pleasure in punishment.

Если бы однажды у Юнги спросили, когда в их с отцом отношениях всё пошло наперекосяк, то он не смог бы дать точного ответа. Быть может, это случилось, когда его мама ушла от них к своему любовнику? Сколько Юнги себя помнил, он всегда винил отца в том, что самый родной и близкий им человек бросил их. В один миг Намджун просто перестал уделять жене должное внимание, словно помешавшись на своей работе, отчего та, долго от недостатка любви не страдая, нашла себе нового мужчину на стороне, вскоре и вовсе подав на развод. Или, может, это произошло, когда суд решил, что Юнги будет лучше остаться жить с отцом? Женщина хотела забрать сына с собой в новую жизнь, и Юнги совсем не был против этого, однако против был Намджун. То ли дело было в связях отца, то ли в его деньгах, но Намджун смог добиться того, чтобы Юнги после развода остался с ним, а не с матерью, но и видеться им он не запретил. А может, всё началось после того случая, когда Юнги, разбалованный вседозволенностью и безнаказанностью в своём хулиганстве, не заметил, как перешёл все существующие границы? Конец сентября выдался довольно дождливым, и обещавшие быть тёплыми деньки совсем не грели. Юнги сидел в машине отца, безучастно разглядывая крупные капли дождя, стекавшие по лобовому стеклу, пока сам Намджун, сорванный с работы посреди белого дня, находился в кабинете директора и выслушивал очередные нотации. Юнги сегодня получил двойку по алгебре, геометрии и литературе, не выполнив ни одно из домашних заданий и в очередной раз нахамив преподавателям. А ещё он подрался с двумя учениками, выступив в качестве инициатора потасовки. Снова. И разбил окно в спортзале. Иногда Юнги удивлялся тому, как его отец мог оставаться совершенно спокойным в самых каверзных ситуациях. На его лице ни один мускул не дрогнул, стоило директору закончить с мелкими обыденными новостями и перейти к последней, самой главной новости — разбитому окну. Конечно же, его заставили покрыть всю стоимость испорченного его сыном школьного имущества (а ещё намекнули, что следовало бы по меньшей мере извиниться перед родителями покалеченных детей, опять же — его сыном). — Юнги, в машину, — только и сказал тогда Намджун совершенно стальным голосом, не терпящим пререканий, и даже не глянул на сына. Обычно директор ограничивался лишь звонками, сообщая об очередных выходках Юнги его отцу по телефону, но в этот раз всё случилось иначе. И, если честно, Юнги было интересно (самую-самую малость), злился ли отец. Однако тот, вернувшийся в машину всё такой же спокойный и немногословный, быстро дал Юнги понять, что ему наверняка плевать на все его поступки, как и прежде. Иногда Намджун, конечно, просил его прекратить весь этот цирк, устало вздыхая и потирая переносицу, но он никогда не пытался поговорить с Юнги по-настоящему. Всю дорогу они ехали в тишине, в дом зашли тоже в её сопровождении. Юнги наскоро скинул с себя кроссовки и рюкзак вместе с утеплённой ветровкой, даже не удосуживаясь её повесить, просто бросая куда придётся, и ленивой походкой направился в свою комнату. Ещё по пути в своё скромное убежище парень достал из карманов джинсов телефон и наушники, на ходу подсоединяя их друг к другу и вставляя капельки в уши, следом включая музыку. Он всегда так делал — каждый раз, подобный этому, он уходил в свою комнату, садился за стол и, прикрывая глаза, просто слушал музыку, погружался в неё полностью, абстрагируясь от всего мира в целом и от отца в частности. Ничего не менялось. Мог ли Юнги в этот момент подумать о том, что ниже этажом, поднимая с пола его ветровку и вешая её на