По ту сторону леса

Звенит коротенький гудок и все в зале начинают копошится. — Обед закончен. По палатам. — повариха кричит на всю столовую и люди в белых сорочках начинают неохотно вставать. В воздухе витал запах сегодняшней еды и больничных халатов, за окном были пережитки октября с завядшей травой и едва ли коричневыми деревьями. Такая тихая, непремечательная девушка не сразу встала за всеми, она без интереса вилкой ковыряла горошек, катающийся по тарелке, и доедала уже не свежую булочку с абрикосовым джемом. Когда зал почти опустел и остались лишь пациенты, которым нужна помощь в передвижения, встала и она. Её осмотрели на выходе. Следят, что бы она не схватила с собой вилку или ложку, мало ли чего натворить захочет. Почти невесомая дверь на расшатанных петлях поддалась довольно легко, и девушка вступила в полутемный коридор. Там всегда пахло свежими простынями. Свет попадал через открытые двери палат. Она шла медленно и не спеша прямо вдоль стены, будто бы не позволяя себе занимать больше пространства. В коридоре сидели люди, бывало они даже не моргали. Сидели и не двигаясь куда то смотрели. Может они что то и видели там. В больнице было прохладно, середина осени, тоскливая и серая, потерявшая свои яркие когда то краски. Короткими шагами эта встрёпанная и лохматая может уже и «женщина» босиком шла и шла. Остановилась возле приоткрытого кабинета, надпись на котором гласила: «Психиатр» Затем прижалась к стенке и незаметно начала наблюдать. Без навязчивых мыслей, просто, с детским любопытством, которого в её глазах увидеть не получилось бы, слишком уж они были увядшими. — Скажи мне, почему ты пыталась утопить кошку? — Кошка сказала, что я — мерзость. — мужчина, врач, смотрел не меняющимся взглядом на женщину, сидящую в кресле напротив. Она сидела в мокрой белой сорочке и постоянно теребила край кофты. То хватала свои волосы и сразу же неожиданно снова начинала мять подол одежды, то начинала ковырять облазившую кожу на подлокотниках кресла. Она дышала спокойно, не металась по сторонам, но какая то часть её билась в истерике. — Ты же понимаешь что это была не кошка? — врач посмотрел ей в глаза. Она быстро замотала головой, мысленно крича «Нет, Нет». Протолкнула слюну в глотку, из-за чего её горло задвигалось. Затем она как-то странно нахмурилась, будто та самая кошка наконец перестала ею быть и начала превращаться в её памяти в обычную санитарку. Санитарку, которую она пыталась утопить в туалете сегодня утром. Она так ничего и не ответила на вопрос психиатра. Мужчина, заметив случайного слушателя, уставился в её сторону. Не оценивая, не пытаясь прогнать взглядом, просто как факт, что он её заметил. Тогда она уныло отлипла от стены и также медленно пошла дальше к своей комнате. По дороге встретилась медсестра, которую так не полюбила та женщина, в маленьком кабинете психиатра. Она шла вместе с мисс Пегги, пока та рассказывала ей про своего сына. — Я вчера ему звонила, он мне столько всего рассказывал. — её голос еле подрагивал из-за внезапно наступившей старости, она сама вся была маленькой, пухленькой и какой то забывшейся, и именно возраст заставлял её слабеть и затихать. Старушка говорила, про то как её мальчик любит бейсбол, катается на велосипеде, часто разбивая детские коленочки в кровь, а потом прибегает к ней и они вместе готовят оладьи задремавшему отцу на завтрак. Но санитарка её не слушала. Она шла рядом, придерживая старушку под руку, но все слова проходили мимо её ушей, ни одна эмоция не проскочила на её лице, и её не мигающий взгляд глядел лишь под ноги. Она даже не смотрела в её сторону. — Я и завтра ему позвоню, можно ведь, да? Сегодня можно? — бабушка мило улыбнулась, и по сильнее сжав край халата медсестры попыталась заглянуть ей в глаза, но та отвернулась. Старушка не замечала всего этого, не замечала ничего ядовитого и по-настоящему злого. Единственное, что было действительно грустно это одна вещь. Её сын умер два года назад, а муж повесился. А её саму сдали в психиатрическую больницу, отбывать свой срок на земле, как тюремный приговор. Девушка ещё пару секунд смотрела им вслед, а потом пошла дальше, завернув в свою палату. За окном только что прошёл дождь, короткий, уставший и совсем скоро он сменится снегом. Белым снегом. Снаружи были люди, они ходили накинув на себя тонкие курточки с номерами, будто бирками на ушах коз и овец. Свобода заканчивалась там, где начинался высокий решетчатый забор, сквозь него было видно все, но ничего более ты сделать не смогла бы. Лишь смотреть на густой, глубоко зелёный хвойный лес, окружающий здание больницы, кто знает может там есть свобода. Кто то сидел на лавочке и по своей привычке, которую он принёс из прежнего мира, подкармливал голубей. Но зерна, падающие под ноги так никто и не ел. Кто то просто стоял и смотрел на небо, выискивая там что то. А может и самого бога. Девушка не помнила как её звали, ведь здесь больше никто не зовет тебя по имени, но я хорошо помню что её имя означает: «Пусть бог защитит» Не знаю, защищает ли её бог, может он просто забыл, а может и вовсе не хочет. Ведь, зачем ему это? Она села на железную кровать с тоненьким матрасом и