Тучка и дождь

В воздухе запахло грозой. С запада надвинулись тучи, у самой земли повисли плотной свинцовой пеленой, накрыв долину огромной лиловой тенью с золотисто-алыми прожилками вечерней зари, скромно догорающей где-то за облаками. Крохотная деревушка, приютившаяся у подножия Ушаньских гор, терялась в густых сумерках: низенькие хижины беззубо щерились чёрными провалами окон, на безлюдных улицах сквозь трещины в раскрошившемся от времени и непогоды камне пробивался чертополох и полз усатый вьюн. Кто знает, отчего люди покинули здешние места, оставив родные дома зарастать плющом и гнить под проливными дождями; не проделки ли это злобного духа? Сяо Синчэнь осторожно ступал в жидком тумане, опустив ладонь на резную рукоять Шуанхуа, то и дело оглядываясь, всматриваясь в сизую дымку, клубящуюся у покосившихся плетней, — не промелькнёт ли зловещая тень? Но ни движения, только качались на ветру полуистлевшие бумажные фонари. Из тумана ему навстречу выплыл тёмный силуэт Сун Ланя, покачал головой и остановился у одинокой кривоватой хижины на отшибе, дожидаясь его. Белеющие в темноте стены обступил бамбуковый лес и тоскливо шелестел острыми листочками в ожидании бури. Первая капля разбилась о макушку Синчэня, затем вторая, третья, расплылись мокрыми пятнышками на белоснежной ткани ханьфу, и Синчэнь, ухватив под руку своего спутника, забежал в заброшенный дом, где их встретила прохудившаяся крыша и мертвенная прохлада, белёсые узоры паутины на потолочных балках, свисающие прозрачным пологом, и облачка пыли, серебрящиеся в лучах выплывшей из-за туч луны. На земляном полу валялись оставшиеся от бывших хозяев сор и ветошь, что цеплялась к краю одежд; Синчэнь сочувственно улыбнулся краешком губ, заметив брезгливую гримасу на лице Сун Ланя, который то и дело яростно отряхивался, окидывая недовольным взглядом убогое жилище. — Потерпи, — Синчэнь мягко потрепал друга за широкий рукав. — Завтра будем в городе. Пока Сун Лань принялся по заведённой традиции вешать кругом защитные талисманы, — на всякий случай, — сам он осматривал их невольный приют: помимо грязи да пыли нашёлся полуразвалившийся домашний алтарь, на котором лежали давно сгнившие яблоки да неказистая глиняная курильница, а в соседней комнате, у резного окна из потемневшего дерева, примостилась бамбуковая лежанка. Синчэнь прислонил Шуанхуа к стене — изукрашенные ножны в темноте заблестели неуместной драгоценностью, — и, схватив в охапку грубое льняное одеяло да свалявшиеся валики, выскочил под ливень вытряхивать, чихая от пыли. Обратно он вернулся, мокрый и по-ребячески радостный, прямо в руки Сун Ланя, который, отняв у него тряпки, убрал со лба влажные чёрные пряди и рукавом вытер с щёк капли дождя. — Не бегай, простудишься, — пожурил строго и немногословно. От его трогательной заботы у Синчэня, как всегда, потеплело на сердце, и он умильно засмеялся в ответ. — А ты не ворчи. Фусюэ занял своё место у стены подле Шуанхуа, чья белоснежная красота вспыхнула смутными переливами в чёрных узорах, а Синчэнь забрался с ногами на свежестеленную лежанку: пришлось потратить пару талисманов, чтобы высушить бельё, а вместе с ним и беспечного заклинателя. Сун Лань привычно помог ему снять верхние одежды и сложил аккуратной стопкой на плетёный короб у постели, вынул из причёски простенькую серебристую заколку, когда-то подаренную им же, и долго, бережно расчёсывал деревянным гребешком. Мозолистые пальцы зарывались в Синчэневы тяжёлые шелковистые волосы, распутывая случайные узелки, и он блаженно вздыхал, запрокинув голову и прикрыв от удовольствия глаза. Напоследок Сун Лань позволил себе лёгкий, целомудренный поцелуй в макушку и опустился рядом. В узорчатой решётке окна сверкнул огненный всполох, и несколько мгновений спустя далёкий раскат грома гулким эхом покатился по горным склонам. В ночном воздухе разлилась умиротворяющая симфония грозы: бурный ливень барабанил в черепицу, скрипели от порывов ветра сливы в саду, скреблись в стены тонкими веточками. С улицы тянуло прохладной, до мурашек под тонким слоем пеньковой