крючок как полагается, находился его отец, злющий, как чёртов дьявол? Вряд ли. Обычно Намджун никогда не наказывал сына, но, видимо, в этот раз Юнги действительно перешёл все дозволенные рамки. Потому что Намджун сделал то, чего не делал никогда прежде, — пришёл к нему в комнату. Юнги, сидя за столом по-прежнему в наушниках и спиной к двери, пропустил тот момент, когда отец оказался на пороге его комнаты. Намджун вмиг оказался рядом с сыном, грубо схватил его за плечо, рывком поднимая со стула и срывая с него наушники. — Что за…?! Юнги не успел опомниться, как оказался брошенным на свою кровать, в то время как Намджун грозно возвышался над ним. — И как долго это всё будет продолжаться? — строго спросил Намджун, скрещивая руки на груди. — Твоё какое дело? — зло выплюнул Юнги, поднимаясь с кровати на ноги, оказываясь впритык к телу отца. — Я твой отец, — напомнил Джун, но в ответ услышал лишь едкий смешок. — Твоя мать тебя слишком избаловала, думаю, пора это исправ… Не успел Намджун договорить, как его щёку резко обожгло, а по комнате разлетелся звук смачного шлепка. — Не смей говорить о ней в таком тоне! Ты даже думать о ней не заслуживаешь! — закричал ему в лицо Юнги, сжимая горящую ладонь, которой только что прошёлся по лицу отца, в кулак. Тихий хмык послышался со стороны Намджуна. Он потёр пылающую огнём щёку, раздражённо морщась от боли, и перевёл потемневший от злости взгляд на сына. Юнги на мгновение стало страшно, он весь подобрался, тушуясь. — Ч-что?.. — несмело спросил он, глядя на Намджуна исподлобья. Намджун лишь вновь внезапно схватил его за плечо и резко развернул к себе спиной, толкая на кровать и заставляя лечь на живот, и забрался на ту следом, придавливая Юнги коленом, поставленным ему на поясницу. — Какого чёрта ты творишь?! — Юнги попытался подняться, но острое колено отца лишь сильнее впилось в его позвонки, грубо придавливая к мягкой поверхности. — Знаешь, что родители делают, когда их дети слишком непослушны? — игнорируя вопрос сына, совершенно ровным тоном спросил Намджун, и Юнги невольно замер, сглатывая. — Наказывают их. Звякнувшая где-то над ним пряжка ремня сильно ударила своим звоном по ушам Юнги, не предвещая ничего хорошего и заставляя липкую дрожь пробежаться по телу. Юнги не без усилий заставил себя повернуть голову чуть вбок и увидел, как сильные отцовские руки с закатанными до локтей рукавами рабочей рубашки с какой-то особенной заботой расстёгивают ремень и тут же вытягивают его из шлёвок рабочих брюк, а после и сам Намджун смотрит на него совершенно непроницаемым взглядом. — Пора и тебя наказать, Юнги-я, — приторно-ласковым голосом протянул Намджун, в то время как его лицо оставалось всё таким же нечитаемым. Юнги уже откровенно потряхивало от такого вида отца, он никогда не видел его таким. Отец никогда прежде не поднимал на него руку. Неужели сейчас он действительно собрался выпороть его? От одной лишь мысли об этом Юнги бросало в холодный пот, кровь в его жилах стыла, а мозг отказывался нормально функционировать. Юнги пропустил тот момент, когда его собственные джинсы были расстёгнуты, он опомнился лишь тогда, когда отец чёткими, властными движениями стал их с него стягивать. Где-то на периферии сознания красным сигналом замигало «Опасно! Спасайся!», и Юнги не нашёл ничего лучше, кроме как снова начать вырываться. Юнги брыкался изо всех сил, которые у него только были, но на каждое сопротивление с его стороны Джун лишь сильнее придавливал его к кровати коленом, одной из рук упираясь ему в область между лопатками, а второй пытаясь стащить наконец с него джинсы. Юнги обессиленно