поджала ноги к своей груди. За окном бегал мальчишка, пиная жухлую траву вместе с землёй. Вспоминается, что она видела его в отделении для детей больных раком. Здесь его называют «безымянный мальчик», лишь потому что он скоро умрёт и имя ему не понадобится. Была ли это просто совсем не смешная шутка, или они просто не хотели запоминать его больше, чем просто образ в белой одежде, украшенный лишь жёлтыми детскими кроссовками, которые ему, кажется, подарили когда то вне больницы. Все слишком быстро решили, что ему суждено умереть. Забыться и пропасть из этого мира, будто так легко может исчезнуть человек. Не оставив следа, документов, приятных воспоминаний, людей которые будут его помнить. Просто раствориться в воздухе, как утренняя, туманная дымка поздней хмурой осенью. Как сейчас. Интересно, о чем он думает. Знает ли, что скоро он исчезнет и его больше не будет, ни здесь, ни где либо ещё. О чем думают другие люди. Девушка никогда об этом не задумывалась. Её мысли текли как ледяной ручей, где то на опушке леса: «Я с детства думала что в мире есть только я. Только я, а все остальные были лишь обложкой, картинкой или их просто не было. Они были лишь для того что бы мне не было скучно. И они все должны были знать меня, даже если я их не знаю, будто я что то особенное в этом мире.» — так обычно думают наивные, беспечные дети, сегодня они думают что они драгоценность этой вселенной, лежащая в личной шкатулке Бога, а завтра забывают как их зовут. Но между этим она все равно продолжала так думать: «Я думала, что мне они не нужны, что в какой то момент кто то уходит, потому что я так захотела. Но на самом деле это просто я перестала быть им нужной. Я уже выросла, но никогда не позволяла думать о себе. Хоть минутку. Я пыталась искать любовь в других, ведь полюбить себя оказалось невозможным. Я разрушалась от того что не могла избавится от самой себя. Я хотела быть кем то другим, но не собой. Я — никто.» — эта наказание ей дал далеко не всевышний, она сама решила наказать себя лишь за то, что не смогла справиться со своей уникальность, в ходе чего она спрятала её где то глубоко внутри себя. Но теперь вернуть все назад будет сложно, ведь человек думающий что он несчастен, будет пытаться жалеть себя, спирая все на бога: «Меня оставили разлагаться в унынии, в стенах серой, покрытой шаткой плиткой комнате. Я считаю капли падающие с неба, и каждый день пытаюсь нарисовать хотя бы какое нибудь лицо. Но это не возможно. Я рукой направляю кисть, веду её по бумаге, но все смешивается в грязную тёмную кляксу, неужели и моё лицо так выглядит. Я встаю перед зеркалом и там ничего. Будто кто то злобно подшутил и стёр пластиком все черты моего лица. Ни рта, ни глаз ни носа, словно Бог забыл слепить мне лицо когда придумывал меня. Если так, то зачем он вообще меня создал?» — она говорит это уже три года, но каждый раз забывает что говорила это в прошлый раз. В те уже забытые всеми времена, когда девочка оказалась в кабинете врача и мать её ожидала услышать диагноз как смертный приговор. — Прозопагнозия — без какой либо лишней эмоции проговорил врач, пока женщина лет сорока восьми с великим недоумением моргала глазами. Потрепанная, какая то не собранная и в её случае другие бы сказали — перезревшая. Одним словом — уже никому не нужная. — Это утрата способности к распознаванию знакомых лиц. Больные не узнают своих родственников, друзей, собственное отражение в зеркале и фотоизображение, не идентифицируют возраст человека… . — не дожидаясь пока дама спросит что то ещё врач высказал все наперёд, лечится или не лечится, где дешевле. Но вот что именно он говорил, маленькая девочка совсем не помнит запомнила. Теперь когда прошло столько времени, столько что даже она не знает, прошло два месяца или пять лет, она сидит сливаясь с серой атмосферой. И думает: «Хорошо наверное каплям. Падают себе с неба и всё. Маленькие и незаметные. И никому не нужные.» Почему она так думала, она и сама не знала. Может, потому что каждый день до слуха доносится недовольно ворчание санитарки, что опять не может вытерпеть очередного пациента. Нет, вовсе он не был буйным или вроде того, как это обычно бывает в таких заведениях. Кажется, он был — беспомощным. Настолько беспомощным, что ей приходилось даже дышать за него. Но к сожалению многочисленные жалобы приходились на счёт каждого человека, проживающего по этому адресу. Такая у них судьба. У брошенных и забытых. Но вот, кажется, она опять зашевелилась. Подняла свое размякшее тело и направилась вон из комнаты. На улицу. Взяла из гардеробной курточку со своим номерком. «48» — виднелось на её груди. Под пристальным взглядом тучной женщины, что именовалась здесь как «баба Зина», вечно недовольная, а может и добрая женщина, этого никто не знал. Девушка вышла во двор, который казался ей скорее загоном под открытым небом. Загоном для них — белых овечек, помеченных разными циферками. И тут же её светлая курточка начала покрываться серыми крапинками от мелких падающих с неба каплей. Баба Зина смотрела ей вслед, отрываясь от своей газеты с ярким названием «Огород для души», даже после того, как 48 номер вышел и был уже далеко от