рубахи, свежестью, а Сун Лань лежал совсем рядом, большой и горячий. Синчэню хотелось обвить его руками, уткнуться в шею, укутаться его теплом, как одеялом, и он тихонько придвинулся ближе. "На расстояние поцелуя", — мелькнула озорная мысль. На плечо ему легла тяжёлая рука, притягивая в шёлково-мягкие объятия, и он слепо уставился в темноту — в дивную бархатную темноту блестящих глаз, в которых будто таял самый нежный в мире лёд, сверкающий на далёких вершинах. Мерное дыхание застыло на губах, и Синчэнь прижал ладонь к груди Сун Ланя, слушая пальцами тихое биение сердца, сливающееся с плеском дождя. Тот накрыл его ладонь своей, и они долго лежали так, рука в руке, безмолвно внимая друг другу, под завывания ветра и глухой рокот грозы. Было тепло и уютно. На своей горе, укутанной застывшими облаками и строгим молчанием, Синчэнь и представить не мог, что однажды будет так незатейливо, почти прозаически счастлив от простой человеческой близости. Сун Лань ненавязчиво погладил большим пальцем его запястье, а потом легонько коснулся губами, заглядывая в глаза — спрашивал разрешения. Синчэнь ответил застенчивой улыбкой. Сердце у него сжалось от приятной неожиданности и гулко забилось, когда Сун Лань мокро лизнул в ладонь. Он разжимал его пальцы один за другим, целуя каждый в мягкую подушечку, а потом вылизывал покрасневшие костяшки. Нежные поцелуи протянулись влажной цепочкой к изгибу локтя (где тонкая кожа оказалась такой чувствительной, что Синчэнь невольно хихикнул от щекотного прикосновения и тут же смущённо закусил губу), вдоль предплечья, задирая широкий рукав. Сун Лань распустил завязки на его рубахе медленно и несмело, как будто сам удивлялся своей дерзости, распахнул полы, и ночная прохлада прильнула к голой груди Синчэня. Ему вдруг стало стыдно — не от того, что Сун Лань его раздевал, а потому что ему нравилось и хотелось, чтобы он смотрел, хотелось показать ему свои самые неприличные места и позволить потрогать. Он притянул Сун Ланя к себе и целовал лунные блики на его красивом лице, очерчивал пальцами высокие скулы, перебирал длинные волосы и тонко вздрогнул, когда горячее дыхание обожгло губы. Судорожный вздох утонул в новом раскате грома, а Синчэнь — в удушающе сладком поцелуе. Он был так влюблён, что каждый волновал и кружил голову, как самый первый. Сун Лань всегда целовал глубоко и нежно, но Синчэнь видел, как он тщательно сдерживал рвущийся изнутри неистовый порыв, как сильно он его хотел, но отчего-то всё не решался. Сейчас же невинные объятия становились всё откровеннее. Сун Лань гладил его плечи и бока, плавный изгиб талии, дразняще медленно провёл вдоль бедра. Его руки — руки заклинателя, огрубевшие от меча, — становились неожиданно чуткими, когда касались Синчэня, а тот плавился и таял, словно в эту дождливую ночь его обнимало нездешнее, ласковое северное солнце. Он сам не знал, что ему нравилось больше: язык Сун Ланя во рту или его рука, невесомо поглаживающая между ног. Он медленно и сладко наливался тяжестью в его ладони, покрываясь жарким румянцем от возбуждения. Сун Лань оторвался от его губ и осыпал пылкими поцелуями длинную шею, плечи, осторожно облизнул тёмный сосок и поднял глаза на Синчэня, чтобы увидеть его реакцию. Тот наградил жарким взглядом, приоткрыв рот, и Сун Лань продолжил свою неспешную ласку, очерчивая языком выступающие рёбра, целуя впалый живот, — опускаясь всё ниже. Но когда Синчэнь, зажмурив глаза, напрягся, почувствовав сладкую дрожь в паху, он наоборот потянулся к его лицу и приник к припухшим губам, подминая под себя настойчиво и в то же время бережно. Его рука забралась под тонкую ткань штанов, легонько сжав полувозбуждённый член, и Синчэнь тихо охнул, выгибаясь в пояснице. Ему коленом раздвинули бёдра и плавно, неторопливо гладили, словно Сун Лань хотел не доставить удовольствие, а медленно свести с ума — и у него это получалось. Синчэнь тяжело дышал под ним, постанывал в поцелуй, проваливаясь в сладкую, тягучую истому, но тот как будто нарочно сбивался с ритма, и волны жара то накатывали, грозясь накрыть с головой, то вновь