затих, понимая, что против отца ему тягаться бесполезно, однако стоило ему только почувствовать, как его джинсы соскальзывают вниз, прямо к его лодыжкам, и он в панике забрыкался с новой силой, словно у него открылось второе дыхание. Юнги резко подскочил на руках, отталкиваясь от кровати и практически сталкивая с себя опешившего на мгновение отца, как тот в следующую же минуту жёстко прижал его обратно к кровати, хватая за волосы на затылке и утыкая его лицом в матрац, как нашкодившего котёнка. — Да тише ты, — прошипел Намджун, — будь послушным мальчиком, и тогда я не буду наказывать тебя слишком сильно. — Иди в жопу, ублюдок, — промычал Юнги и тут же почувствовал, как отцовская рука сильнее вжимает его лицом в мягкость кровати. Пальцы Намджуна невесомо, с едва заметной лаской пробежались по обнажённой из-за задравшейся футболки спине, вызывая невольную дрожь, погладили слегка поясницу и подцепили резинку трусов, резко дёргая вниз. Юнги задохнулся в тот же миг, обмирая и выпуская из горла лишь сдавленный писк. Прохладный воздух неприятно холодил нежную кожу, а абсолютная тишина и неподвижность отца заставляли животный страх внутри Юнги разрастаться с каждой секундой всё больше и больше. Внезапный шорох неподалёку заставил Юнги невольно вздрогнуть, а вновь звякнувшая пряжка ремня — сжаться. — Пожалуйста, не надо, — неожиданно осипшим голосом прохрипел Юнги. — Слушал ли ты меня, когда я просил тебя о том же неоднократное количество раз? — совершенно спокойным, немного громким после долгого молчания голосом спросил Намджун, но, не дождавшись ничего, кроме молчания, приказал: — Ответь, Юнги. — Не слушал, — по-прежнему хрипло выдохнул Юнги, замявшись. — Тогда почему сейчас я должен слушать тебя? Юнги от бессилия закусил губу, вспотевшими пальцами комкая простынь под собой. Его отец, никогда прежде не поднимавший на него руку, действительно собирался выпороть его. — Пожалуйст… А-ах! Хриплая просьба потонула в болезненном стоне, и Юнги захлебнулся своим же дрожащим голосом, пока к его глазам подступали первые слёзы. Удар ремнём пришёлся чётко на обе ягодицы, и кожа горела адским пламенем, потому что сил отец явно не пожалел. — Я ударю семнадцать раз — ровно столько, сколько тебе лет, — проговорил Намджун спустя минуту; голос его отчего-то тоже был слегка хриплым, ему пришлось прокашляться. — Будешь считать. — Но… — Никаких «но», Юнги, — тон, не терпящий пререканий, — собьёшься — начнёшь считать заново. Ты меня понял? Юнги едва заметно кивнул, не в силах ответить, но Намджун был непреклонен. — Я спрашиваю, ты понял меня? — повторил он. — Я… понял, — сквозь боль отозвался Юнги. — Молодец. Тогда начинай. И Намджун, покрепче сжимая в ладони ремень, замахнулся вновь, чтобы в следующее мгновение с силой опустить тот на упругие ягодицы сына и выбить из его горла очередной стон боли. Юнги тяжело дышал, и какое-то время Намджун просто терпеливо ждал, но спустя полминуты сказал: — Юнги. Считай. — Один, — тихо отозвался тот, пытаясь унять дрожь во всём теле, как следом за предыдущим на его кожу опустились ещё два удара, — два, три… Намджун наносил удар за ударом, совершенно не жалея сил и не щадя сына, даже когда тот уже в открытую задыхался от невыносимой боли и собственных удушающих слёз, искусывая губы в кровь и намертво вцепившись одной из рук в штанину отцовских брюк, но неизменно продолжая считать. Однако на девятом ударе Намджун неожиданно остановился. Пару секунд Юнги слышал какое-то шуршание, но оно быстро стихло, и единственное, что осталось после — лишь тяжёлое дыхание отца прямо над его ухом. Неожиданный табун