Шторы всегда задернуты

      В их спальне шторы всегда задернуты.       Будто так можно спрятаться от всего остального мира.       Будто если ни единого луча заходящего солнца не проникнет в комнату, освещая, будто под прожекторами, обличая их обоих, сквозь малейшую щель всколыхнувшейся от движения ткани, никто не узнает.       На стене полоса сияет красным, и сложно определиться, конец ли сейчас дня или начало ночи.       Но не встает вопроса, конец или начало это для них обоих.       Это продолжается так долго, что Маринетт не берется назвать точку отсчета. У них нет даже точной даты, с которой можно было бы отмерить начало их отношений. Если бы она спросила его, он ответил бы, скорее всего, он отсчитывал бы дату с объявления того, что происходящее между ними – всерьез. Если бы думала Маринетт, она не знала бы, откуда начинать. Начать ли с объявления его намерений? С их первого свидания? С первого поцелуя? С той же даты, что и он считает? С их самой первой ночи? И что значит "всерьез"? Какие это вообще даты? Так много времени ведь прошло, столько воды с тех пор утекло…       Маринетт больше не считает и не хочет об этом даже думать. Вместо этого она смотрит на потолок, залитый холодным розовым светом, выгнув шею так, что макушкой стукается об изголовье кровати. И зарывается пальцами в волосы, проводя ногтями вниз по затылку, по шее, прямо к лопаткам, плечам, ниже и ниже, заставляя мужчину над собой судорожно выдохнуть, оторваться от терзания ее шеи сладкими ласками, сводящими ее с ума поцелуями под самым ухом. Чтобы посмотреть в его светлые глаза.       И чтобы утонуть, захлебнуться вновь, отчаянно барахтаясь, когда вслед за давно расстегнутой рубашкой ее тело освобождается от тисков бюстгальтера; чашечки легко ложатся поверх грудей, и она, вдохнув воздух в легкие, не жалеет, что отказалась от тех, что не расстегиваются спереди.       Их движения то торопливы, жадны, желанны, будто времени нет совсем, то спокойны, медленны, ласковы, будто впереди целая вечность.       Габриэль ласкает ее тело достаточно долго, чтобы она едва соображала что-либо, чтобы не думала даже о том, чтобы действовать, и для того, что они сейчас делают, на них слишком много одежды, которая явно помнется после всего этого. Он держит ситуацию под своим контролем чуть больше, чем полностью, и с самого первого их раза она замечала, что всегда он делает все это так, будто что-то ей должен, будто в его обязанность входит доставить ее на седьмое небо в один конец, будто думает, что она в один день может решить, что все это – не совсем то, что ей нужно.       Маринетт вполне могла быть инициатором, ей ничего не стоило просто пылко вжать его в стену, навалившись всем телом, и он каждый раз удивлялся, откуда в ней, в такой маленькой, не слишком спортивно сложенной и быстро выдыхающейся, почти хрупкой, столько силы и прыти. Но часто случалось так, как сейчас, и он не позволял ей делать ничего, только получать, не отвечая ему в той же мере, и ей понадобилось время, чтобы относится к этому без напряга, чтобы научиться терять с ним контроль в постели и отдаваться всем своим существом.       И теперь Маринетт может только задыхаться, чувствуя жар собственного тела, смутно думая о том, что едва ли может контролировать себя.       На ней давно нет брюк: остались где-то у двери вместе с туфлями-лодочками из последней коллекции, первой под ее началом, – зато остальной одежды хватает. Белье у нее куда скудней, простое, однотонное, бежевое, хотя он продолжал говорить, что так никуда не годится, что тело у нее красивое и на нем очень хорошо смотрится черное и красное. Зато ей так было куда удобней, хорошо носилось, приятно к телу ощущалось. Но куда больше ей нравилось ощущение его тела и рук, его губ, языка, зубов, хриплого шепота, когда от шеи и ключиц он спускался все ниже. Когда рука сдвигала чашечку бюстгальтера в сторону, сжимая грудь достаточно сильно, чтобы она что-то почувствовала, несмотря на то, что удовольствия от этого действия все равно не получала, но недостаточно сильно, чтобы стало слишком больно.       Куда больше ей нравится, когда он целует меж грудей, спускаясь вниз по ребрам к животу, а потом снова у ямки ключиц, шею, край челюсти, губы, пока рука, огладив ягодицы и бедра, скользнув во внутрь, касается ее через нижнее белье, заставив невольно податься тазом вперед, выгнувшись, застонать в поцелуй, попытаться вырваться, и она давно уже готова, вся в нетерпении. И вот так каждый раз. Жарко до испарины, дыхание сбивается, нестерпимо тесно без возможности выбраться, даже когда одежды больше не остается, оставаясь в плену собственной плоти, и взамен все хочется отдать за возможность забраться под его кожу всем своим существом.       