стеклянной двери, за которую пускали только тех, кто «хорошо себя вёл». Можно ли было этим гордится, я и не знаю. Там во дворике, где даже улитки кажется были энергичней, единственным занятием было рассматривание камешков, травинок и жуков, а может и на облака посмотреть было можно. Присев на корточки она начинала искать взглядом муравьёв, что ползали под её ногами как маленькие человечки. Было ли это интересно, я тоже не знаю. Знаю только то, что ей нравилось. Смотреть как они бегают, что то таскают, а может и разговаривают друг с другом. Вот только она их не понимала. Она сидела на корточках и думала: «Если бы я была муравьём — я бы тоже не различала другие лица?» — довольно странный вопрос, но вполне обычный для неё самой. Потом все как-то снова стало скучным. Солнце все шло и шло, а затем и вовсе потерялось на небе. За это время можно было успеть многое, но все что смогла успеть она это: посидеть в коридоре, попытаться поговорить с немой девочкой и сходить принять освежающий душ. Пока она стояла под струёй в каменной кабине без дверей, со старым краном, совсем тонким мылом, и натирала свою кожу единственной цветной мочалкой, с другой стороны снова слышался возмущающийся тон. Почему он там слышался, зачем, кто же знает? — Да сколько можно в конце то концов. Я тебе мыло в руки даю, зачем ты его выкидываешь? — санитарка, уже вся измоченная и измученная, вновь и вновь бегает за кусочком мыла, которое скромняга Оливер, который раз, без каких либо эмоций, закидывает в другой конец душевой. Он не смеётся и не злится, просто раз, и мыло оказывается «где-то», но не у него. Знаете почему его зовут «скромняга» Оливер? Нет, совсем не потому что этот рыжеватый, кажется уже и не совсем маленький подросток, больной каким то непонятным недугом, просто очень стесняется и потому его друзья по месту жительства прозвали его «скромным». Все обстоит совсем наоборот. Как-то раз, может быть года так два назад, а может и после четверга, этот молодой человек явился на послеобеденную трапезу совсем голый. Как говорят «в чем мать родила». Кажется абсурдным, но все же по своему ироничным, то что его теперь зовут только так и никак по другому. Скромняга Оливер. Санитарка кинула мыло ему пол ноги, уже не пытаясь как-то решить эту непростую проблему. Просто наплевав, как она всегда и делает. В её действиях виделись какие то попытки посодействовать, угодить, но спустя такое малое количество времени она снова превращалась в мерзкое существо. Вот она облила Оливера ледяной водой, после чего он издал какие непонятные звуки, но о том что ему было вовсе не приятно догадаться не трудно. — Животное. Иди давай. — она кинула ему на голову полотенце и толкая его рукой вывела прочь из душа. Дэнис Уорд, так её звали все другие медсестры. Что было у неё на уме понять было сложно. Кажется она ненавидела свою работу, кажется она просто была несчастна и от того выплескивала свое несчастье на своих подопечных, кажется она была просто брошенной и разбитой. Кажется среди этой грубости и сигаретного дыма можно было увидеть когда то обычную студентку, которая не смогла найти себе пристанище где нибудь в хорошей поликлинике. Зато здесь ей были всегда рады. А может и не были. Знаете, из её фамилии можно сложить довольно интересную анаграмму. Урод. Это слово, может быть, было слишком подходящим для неё. Она была уродом далеко не внешне, хотя от утомительной работы может и виднелись под глазами мешки и морщины, а от вечного курения зубы начали желтеть, и её возраст из тридцати жалких лет превращаться в безнадёжные сорок пять. Она была уродом по своей душе, но винить её в этом может лишь Бог. Не я же? Потом дни опять стекались в пучину забывчивости и даже если наша с вами пациентка только что обедала ванильным пудингом по четвергам, то на следующий день почему то давали тоже самое. Как же от этого было грустно. Не от того что она каждый день плачет у зеркала и не от того, что в один день её не станет, а она даже не заметит, а от того, что кто то не будет по ней скучать и она просто исчезнет. Как тот мальчик. Кажется на днях его не стало. А ведь она видела его ещё вчера… а может быть и не вчера, а год назад. Все эти события так крутились у неё в голове, но все равно рано или поздно она их от туда выкидывала. Может потому что они и не были ей нужны. И я её очень даже понимаю. Наблюдать столько тоски в людях, столько обреченности в их судьбе, выдержал бы не каждый. Может поэтому это место называют конечной остановкой. Вот ты едешь себе в милом, немного старом и грязном трамвайчике под названием «жизнь», а потом тебя выбрасывают со словами: «Это конечная». Конечная для твоей жизни. Но понять всё это для неё было сложно. Иногда она не понимала даже простые вещи. Сидя в коридоре, на коленках возле скамейки, она с грустной блесной в глазах разговаривала будто бы сама с собой. А вернее с той самой немой девочкой. Как её зовут она не знала, девочка же не говорит. — Не хочешь разговаривать. да? А с другими ты говоришь? — она таким поникшим голосом пыталась унять свое любопытство, но вот же незадача, девочка то все ещё молчит. — Так как тебя зовут то? Не скажешь? Или не помнишь? Я