мурашек пробежался по его коже, заставляя Юнги ещё сильнее задрожать всем телом от ощущения горячего воздуха, выдыхаемого его собственным отцом. Юнги не видел, но руки Намджуна сейчас тоже заметно дрожали. — Юнги, — позвал Намджун совсем уж хриплым голосом, опаляя его ухо жаром. Юнги казалось, что он теряет рассудок. Ягодицы по-прежнему горели, но холодный пот сошёл на нет, а вместо него по телу разлилось странное тепло. Отец больше не говорил, лишь горячо дышал на ухо, и Юнги не решался что-либо переспрашивать у него, пытаясь разобраться с новыми странными ощущениями. — Продолжай счёт, — такой же горячий шёпот заставил Юнги снова вздрогнуть и даже немного дёрнуться в сторону, но отцовские пальцы ласково погладили его по пояснице, словно успокаивая; у Юнги голова кругом шла от таких действий отца. Юнги хотел было вдохнуть поглубже, чтобы задержать дыхание на время очередного удара, но только он открыл рот, набирая полные лёгкие воздуха, как моментально им же поперхнулся. Отец шлёпнул его по разгорячённым ягодицам своей собственной прохладной, едва влажной ладонью. — Юнги, счёт, — напомнил Намджун. Юнги не мог вспомнить, на какой цифре он остановился, Юнги мог лишь судорожно глотать раскрытым в немом крике ртом воздух. — Юнги, — повторно позвал Джун. Юнги всё так же молчал. Намджун замахнулся и снова ударил по покрасневшей коже, в этот раз сильнее, до жжения в собственной ладони. — Юнги, считай, — сквозь зубы процедил Намджун, в очередной раз звонко шлёпая сына по ягодицам. — Я… ммм… не помню… — заскулил Юнги, охваченный новыми ощущениями; ладонь отца на его ягодицах ощущалась совершенно иначе и, что пугало больше, гораздо приятнее, чем его ремень. — Считай заново. Намджун со звонким шлепком опустил руку на задницу сына, ударяя снизу и умудряясь захватить ладонью сразу обе ягодицы. Юнги с тихим скулежом крепче зажал в кулаке его штанину и потянул на себя, кусая губы. — Отец, хватит… — умоляющим голосом прохныкал Юнги, жмуря глаза, пока внизу живота неумолимо затягивался узел болезненного возбуждения, но Намджун не слушал его, ударяя снова. — Папа, пожалуйста… Папочка… Юнги и сам уже не знал, о чём просил отца — чтобы он наконец остановился или чтобы не останавливался ни за что на свете. Очередной удар в том же самом направлении, и Юнги прошибло крупной дрожью, а протяжный бесстыдный стон сам собой вырвался из его глотки, заполняя собой всю комнату и весь разум его отца. Намджун случайно задел ладонью мошонку Юнги, когда тот неожиданно сильнее прогнулся в пояснице, словно подставляясь под последующие удары тяжёлой отцовской руки. Руки Намджуна дрожали, а в рабочих брюках уже давно стало тесно. Юнги, его собственный родной сын, лежал прямо под ним, под его коленом и придерживаемый его рукой за плечо, со спущенными джинсами и трусами, с обнажёнными и отбитыми до ярких алых отметин ягодицами, и весь дрожал, поскуливая. У Намджуна голова кругом шла от такого Юнги. Хотелось прикоснуться, погладить, приласкать. Хотелось слушать этот жалобный скулёж вечно, хотелось выбить из этой глотки ещё не один десяток столь желанных стонов. Намджун и сам не помнил, в какой момент он позволил себе опустить ладонь, которой чуть ранее порол сына, на его поясницу и провести ею вниз, тут же мягко оглаживая сочные ягодицы и незамедлительно получая отклик на свои безобидные ласки в качестве вздёрнутой кверху попки, лишь сильнее льнувшей к его ладони. Намджун аккуратно отнял колено от спины Юнги, присаживаясь с ним рядом, наклоняясь ближе, к самому уху. — Юнги, — прошептал он сыну на ухо, вновь опаляя его своим жарким дыханием, ощущая, как чужая