опадали. — Цзычэнь, — неуверенно прошептал Синчэнь в его губы, — мы… Ты знаешь, как? Как двое мужчин делят изголовье друг с другом. В паху вновь приятно потянуло от мысли, что этой ночью они станут так близки, как только бывает, и, наверное, смогут назваться настоящими спутниками на пути самосовершенствования. Синчэнь вдруг понял, как давно ему хотелось отдаться Сун Ланю и душой, и телом, а ещё больше — чтобы тот подарил ему свои. — Нет, — смутился Сун Лань, отводя взгляд. — А ты? — Я… Я видел в одной книжке… — он зажал ему рот ладонью в ответ на изумлённый взгляд. — Не спрашивай! Это вышло случайно, правда! Он чувствовал, что краснеет, как маков цвет, а Сун Ланю, должно быть, даже в темноте было видно. — Там… Один господин другого… Сюда, — он не выдержал и крепко зажмурился, указав рукой у себя между ног. Сун Лань скользнул пальцами по его ладони и коснулся сквозь тонкую ткань штанов там, где он показывал, заставив Синчэня ахнуть и широко распахнуть глаза. — Сюда? — может, то была лишь игра теней, а может, он и правда чуть застенчиво улыбнулся. — Цзычэнь! Мне… Мне так стыдно, — он сам не поверил, что сказал это. — Мне тоже. Хочешь, я первым разденусь? Сун Лань потянулся к тесёмкам на одежде, а Синчэнь, затаив дыхание, смотрел, как он быстро скинул с себя рубаху, развязал пояс, стянул штаны и навис над ним полностью обнажённым. В неверном лунном свете он выглядел прекрасной нефритовой статуей, любовно выточенной искусным мастером. Синчэнь протянул руку и почти благоговейно коснулся его груди, огладив чёткий рельеф мышц, провёл пальцами вдоль крепкого живота. А потом его восхищённый взгляд упал на твёрдый, тяжело изгибающийся член, такой… большой. Сун Лань неловко помялся от того, что его так откровенно разглядывали, и потемневшая от прилившей крови головка соблазнительно покачнулась, заблестев выступившей на кончике влагой. Синчэнь тихо охнул, невольно раздвинув ноги чуть шире, уже представляя, как Сун Лань заполняет его изнутри, и ему, казалось, стало ещё жарче. Штаны намокли, несмотря на дождевую прохладу, и неприятно липли к телу; не терпелось поскорее от них избавиться. Сун Лань словно прочёл его мысли, бережно приподняв за талию и стащив с него наконец эти штаны. Синчэнь уже хотел обвить его ногами и притянуть к себе, как вдруг вспомнил самое важное. — Цзычэнь, у тебя ещё осталось масло для благовоний? — Да. Зачем? — Нужно… смазать, чтобы было не так больно. Сун Лань кивнул и, слезши с постели, пошарил в своём мешочке цянькунь, выудив маленький глиняный сосуд. Забравшись обратно, он щедро плеснул себе на ладонь и размазал по всему члену — касаясь себя чуть дольше, чем нужно. Синчэнь мягко схватил его за руку. — Меня тоже. Сун Лань вылил ещё немного на палец и прижал его ко входу Синчэня, неторопливо втирая масло и чуть надавливая на тугие мышцы. Синчэнь попробовал расслабиться, но тут же сжался вновь и шумно втянул свежий ночной воздух, медленно нагревающийся от жара их тел, когда палец проскользнул внутрь. — Больно? — нахмурился Сун Лань, вглядываясь в его лицо. Он вынул палец и нежно поцеловал в лоб, погладив по волосам. — Нам необязательно это делать. Можно как обычно… — Но я не хочу, как обычно! — Синчэнь прижал его к себе за затылок и выдохнул в губы: — А ты? Разве ты не хочешь взять меня по-настоящему? Он поцеловал страстно, чуть не кусая его губы, и провёл ладонью по члену, вырвав резкий стон. — Хочу. Очень. Синчэнь довольно улыбнулся в поцелуй и развёл бёдра, прижимаясь ближе. Сун Лань мягко отстранил его за подбородок и, не отпуская, заставил пообещать, что он обязательно скажет, если станет слишком больно. А потом прижался мокроватой головкой. Синчэнь вздрогнул, напряжённо замирая; бёдра покрылись россыпью мурашек, выдавая приятное предвкушение вперемешку со скользким страхом, пробирающим холодком внизу живота. Сун Лань, не спеша, развёл руками ягодицы и водил членом между них, а Синчэнь под ним больно кусал костяшки пальцев, подрагивая от сладкого томления. — Цзычэнь… — слетел с губ протяжный стон, когда Сун Лань наконец надавил на скользкий от