тоже не помню. — было это странно и даже смешно, но она почему то продолжала, пока девочка с двумя косичками, которые ей наверно заплела одна из санитарок, смотрела куда то в потолок, даже не обращая внимания на свою пытливую собеседницу. На этом странности не заканчивались, а лишь продолжались. Она постоянно спрашивала у своего личного врача когда же за ней придёт мама. Сидя на протертом кресле, каждый год спрашивала. — Ты написала на стене в туалете плохую надпись. Зачем же? — восклицал врач, смотря на неё чуть наклонившись прямо к её личику. — Какую надпись? Я ничего не понимаю. — возражала пациентка, смотря на него в ответ действительно не понимающими глазами. Тогда мистер Дуглас тяжело выдохнул и полез куда то в свои записи, а потом со своим фирменным взглядом «психиатра» прочитал. — «Баба Зина украла корзину». — и тогда пациентка рассмеялась вслух, громко и очень по детски. Тогда-то врач понял, что это была лишь уловка, что бы шутка удалась. Он грозно посмотрел на неё, но скорее наигранно, а не со злобой. А после мистер Дуглас стукнул её до голове блокнотиком, поправив перед этим свои очки. Но она расхохоталась от этого ещё больше, уже держась за живот от боли. Поэтому я смело могу сказать: был в этом месте и смех, и жестокость и даже любовь. Была тут одна парочка, их все ходили и лилеяли, они вроде как и пожениться хотели, уже не помню. Глухая Мона и бедняга Гарет. Если с такой прекрасной девушкой как Моника всё понятно, то почему же Гарет вдруг стал беднягой? А все оказывается очень просто, если вы хоть раз видели его. Колясочник, инвалид и просто отверженец судьбы. Но до чего же их любовь была красива. Звали их все, как ни странно, Ромео и Джульетта. Почему, я и не знаю. Но все-таки в этом месте больше всего было отчаянной, уже почти мёртвой, грусти. Даже не смотря на то, что на небе светило солнце и птицы пели так радостно, как никогда. Много чего там ещё происходило, всё и не рассказать, что очень печально, ведь все эти знания, человеческие истории так и остаются в этой больнице навсегда, забытые. Даже то, что я уже успел поведать, лишь пересказанное с уст той самой Бабы Зины, санитарок и уборщиков, и вечных врачей, чей состав лишь иногда пополняется кем то новым. Тяжело становилось на душе, когда с каждым днем этих обречённых на невидимое счастье пациентов становилось все меньше. То мальчик, больной раком, наконец перестанет мучиться в этих стенах, то какая нибудь глухая девушка повеситься на белой простыни, по непонятной причине. То инвалид — колясочник упадёт с лестницы и сломает шею, так и не дождавшись медсестры. И даже если здесь, в этом тихом и покрытым пылью месте, было спокойно и хорошо девочка, а вернее уже женщина, которая не различала лиц, так отчаянно хотела на свободу. Будто где то там, за лесом, за которым солнце садится под землю, а затем прорастает заново, где то возле прохладной опушки, где то, где нет людей и обычный человек скрыт от глаз бога, где то там она может быть счастлива. И она рвалась в это «куда-то». Каждый день смотрела на небо, пытаясь то ли взлететь, то ли уплыть по облакам от сюда. И вот однажды, когда с этих самых небес уже падал пепельный снег, больно попадая в глаза, она так же стояла и смотрела куда то в глубь леса, который несмотря на приближающуюся зиму, был все ещё зелен и строг. Она стояла, такая хрупкая и унылая, но такая печально прекрасная. И думала. «Может лучше быть снегом. Летишь с неба, и попадая в тёплые руки, ты обречён растаять. И превратиться в холодные слёзы зимы. Красиво» Она находила в этом что то волшебное, никому ещё не известное, а значит только её. Но раз морозными снежинками у неё стать не получалось, она шла искать что то другое, то что было лучше человека. На забор села ворона. Чёрная, умная и свободная. Девушка пошла к ней, пройдя по еле белой земле, которая ещё не успела замёрзнуть, а лишь готовилась ко сну. «Вороне хорошо. Она летать может. Где ей угодно и сколько угодно. Может тогда лучше было бы стать вороной. Летать по серому небу и смотреть на всех издалека.» Она подпрыгнула, что бы достать до края забора, лишь бы дотянуться до вороны. Но та лишь каркнула в ответ и упав с перекладины улетела прочь. Тогда девушка вздохнула и присела. Просто так, потому что захотелось. На земле ещё был не увядший росток. Она погладила его пальцами и положила голову набок, на свои колени. Тогда ей на глаза попался проход. Такой маленький, такой узкий, что пролезть туда могла бы только она или какой нибудь ребёнок. И в этот момент её глаза загорелись. Так как не сверкали много лет, от надежды. Как же хитро она начала оглядываться по сторонам и заметив, что ни управляющая, и никто другой не наблюдает за её побегом, юркнула в эту кроличью нору, прям как Алиса в стране чудес. И она побежала. Так быстро как могла. Бежала с этим трепещущимся чувством в груди, так же когда бежишь к маме в встречая её с работы рано утром. На поседевшей земле оставались следы от её ботинок, а с плеч постоянно слетала её белая куртка. Волосы так растрепались, что было похоже будто по ней прошёлся ток. А может так и было, ток от сильно колотящегося сердца зарядил её голову. Она