кожа под пальцами незамедлительно покрылась мурашками, и лишь сильнее по очереди смял в своей ладони округлые полушария. Юнги тихо захныкал, едва заметно двигая тазом, ягодицами потираясь о неожиданно ласковую ладонь отца, а пахом — о белоснежную, ещё чистую простынь, постеленную на его кровать лишь вчерашним вечером. В голове стояла звенящая пустота, а возбуждённое тело требовало скорейшей разрядки, наплевав на все моральные устои Юнги. Хотелось почувствовать ласковые, нежные ладони отца, ощутить их на себе и, возможно, даже в себе, и совсем не важным сейчас казалось то, насколько это было неправильным и аморальным. Намджун не решался на более смелые действия. Уткнувшись сыну в шею, он тихо, но глубоко вдыхал его естественный запах, крепко-накрепко отпечатывая его в своей памяти, и продолжал мять и оглаживать его ягодицы, не позволяя себе зайти дальше этого. — Папочка, — вдруг тихо проскулил Юнги, поворачивая голову в его сторону, но не находя лица Намджуна. — Папочка, помоги мне, — задыхаясь, хрипло прошептал Юнги прямо в макушку отцу и усерднее заёрзал по кровати. Намджуна током прошибло от этого томного охрипшего голоса его собственного сына и оттого, как тот безрезультатно пытался довести себя до долгожданной разрядки. — Папочка… Намджун не выдержал. Он честно пытался не сорваться, но не смог. Резко развернув Юнги к себе спиной и прижав его ближе к своей груди, заключая в кольцо из своих рук, Намджун одним точным, ловким движением до конца стянул с него трусы, освобождая напряжённую плоть. Он медлил недолго, всего несколько секунд, пока, уложив голову подбородком на плечо Юнги, рассматривал его небольшой, но, несомненно, красивый член с аккуратной розовой головкой, обильно истекающей смазкой и требующей к себе немедленного внимания. Намджун прикоснулся к ней на пробу, одним лишь указательным пальцем, круговыми движениями водя по дырочке уретры, время от времени словно невзначай задевая её ногтем и вырывая из груди сына рваные полувздохи-полустоны. Когда Намджун наконец накрыл ладонью член Юнги полностью, то тот не смог сдержать низкого грудного стона. Тем временем стояк отца бессовестно упирался Юнги прямо в его голую задницу, и он чувствовал своей кожей вставший член через отцовские брюки так ярко и хорошо, что становилось дурно. Уже лишь от этого можно было кончить. Было навязчивое желание помочь отцу тоже разобраться с его проблемой, но порка выбила из Юнги совершенно все силы, и единственное, на что он был способен, это бесстыдно выпрашивать у собственного родителя чуточку внимания, любви и ласки. Юнги задрожал всем телом, едва успевая додумать свою мысль, как тут же кончил в руках Намджуна, прижимаясь спиной ближе к его груди и срываясь на сдавленное мычание — его горло полностью охрипло, Юнги не уверен, что сможет завтра говорить. Отец тихо, но тяжело дышал ему куда-то в шею, казалось, пару раз даже мазнул по коже влажными потрескавшимися губами, вызывая новый табун мурашек по всему телу, и продолжал мягко поглаживать его член, изредка надавливая, чтобы выжать из него все остатки семени. Юнги безумно хотелось поговорить, разрешить всё здесь и сейчас — и насчёт его поведения, и насчёт поведения Намджуна, и насчёт того, что только что между ними произошло и, возможно, произойдёт ещё не раз (Юнги почему-то на это надеется), — но у него слипались глаза и совершенно ни на что не было сил, он слишком сильно вымотан и эмоционально, и физически. Юнги и не заметил тот момент, когда начал проваливаться в сон. Намджун сидел рядом с сыном, приподнявшись и рассматривая его, такого расслабленного и