масла вход, растягивая совсем чуть-чуть и напряжённо вглядываясь в его лицо. Синчэнь тоже не отрывал от него широко распахнутых глаз, приоткрыв рот и раздувая ноздри, задыхаясь от… чувств. От того, что Сун Лань был почти в нём, был с ним, был его. Он комкал в пальцах простыни, часто-часто дыша, а грудь наполнила сладкая, воздушная лёгкость и подступила к горлу томным стоном. Член вошёл чуть глубже, и стон вырвался острым вздохом. Синчэнь поморщился и стиснул зубы, чтобы не зашипеть от боли. Сун Лань поцеловал его в залёгшую между бровей складку, жарко зашептал на ухо извинения, но Синчэнь упрямо помотал головой. — В-всё хорошо, Цзычэнь, ах… Сейчас пройдёт. Сун Лань ждал, пока он перестанет хмуриться, и гладил волосы и плечи, ласково целовал лицо. Он проникал в него невыносимо медленно, то и дело останавливаясь, позволяя тугому входу привыкнуть к немалой толщине своего члена. Синчэнь выгибался в его руках, кусал губы и запрокидывал голову, подставляя для поцелуев шею и грудь, впивался ногтями ему в плечи. Сун Лань почти не замечал этого: он был весь в боли Синчэня, словно хотел взять на себя хоть малую её часть. Боль эта была похожа на грозу, которую нужно переждать, чтобы вышло солнце. Или, как сейчас, луна. Сун Лань ждал терпеливо, с любящей заботой, от которой Синчэню было даже приятнее, чем от самих его поцелуев и ласк. Когда член наконец вошёл полностью, он коротко кивнул Сун Ланю, и тот осторожно, неторопливо задвигался внутри него, растягивая до невозможности. Было так тесно, скользко, слышно, как смачно и пошло хлюпало масло. Синчэнь просил быстрее, глубже, ещё, и Сун Лань едва сдерживался, чтобы не начать грубо вколачиваться в него. За окном как будто ещё сильнее захлестал возбуждённый ливень, а лёгкий ветерок бушевал ураганом. Синчэнь рьяно подмахивал бёдрами, царапал спину и чуть ли не впивался в губы Сун Ланя жаркими, порывистыми поцелуями. Он весь разрумянился и взмок, а старательно расчёсанные пряди спутались и разметались по кровати, переплетаясь с волосами Сун Ланя, что падали ему на лицо и щекотали голую кожу. Синчэнь кончил первым, запачкав свой живот и чужую ладонь, а Сун Лань — внутри него, заполняя до самых краёв. Он вытер их обоих краем подобранной с пола рубахи и обессиленно опустился рядом, выжимая остатки страсти в долгий, совершенно счастливый поцелуй.

***

Синчэня разбудили доносящиеся из сада нежные трели пеночки и тёплые пальцы на щеке, напоминающие ласковые лучи утреннего солнца. Он лениво приоткрыл глаза: в окне серело уже привычно затянутое тучами небо, а солнце сияло в задумчивой улыбке обнимающего его Сун Ланя. Он заметил, что Синчэнь проснулся, и мягко поцеловал в губы, потеревшись носом о его щёку. — Как ты себя чувствуешь? Болит? Синчэнь только после его слов понял, что внутри и правда саднило, а где-то глубоко эфемерным осадком лежала сладкая истома от вчерашнего оргазма. — М-м. Ты туда поцелуй, и всё пройдёт. Сун Лань… рассмеялся. Сун Лань, который не понимал шуток и не смеялся никогда. Смех у него был низкий и глубокий, как шелест дождя и шёпот ветра, — самый чудесный звук на свете. — Чего это ты такой счастливый? — лукаво прищурился Синчэнь, зарываясь пальцами ему в волосы и нежно поглаживая, и Сун Лань инстинктивно потянулся вслед за лаской, прикрыв глаза. — Мне снился дивный сон. Будто святая фея спустилась со своей горы, чтобы разделить со мной изголовье. Синчэнь залился лёгким румянцем и очаровательно захлопал ресницами. — Как странно. Я видел тот же сон. — Правда? Может, он был один на двоих? Синчэнь тоже улыбнулся, мечтательно вздохнул и уткнулся Сун Ланю в шею, натягивая одеяло до самых ушей. В бледном утреннем свете виднелись плывущие на выцветшей ткани грубовато вышитые уточки, которых он в полумраке принял за неотстиранные пятна. Выходит, они в свой первый раз занимались любовью на супружеской постели… Синчэнь ещё гуще покраснел, размышляя про себя, заметил ли Сун Лань. А ещё думал о том, что ночью вновь пойдёт дождь, и если Сун Лань и правда вылечит его поцелуем, то им опять может присниться один сон на двоих.