забудешь.       – Но я бы не хотел.       – Тогда я напомню тебе.