отталкивалась руками от деревьев, трогая кору, снежок и веточки. И даже не заметила от счастья, которое приносил ей свежий воздух, как она забежала так далеко от того самого «загона», что подняв глаза, не узнала где же она очутилась. Если Алиса падала в нору, бегая за кроликом, то наша девушка скорее летела куда то далеко и надолго. Всюду были какие то деревья, не похожие на те что растут возле забора и под окном, тропинки, которые куда то ведут и было похоже будто она вправду где то оказалась, но совсем не рядом с больницей. Она пошла куда-то вперёд, не оглядываться же ей? Рядом шёл причудливый заборчик с каким то узором, а вот дальше от увиденного её сердце затрепетало ещё сильней. Где то в центре этой «норы», в которой она оказалась, стоял ангел, окружённый засохшими, потемневшими цветами. Нет, не настоящий. К сожалению не настоящий… Каменный, но почти живой. Хоть и весь заросший и потрескавшийся. Он стоял, сложив руки в молитве, и наклонив голову плакал каменными слезами. Девушка подошла к нему и на носочках попыталась дотянуться до его щеки, смахнуть эту застывшую каплю с его печального лица. Но у неё не получилось. — Что ты делаешь? — вдруг раздалось у неё за спиной. От этого она вздохнула, будто сейчас попыталась совершить что то плохое. Что то очень ужасное. — Ничего. — моментально упало с её губ. Такая дурацкая детская привычка… — Ты пыталась вытереть со статуи слезы? — она тихонько обернулась, будто ей уже стало стыдно за этот поступок. Сзади кто то стоял, кто то в белой рубашке, слегка распущенном галстуке и обычных штанах. Чёрных. «Строгий костюм, и наверное такое же строгое лицо» подумала девушка, спускаясь с каменного уступка возле ангела, как ребёнок спускается со стула, после попытки без спроса съесть баночку варенья. Если бы она могла видеть его лицо. подумала она снова. Но если бы она видела, она бы знала… что он улыбается. Так невинно и мягко, с едва ли не потухшими глазами. Но когда этот таинственный мужчина увидел эту странную и небрежную девушку, которая будто бы скатилась кувырком с холма прямо по снегу, кажется, его зрачки вернули себе эту каплю утраченного света. — Да… — опять её тихий тихий голос прозвучал спустя долгую секунду молчания. Она сделала шаг назад и чуть не споткнулась, забыв про то, что отступать больше некуда. — Зачем же? — его голос был слишком велик для этой маленькой и хрустальной девушки, но в нем вдруг появилось что то новое, что то хорошее. Или же это девушка начала подходить ближе… — Я не хотела что бы он плакал. — так нежно и чересчур громко проговорила она, будто оправдываясь или даже больше. Сожалея. — Почему? — девушка нахмурилась и стала похожа на тот засохший цветок с белой шляпкой. Ей казалось, что мужчина смеётся над ней, или просто глуп, что не понимает или не знает, что иногда слезы лишь обжигают и так измученное лицо. — Вы надо мной смеётесь? — задала она вдруг этот неожиданный для собеседника вопрос. Просто с наивным интересом в глазах и светлым непониманием голосе. — Нет, что ты. совсем нет. — кажется этот разговор заставлял его сделать шаг вперёд и ни за что не молчать. Как от прохладного ветра в лесу, как от знойной жары на опушке, как от самого вкусного горячего чая с мёдом, так и от этого мгновенья ему хотелось растаять и замереть в этой позе. лишь бы она не переставала говорить. — Просто. мне показалось, что ангел плачет от счастья. — сказал он подступив к ней совсем близко, так что она кажется даже немного испугалась. Мужчина стоял по другую сторону от неё и голова его была наклонена в сторону статуи, что уже покрылась снежным плащом. Незнакомец придерживал свой пиджак, который оказывается уже промок от налетевших снежинок, но несмотря на то что у него была эта вещь, он сам почему то продолжал стоять под этой стужей совсем не укрытый, будто за всё это время ему хотелось просто забыться в этом холоде ноября. — От счастья? — удивлённо вопросила девушка, наконец посмотрев на своего собеседника, будто до этого она боялась или не хотела смотреть ему в лицо. — Да. От счастья. — он продолжал так неотрывно смотреть на ангельский лик, будто ещё чуть-чуть и он оживёт и заплачет ещё больше. — Неужели такое бывает? — Бывает ли? Да. конечно. Люди. не всегда плачут от боли. — кажется он совсем не ожидал такого вопроса, но именно этот вопрос породил ещё больший интерес. Интерес к этому диковинному человеку перед ним. — Почему ты здесь одна? Ты из третьего отделения? — наконец он повернулся к ней и кажется его взгляд следил за её движениями. За каждым изменением в её личике. — Да. я тут, на прогулке. — она совсем не видела смотрит ли он на неё или нет. Как и все, он для неё был лишь человеком без лица. Но именно его невидимый взгляд она почему то не смогла выдержать. И робко отвернулась, притворяясь что смотрит на небо. — На сколько я знаю, вас не выпускают в этот сад. — кажется, она удивилась когда услышала это слово. Она и забыла, что сад — это цветы и прекрасные растения, благоухающие солнечным летом, но ноябрь все это спрятал под своим одеялом. — Вы злитесь? — она снова взглянула на него, резко и волнительно, так что волосы её закружились, пытаясь понять что же сейчас