умиротворённого, наконец-то спокойного. Собственное возбуждение отдавало в члене уже болью, а узкие брюки только усугубляли ситуацию. И Юнги. Полуобнажённый, выпоротый и доведённый до оргазма его собственными руками Юнги заставлял лишь тихо выть в подушку над своей собственной головой, чтобы, не дай бог, не разбудить. Намджун вновь взглянул на сына и, взяв его на руки, аккуратно переложил на подушки, до конца стягивая с его ног джинсы с нижним бельём и укрывая одеялом, что было сбито в ногах ещё с утра, до самой шеи, скрывая от своих глаз уже давно столь желанное тело. Если бы однажды у Намджуна спросили, когда в их с сыном отношениях всё пошло наперекосяк, то единственным, что бы он смог ответить, было бы: «Когда Юнги исполнилось тринадцать». Когда Юнги исполнилось тринадцать, Намджун с головой погрузился в работу. Когда Юнги исполнилось тринадцать, Намджун неожиданно для себя с ужасом осознал, что его привлекает вовсе не его жена — его привлекает его собственный сын. Это длилось на протяжении двух лет: Юнги рос в любви и заботе матери, в то время как Намджун прятался от них двоих на своей работе, нагружая себя чем только можно и нельзя, наивно уповая на то, что его влечение к собственному сыну — всего лишь временное помешательство. Когда Юнги исполнилось пятнадцать, влечение к нему у Намджуна никуда не исчезло, а женщина, подарившая ему, как выяснилось, самого дорого и любимого для него человека, его жена, не выдержала безразличия Намджуна в свою сторону и ушла от него к другому. И Намджун был бы только рад позволить Юнги остаться с матерью, однако он не мог. Не смог, когда увидел, каким взглядом смотрит на его сына любовник его теперь бывшей жены. Этот мужчина слишком откровенно, слишком похотливо и грязно смотрел на Юнги — смотрел точно так же, как смотрел на сына сам Намджун. Намджун просто не мог себе позволить отдать собственного сына в лапы подобного монстра и, даже если он и сам являлся точно таким же монстром, для себя он решил, что лучше Юнги останется с ним, со своим отцом, которому их родственная связь и отцовские обязанности просто не позволят переступить грань дозволенного в их отношениях, чем уйдёт жить к матери и её новому мужчине, которому не помешает абсолютно ничего сделать с Юнги бог весть что в любой удобный для него момент. Намджун тяжело вздохнул, отводя взгляд от Юнги и закрывая лицо руками. Он обещал себе, что никогда в жизни не тронет его и пальцем как-то иначе, чем отец сына, он уверял себя, что родственные узы и отцовские обязанности никогда в жизни не позволят ему переступить грань дозволенного по отношению к Юнги. И что теперь? Кто они друг другу после всего произошедшего? До сих пор просто отец и сын? Намджун устало потёр переносицу, кидая мимолётный взгляд на сына и думая о чём-то несколько долгих минут. Он снова вздохнул, в итоге так и не сумев найти в себе силы, чтобы просто встать и молча уйти из комнаты Юнги. Вместо этого Намджун аккуратно придвинулся ближе к спящему парню, тихо укладываясь рядом, и мягко приобнял его через одеяло, бережно прижимая к себе. Что же будет теперь? Вероятнее всего, их ждёт долгий и нелёгкий разговор сразу после того, как они проснутся вместе в одной кровати. Кто же они друг другу после всего произошедшего? Несомненно, всё ещё отец и сын, они никогда не перестанут быть ими, что бы ни произошло — вопрос лишь в том, смогут ли они вместе с этим стать ещё и чем-то большим друг для друга. Намджуну хотелось бы, чтобы они смогли. Намджун понимает, что это всё неправильно, аморально и так быть не должно. (Намджун понимает, но почему-то всё равно продолжает надеяться.)