Я позволил тебе видеть только половину

      Борис методично тушил об себя окурки. Раз за разом, день за днем, неделя за неделей. Было больно. Было хорошо. На боли можно было сконцентрироваться. И не думать о Тео. О картине. И о предательстве тоже. И Борис лелеял боль.       Руки покрывались маленькими шрамами. Они напоминали кратеры. Сначала ярко красные, саднящие при каждом движении. Спустя несколько дней они светлели. И Павликовский ставил поверх них новые. Шрамы напоминали о Тео. И обо всем остальном.       Спустя столько лет Борис не мог сказать, когда забросил эту привычку. И забросил ли на совсем. Пачка сигарет исчезала за день, а новых ожогов не появлялось порой месяцами. Но иногда, в самые темные ночи, пьяный в хлам, смеющийся над собственной глупостью, проклинающий все на свете отборным русским матом, Борис снова и снова тянулся к помятой бумажной упаковке, с наслаждением втягивал горький дым, а затем с упоением гасил тлеющий бычок о запястье.       Может быть, лишний шрам на руке берег его от лишнего шрама на сердце? Борису хотелось бы в это верить… Только вот на утро сердце ныло не меньше запястий.

***

      Павликовский не носил футболок и рубашек с коротким рукавом. Нет, этот период в его жизни прошел, ушел в прошлое вместе с Тео. Длинный рукав в любую погоду, даже в жару, которую он так ненавидел (благо, у него была возможность сбегать от нее в самые дождливые районы Европы), был его постоянным спутником.       Он ненавидел показывать свои руки. Терпеть не мог, когда кто-то трогал его за запястья или предплечья. Его шрамы… они были чем-то из прошлой жизни, которая каким-то образом иногда вливалась в открытое окно настоящего, захлестывая Бориса с головой. Шрамы были чем-то постыдным, детским, мазохистским и… слишком личным. Его самой большой и самой больной тайной.       С женщинами бывало тяжело. Каждая норовила потрогать и узнать, откуда у него такое изобилие отметин. Иногда он отшучивался. Иногда придумывал более-менее правдоподобные истории. К счастью, большинство девушек с легкостью велось на рассказы о «боевых похождениях». Да что там, даже его жена какое-то время в них верила… Пока не нашла Бориса на полу с пачкой морфина, самозабвенно вжимающего окурок в выступающую пульсирующую вену. «Ты шептал его имя. Снова и снова.» — сказала она утром. Борис не нашелся, что ей ответить. Руки болели не сильно. По крайней мере, не сильнее сердца.

***

      — Что с твоими руками? — Борис сам не понял, когда, а главное зачем Тео успел расстегнуть манжеты его рубашки.       Они встретились меньше часа назад, буквально только что Декер признался ему, что учил в колледже русский, а сейчас держит его руки в своих так крепко и смотрит так пронзительно, что Борис чувствует, что предпринимать попытки пошутить смысла нет. «Ну и пусть знает» — твердит что-то внутри, — «пусть понимает, что тебе тоже было не плевать, что ты тоже не забыл! Что ты чувствуешь вину, что хочешь извиниться, что готов начать сначала…»       — Ерунда, Поттер. Давняя история… Сейчас уже быльем поросло. Наверное, и не воротишь. — произносит он вслух, но рук не убирает. Пускай Тео разглядывает его шрамы. Пускай проводит по ним пальцами. Это всего лишь отметины на коже. Те, что ноют внутри, на сердце, Борис ему не покажет… Сейчас точно нет.