играет в его эмоциях и стоит ли ей извинится за свой побег, которого она так ждала. — Злюсь? Нет, конечно же нет. У меня такое хмурое лицо? — он коснулся рукой своей головы и замер, ожидая её слова. А в это время небо перестало плакать холодными каплями и вновь воцарилась спящая пасмурность. — Я не вижу вашего лица. — сказала она это, глядя прямо на него. Абсурдно, подумал он. Но как бы это ни было странно и нелепо, для неё этот мужчина всё ещё был безликим. — Кажется… теперь ты надо мной смеёшься? — его голос как-то повеселел и ловким движением он распрямил свой пиджак и отряхнул его от белой пелены. — Нет, что вы…совсем нет. — мужчина тихо посмеялся. Но так и не понял, пошутила ли загадочная гостья или же это была правда. Они постоял так ещё пару минут, молча, не нарушая пение какой то птицы. А потом, когда она уже хотела уйти он вдруг окликнул её. — Как тебя зовут? — Я не помню. — он снова не понял. Может она просто не хотела продолжать говорить с ним, или он напугал её и она желает поскорее убежать, обратно в лес, и как белоснежная лань потеряться в своей белой кофточке на только что выпавшем снегу. — Ладно. может тогда. — Если вы захотите меня снова увидеть найдите мистера Дугласа. Он работает в той больнице. Он — мой врач. — снова эта неловкая, долговечная секунда, но кажется она подарила ему надежду. — Дугласа? Да. да я знаю его. — как это было забавно. Он появился так неожиданно, что девушка кажется растерялась, но теперь именно он не мог собрать свои мысли в кулак. Они поменялись ролями в этой пьесе. — Тогда, прощайте. — она, больше не задерживаясь побежала в лес. Пока солнце уже тянулось далеко за деревьями. Она поскакала по тропинке и скрылась в её глубине. А он смотрел ей в след… даже когда она растворилась где то среди этой вечной зелени. Эта встреча была такой мечтательной и по сказочному не настоящей, что на следующее утро остаётся послевкусие самого нежного сна, и скорее хочется узнать, проверить, не причудилось ли тебе. И как же сердце начинает ликовать, когда ты вновь встречаешь эту девушку, крадущую твои сны. Кажется даже небо стало чуть светлее. Или это и вправду только кажется… Вновь эти стены больницы и уставшие гуляки — вечные пациенты, и по совместительству единственные посетители этого места. С какого нибудь приоткрытого кабинета пахнет терпкими лекарствами и только что постиранными с порошком простынями, а ещё чаем, который случайно заварился слишком крепко, пока врач клевал носом. В местной библиотеке сидят только три постоянных клиента: миссис Пегги, которая уснула над своей книгой, вчерашняя сбежавшая из башни злого дракона принцесса и тишина. Здесь она тоже за самого покорного посетителя. Девушка стояла возле книжной полки, такой старой, где то исцарапанной вовсе не случайно, и покрытой свежим лаком. Она стояла и держала в своих худеньких ручках какую-то книжонку, с оторванным корешком и изрисованными страницами. И кажется читала. А в это время, когда только-только начало светлеть и кажется на часах тикало за семь утра, вчерашний принц уже разговаривал с мистером Дугласом. В его кабинете, с маленьким окошком, на котором висела ржавая решетка, с двумя креслами и большим красивым дубовым столом. В комнате витал запах чёрного кофе и одну из кружок мистер Дуглас протянул своему гостю. Тот, кивнув головой, благодаря, и взял горячую кружку в руки. — Уж не думал, что увижу тебя здесь. Ты же хотел уехать в столицу. Что же ты в этой дыре забыл мальчик мой? — этот уже не молодой врач, по своей привычке опять спустил очки на нос и смотрел на собеседника, как и на всех своих пациентов, с опущенной головой. Рядом на столе лежал его любимый блокнот, в котором кажется сегодня были расписаны его приёмы. — Я приехал не надолго. совсем ненадолго. Хотел забрать свои старые статьи. А потом уже садится на поезд. — молодой человек сделал глоток из кружки, на которой было написано «лучшему папе». Кажется эту кружку мистеру Дугласу подарила его старшая дочь перед переездом из этого маленького городка. — Эх, точно. Ты же когда учится закончил, всё здесь и бросил. Хорошо хоть вернулся. — старый врач глянул на него и затем снял с себя больничный халат, кивнув его на стул. — А что за девушка то, которую ты ищешь? — после этого мистер Дуглас посмеялся и потом сразу же озвучил свои мысли. — Никогда бы не подумал, что ты придёшь ко мне с этими словами. Раньше всё работа и работа, что же сейчас изменилось? — врач улыбнулся, по доброму, и как бы по дружески, как улыбаются только старые приятели, вспоминая былые времена. — Кажется. я изменился. — после этого они немного помолчали, а потом по особым приметам начали искать нужную девицу. А какие же особые приметы у неё были? Хмурая, наивная, и кажется глупая, но на самом деле она просто была слеплена из чего то особенного. Не как все: из пластилина и глины, а может и из земли. Она была слеплена из звёздной пыли, утренних слез и беспечного смеха. Но это всё лишь внутренние особенности, а какие же внешние? Ему показалось что её светлые, слегка волнистые волосы уж слишком подходили к её тонкой шее и выпирающим ушам, которые она скорее всего ненавидела и поэтому всегда ходила