Он слишком медлит, думается ей на задворках сознания, пока он снова оставляет ее губы, дав возможность попробовать восстановить дыхание, попробовать вообще вспомнить, как дышать. Она ловит себя на мысли, что не хотела бы сейчас быть где-то еще и с кем-то другим, хотя еще в начале вечера сокрушалась о нарушенных планах, когда Габриэль щекотно целует под ребрами и в пупок, так приятно при этом царапая ее спину, бока и ягодицы короткими ногтями, сводя ее с ума наверняка. И думает еще, что похоже на пытку, когда он, проведя к низу живота влажную дорожку языком, отстраняется, садится в кровати и помогает стянуть белье вместе со смятой уже рубашкой, заставив ее вздрогнуть от внезапного окутавшего холода и покрыться всю мурашками, так он еще и остается вот так некоторое время, будто любуясь проделанной работой (или просто ею).       «Холодно, вернись обратно», — просит она почти капризно, и голос слышится как чужой.       Когда он возвращается к ней, нет никаких возражений. Да и какие могут быть возражения, когда Габриэль Агрест, знаменитый модельер и с неизвестных пор ее любимый, ласкает ее своим ртом? Локти, на которых она приподнялась, чтобы смотреть на него, расползаются тут же, и Маринетт снова оказывается лежащей на спине, глядящей в потолок, заставляя себя не двигать бедрами и удерживать ноги раздвинутыми (ей действительно повезло, что хотя бы с растяжкой у нее все в порядке от природы, с сидячим образом жизни ее физическая форма была весьма плачевной).       Губы у него приятные на ощупь. Не такие, как у девушек, но ни чуть не хуже. И к делу он подходит, как и ко всему остальному, с серьезностью и старательностью. Маринетт нравится мысль о том, что Габриэль – единственный мужчина, который мог видеть ее такой, что он – первый и единственный, кому она позволила, ни секунды об этом не жалея. Ей нравится заниматься с ним сексом. Ей нравится заниматься с ним любовью.       Она вдыхает сквозь сжатые зубы, потом не выдерживает и стонет, дышит через рот, чувствуя, как пересыхает на языке и в горле. И снова упирается макушкой в изголовье кровати. Габриэль, отвлекшись на шум, перехватывает ее чуть покрепче и протаскивает спиной по покрывалу немного вниз, заставив ее коротко и сбито хихикнуть, а потом возвращается. Нос у него холодный, когда он прижимается к внутренней стороне бедра, слабо кусая и щекотно выдыхая, а пальцы его неспешно кружат внизу живота, выписывая узоры, и Маринетт не знает, куда себя деть. Этого так много.       Они так давно не проводили вот так время вместе из-за работы.       Она так по этому скучала. По его теплу, по ощущению его рядом, по тому, как он говорит ее имя хриплым от возбуждения голосом, заставляя кожу покрываться мурашками.       Ей так нравится, как он ее любит.       Она так его любит, боже, можно вот так навсегда остаться?..       Стон вырывается из груди непреднамеренно. От этих мыслей ее разносит. Она горит и разрывается, цепляясь в сползшее покрывало. Габриэль хмыкает, и Маринетт смотрит на него сквозь ресницы, через силу разлепляя глаза.       Она зовет его по имени. Ей так нравится его имя.       Габриэль.       Габриэль.       Габриэль.       Она была близко, и потому поманила его к себе. Он целует ее напоследок в коленку, заставив пропустить вдох, быстро раздевается и тянется к ней, накрывая своим телом и целуя везде снова, пока она шарит везде руками. Мужское тело никогда раньше не привлекало ее даже с эстетической стороны вопроса. Но руки все равно тянутся жадно ласкать его тело, щупать и ощущать. Он плотный, поджарый, и под кожей так легко прощупываются мышцы и косточки. Сама она под его руками плавится каждый раз без стыда, вздрагивая всем телом от хлынущих чувств. Ей кажется, что она никогда не сможет перестать наслаждаться и упиваться этим.       Все это только ее. Из всех людей только ее. Она вздрагивает, когда он оказывается внутри, то ли от ощущений, то ли от осознания у себя в голове.       Маринетт никогда не считала себя жадной.       Маринетт, обвивая его талию ногами, думает, что никому больше не позволит его видеть таким, чувствовать.       Маринетт его целует, цепко кусая губу, давит на спину, стремясь прижаться ближе, двигается, подстраиваясь под ритм. Габриэль стонет рядом с ухом, опаляя дыханием, и она вздрагивает всем телом от того, как ей хорошо. Рукой скользит меж их телами и касается себя, едва не взвывая. От того, как Габриэль смотрит на нее, ласкающую себя, пока он в ней, почти можно сойти с ума.       И можно позабыть обо всем остальном, ненужном мире, потому что все плывет и становится таким неважным.       Шторы от сквозняка подымаются в воздух, заливая комнату розовым светом.       Настанет день, когда им больше не придется скрываться от этого мира.