с распущенными космами. А её нос с еле видной горбинкой был прекрасным дополнением к худым губам. Это внешность была далеко не стандартом красоты, но ему почему то показалось, что она была даже слишком красива для этого места. Спустя пол часа мистер Дуглас наконец то догадался кто же эта сказочная принцесса. Но лишь потому что мужчина упомянул, что девушка не видела его лица. — Точно! Что же ты сразу об этом не сказал! Лучше всего я запоминаю людей по повадкам, а не по внешнему виду, сынок. — и это было правдой. Если бы молодой человек сразу сказал, что эта девушка бегает задрав голову к верху и раскинув руки в стороны, смотрит на все такими страстными глазами, а ее странное поведение больше смахивает на одинокого ребёнка, то возможно мистер Дуглас узнал бы её сразу. — Жаклин Мерилл. Ей двадцать семь лет, а ведёт себя как годовалый мальчишка. Вот диагноз, глянь-ка. — он наклонился что бы посмотреть куда доктор тыкает пальцем. — Прозопагнозия. Неужели? Значит она не шутила… — он сразу узнал что же это за болезнь такая, ведь годы обучения и практики все-таки висели за его плечами тяжёлым грузом. Но кажется увидев её фотографию и узнав на ней ту самую девушку он обрадовался. И перед самым своим отъездом он так захотел поговорить с ней ещё раз, что попросил доктора об этом. Не скрывая своего внезапно разгоревшегося интереса. А пока они всё это время искали пропажу, эта самая пропажа находилась буквально над ними, в библиотеке и перелистывала очередную страницу в книге. И спустя время она снова вздрогнула от неожиданного звука. — Читаешь? Я могу посмотреть? — как и в прошлый раз её сердце ёкнуло от ужаса внезапности и она от испуга прижала книгу к своей груди, вжавшись в шкаф позади неё. И тогда мужчина чуть наклонив голову, что бы увидеть название книги, прочитал его — Маленький принц? Тебе нравится сказки? — она посмотрела на него, пару раз похлопав газами, а потом быстро сориентировавшись все-таки ответила. — Не знаю. — она обратно повернулась набок и опёрлась о шкафчик, так же как и стояла до внезапного испуга. — Не знаешь? А почему тогда читаешь именно её? — девушка узнала этот голос. Приветливый, но какой то вечно уставший или даже печальный. Но даже не смотря на всю свою угрюмость он старался поддерживать в нём огонь. — Я читаю не книгу, а записки. — мужчина снова не понимал о чем же она говорит. И тогда она встал сзади неё, не стесняя и не переходя границы, нарисованные между двумя незнакомыми людьми. Лишь для того что бы заглянуть в книгу. И на этих страницах и вправду оказались записки. Кто то, когда то, начеркал в этой книжке красным карандашом слова. Кажется, эти два человека вели переписку в этой сказке. «Любовь — это когда два человека держатся за руки» «Я тебя люблю» «Но мы же не держимся за руки» «Я знаю. Потому я нарисовал этих двух человечков» «И я тебя люблю» — было написано на одной странице поверх чёрных букв, а под этими не совсем ровными надписями были и вправду нарисованы два красных человека, которые своими руками-палочками держались друг за друга. И было в этом что то детское, озорное и даже грустное. Мы бы никогда не смогли узнать, кто они, когда же это случилось и смогли ли они быть вместе. История ничем не хуже обычной книги. Может быть они по очереди приходили в пустую библиотеку и красным карандашом, который они украли у санитарки разговаривали друг с другом именно на книжных страницах, потому что так было гораздо веселее и было в этом и вправду что то сказочное. А может эту таинственную переписку вёл лишь одни человек. — Красиво, правда. — вдруг тихо произнесла девушка. — Да. красиво. — ему пришлось согласиться, хоть он и не совсем понимал что же красивого может быть в испорченной книге. А после была ещё одна встреча. Потому ему так захотелось. Мужчина позвал девушку в не совсем обычное для неё место, но там кажется они могли бы быть открыты друг другу больше всего. — Зачем же вы привели меня сюда? Мне сюда нельзя. — не слишком громко сказала Жаклин, так что бы лишь этот непонятный для неё мужчина это услышал, и она, странно смущаясь, от того что люди смотрят на неё не как обычно, без интереса и с надменностью, а наоборот, разглядывая и запоминая, случайно не привлекла к себе внимания. Хотя, всё внимание и так было приковано к ней. — Когда ты сбегала без разрешения в заброшенный сад ты так не говорила. — она поджала губы, что бы случайно не улыбнулся, потому это было правдой. И сейчас именно это поставило её в тупик, без возможности сбежать. — Вот и сейчас думай, что ты на прогулке. — вспомнив её маленькую ложь, мужчина улыбнулся и, подав девушке руку, взял её за ладонь мягко, но очень крепко. А потом с его помощью она поднялась на небольшой уступ посреди комнаты, на котором стоял деревянный стул, увешанный какой то синей тканью. И как стало понятно, он привёл её позировать для юных художников, потому что сам считал что она подходит для этого. Сразу же эту картинную девушку начали зарисовывать студенты художественного училища, быстрыми и точными штрихами. Спустя долгие часы работы, она кажется стала ещё более хрупкой и если бы позу, в которой она сидела долгое время, поменять резко, принудительно и грубо, она бы просто сломалась от этого, как тонкая хрустальная ваза. И поэтому молодой психиатр спустил её с этого пьедестала осторожно и легко, так как будто это листик упал с дерева, почувствовав наступление осени. А потом они пошли рассматривать холсты, на которых повсюду была лишь Жаклин. Одна лишь Жаклин… — И все равно я не вижу своего лица. — произнесла девушка глядя на один из портретов, на котором она, мягко и изящно сидела на стуле, склонив голову на плечо. — Если бы ты видела, то точно поняла бы что твоё оно невероятно красивое. — его голос смягчился и кажется опять приобрёл ту одинокую усталость. — Вы так думаете? — Жаклин бы не поверила, что она красива пока не увидела бы. Она в принципе не знала, как выглядят прекрасные на вид люди, но если ей говорят что она прекрасна, значит так и есть? — Я знаю. — ответил мужчина, и она поверила. Подумала, что такому умному и воспитанному человеку незачем лгать беспомощной девушке. — Знаете о чем я жалею больше. — вдруг сказала она, посмотрев на него так скоро и так взволнованно. — О чем же? — ответ не заставил долго ждать. — О том, что вашего лица я не вижу. — последовала долгая пауза. Отчего же? Может от того, что мужчина обдумывал, что же ответить Жаклин на это неоднозначное проявление симпатии. Такое же необычное, как и неожиданное. — Знаешь, даже хорошо, что ты его и не видишь. — последовали неожиданные для Жаклин слова, и она даже не до конца поняла их и поэтому ей пришлось спросить. Не то что грубо, но очень уж открыто и напрямую. — Вы уродливы? — она сделала шаг к нему и попыталась заглянуть, кажется в самую его душу. — Может быть, для людей я и уродлив, только потому что я — это я. — сказанное было сложно осмыслить, и кажется эти слова он носил в своём сердце с самого рождения. Но это лишь порождало новые вопросы. — Кто же вы? — Я — Бог. Бог своей жизни. — ответил тогда мужчина. И в этот раз уже Жаклин не могла понять, шутит он или нет. Действительно ли человек перед ней может оказаться самым настоящим богом. А Жаклин могла с лёгкостью поверить в эту сказку, начитавшись до этого множество книг и историй, в которых она искала свое счастье. А может теперь у неё получится его найти, и это самое счастье теперь стоит перед ней на расстоянии вытянутой руки. Но все эти загадки девушка пока оставила не разгаданными, потому что пока что скучать ей не давал её новый друг. Потом, когда они шли по лесной тропинке, в том самом заброшенном и забытом саду, снег уже лежал там плотной подушкой и от холода пар вырвался изо рта, и девушка наконец осмелилась узнать его имя. Потому что ей жутко захотелось звать его именно так, а не обращаться к нему как это надо делать пациентке к врачу. — Адам. — тут же ответил он ей, и кажется это было сказано с таким облегчением и радостью, потому что она сама захотела узнать его и он был рад открыть ей частичку себя. — А я Жаклин. — сказала тогда девушка мило, как оленёнок, улыбаясь, пока снег падал на её одежду и шапку. Это было так забавно, ведь их знакомство началось совсем не с этого, а когда они наконец узнали имена друг друга это было смешно и радостно, пусть и с опозданием. Они медленно двигались в сторону выхода, вдоволь насладившись только что наступившей зимой и серым плачущим небом. — А если бы ты могла стать кем захочешь, кем бы ты стала? — вдруг в этой молчаливой тишине, которая стала для них не признаком неловкости, а полным удовлетворением друг другом, он задал ей вопрос, к которому она кажется готовилась всю жизнь. Но почему то, сейчас ответа на него она не знала. — Возможно. я бы хотела стать цветком. Хотя у этих прекрасных растений слишком много забот, и кажется, что так выделяться среди других это тяжело. — шла она, серьёзно нахмурившись, и потирая замерзшие ладони о свое новое пальто. — Или может быть. я стала бы… — она огляделась в поисках чего то, и вдруг это «что то» нашлось и она тут же продолжила свою мысль. — Камнем. — Камнем? — переспросил Адам, непонятливо улыбнувшись с наклоненной в сторону девушки головой, для того что бы увидеть её лицо. — Да. Обычным камнем. Как вот этот. — она ткнула пальцем куда то за спину мужчины и он обернувшись начал искать этот самый камушек. В голове он представлял его диким, не огранённым, с зелёными крапинками, которые на солнце сияют изумрудами. Но возле заснеженной тропинки валялся только серый булыжник. Совсем не такой, который успел в своём воображении на придумывать молодой человек. — Неужели?.. почему же. именно он? — Потому что. потому что камень — это просто камень. Ему не нужно цвести каждое лето, думать о том красивее ли он других цветов. — кажется она уже не говорила с Адамом, а сама для рассказывала как же хорошо быть камнем. А может и убежала себя в этом. — Ему не нужно думать о том, как летать и сможет ли он взлететь после падения с небес. Он просто будет лежать под этим снегом, греться на весенних лучах и плакать только тогда, когда с облаков капает дождь. — кажется она закончила, и после этого между ними вновь воцарилась эта тишина. И когда снежинка упала на плечо мужчины он наконец повернулся к Жаклин, вглядываясь в её заледеневшие черты лица и печально